Пират ее величества. Как Фрэнсис Дрейк помог Елизавете I создать Британскую империю

Из всех встреченных в путешествии существ его больше всего восхищали летучие рыбы: «Величиной они подобны средней сардине и имеют два лишних плавника, идущие от плеча до кончика хвоста, а длиной, шириной и формой напоминающие крыло ласточки. С помощью этих крыльев из прозрачной перепонки, натянутой между тонкими стержнями, рыба летает по воздуху, как любая пернатая птица». Ни одна другая рыба не была «столь свободна от природной скверны и не могла сравниться с ними в полезности и чистоте. Причина этого, как я полагаю, состоит в постоянном упражнении в воде и воздухе, ибо в море этих рыб обычно преследуют стаи дельфинов. Имея таких могучих и прожорливых врагов, летучие рыбы вынуждены постоянно совершенствовать свое умение подниматься в воздух, чтобы спастись от вездесущей опасности». Скоростью и высотой полета они не уступали голубям, и могли преодолеть по воздуху «не менее четверти мили». Им мешало лишь то, что на воздухе крылья быстро высыхали «и потому легко трескались и лопались от недостатка влаги; в этом случае рыба прекращала свое бегство и становилась добычей морских врагов». Относительно врагов небесных Флетчер замечал, что «над стаями дельфинов всегда кружит множество диковинных птиц». Он сравнивает их с ястребами, которые набрасываются на стаю куропаток «со всей жестокостью убивая множество жертв, прежде чем схватить для себя лишь одну, чем доставляют большое удовольствие своим морским друзьям, дельфинам и пеламидам, кои с великой жадностью подбирают излишки их охоты и затем ждут нового угощения».

Через некоторое время показался следующий пункт назначения: Рио-де-ла-Плата, или Серебряная река, – широкий воронкообразный эстуарий между Уругваем и Аргентиной, образованный слиянием рек Уругвай и Парана. Путешественники довольно давно обнаружили этот заполненный илом бассейн. Несколько десятков лет назад Магеллан попытался проникнуть в него, полагая, что это может оказаться тот самый пролив, который он искал, но через некоторое время понял, что это морской тупик, и отступил. Но для менее проницательного мореплавателя в поисках безопасного прохода местность выглядела весьма заманчиво. «Здешние места отличаются умеренным и приятным климатом, – писал Флетчер, – и весьма красивы и приятны на вид». Единственной любопытной особенностью этих мест оказались огромные следы, хотя вокруг нигде не было видно людей. Англичане заподозрили, что за ними следят таинственные «люди огромного роста». Возможно, это были патагонские великаны, с которыми когда-то встречался Магеллан (разгадка их гигантского роста, как выяснилось позднее, заключалась всего лишь в том, что эти люди носили очень большие башмаки).

Англичане обследовали залив Монтевидео, первоначально носивший имя Баия-де-ла-Канделария, где корабли смогли бросить якорь среди крошечных островов. На скалистых выступах нежились на солнце тюлени. Моряки на цыпочках подбирались к тюленям и убивали их ударом дубинки по носу. Мясо молодых тюленей было приятным на вкус, кроме того, они давали полезный смягчающий жир, а из толстой тюленьей шкуры можно было сделать накидку, защищающую от холода и непогоды.

Но тюлени быстро научились обороняться. Заметив опасность, они начинали энергично работать задними конечностями, забрасывая своих противников камнями, и быстро скрывались в воде вместе с детенышами, крепко державшимися за спины взрослых.

Выйдя на сушу, люди «наткнулись на очень редкое и странное растение, у которого был всего один лист». Оно имело довольно своеобразный вид: «Одна сторона листа зеленая и вся в белых пятнышках, словно жабье брюшко, другая совершенно зеленая, подернута каким-то беловатым мелким пухом и усеяна тонкими ядовитыми колючками». Это была опунция, или колючая груша, растение семейства кактусовых с характерными ярко-красными или желтыми цветами, достигающее в высоту около 45 см. Бросившись собирать ее сладкие плоды, моряки обнаружили, что иголки кактуса впиваются в одежду, и их невозможно вытащить. «Соприкасаясь с телом, они передают свой яд в поры кожи и производят там самое гнусное действие, вызывая воспаленные красные волдыри, нестерпимый зуд и жжение». Многие члены команды «сильно пострадали, поскольку старались набрать побольше этих вкусных плодов с собой на корабль и клали их за пазуху, набивали ими карманы, а некоторые складывали их в шляпы. Но нет худа без добра, ибо эти плоды оказались весьма благотворными». Однако, замечает Флетчер, «лиственный сок [этого растения] весьма ядовит» – настолько, что местные жители смазывают им свои стрелы.

Все это время флот двигался более или менее на юг, стараясь держаться дальше от берега и его обитателей. 12 мая корабли бросили якорь у мыса. На следующий день Дрейк решил самостоятельно отправиться на разведку. Он сел в лодку, взял весла и поплыл в бухту, к вящему ужасу Флетчера, который считал, что такие рискованные предприятия лучше оставить другим. Когда маленькое судно Дрейка приблизилось к земле, на берегу появился человек, «казавшийся очень любезным, который пел и танцевал под звуки зажатой в руке погремушки», и пригласил Дрейка сойти на берег.

Дрейк так и поступил бы, если бы погода вдруг не переменилась. Неожиданно спустился туман, и разразилась «сильнейшая буря». Дрейка отнесло в сторону на три лиги (лига составляет около 5 км), и он с трудом вернулся на флагман, где в это время за главного оставался его заклятый соперник Томас Даути, пока еще сохранявший верность капитан-генералу, хотя тот уже считал его колдуном и один раз даже изгнал на пинас. Сам Дрейк не пострадал, но «другие наши корабли, – писал Флетчер, – были так расстроены внезапным жестоким штормом, что им пришлось ради собственной безопасности поспешно выйти в море».

На следующий день, когда небо расчистилось, Дрейк снова попытался сойти на землю. Он зажег костры, чтобы подать остальным кораблям сигнал собраться у берега. Все они так и сделали, за исключением «Лебедя», который, по словам Флетчера, «был потерян давным-давно», и «Мэри», которую пока не нашли.

Сразу после успешной высадки на берег люди Дрейка обнаружили кое-что новое: «великое множество страусов, в количестве по крайней мере пятидесяти голов». Ноги этих птиц «по величине равнялись солидному бараньему окороку». Если быть точнее, английские мореплаватели, скорее всего, встретились с другой крупной нелетающей птицей, похожей на страуса – нанду. Нанду отличаются таким же высоким ростом (рост самца составляет около 2 м), весят до 200 кг, имеют серовато-коричневое оперение, очень длинную шею и всего три пальца на ногах, что для птиц редкость. На бегу нанду расправляют крылья, словно складные паруса, чтобы сохранять равновесие и придать себе дополнительный импульс.

Флетчер с удивлением наблюдал за этими большими неуклюжими существами. «Они совершенно не умеют летать, но столь быстро бегают, делая широкие шаги, что человек никоим образом не может за ними угнаться». К ним трудно было даже подойти на расстояние выстрела. Страусы разбежались, но местные жители, явившиеся вместо них, «весьма радовались нашему появлению, и нашей дружбе, и тому, что мы не причинили им никакого вреда». Великаны отличались кротким нравом, «и показали себя не только безобидными, но и весьма готовыми сделать нам добро и доставить удовольствие. Поистине, они проявили к нам больше доброты, чем сделали бы многие христиане, и даже больше, чем я сам встречал среди многих моих братьев по служению в церкви Божией и в собственной стране». При виде измученных долгим плаванием моряков они «прониклись к нам жалостью, ибо мы были жестоко потрепаны непогодой и пережили множество ужасных опасностей, а потому они весьма усердно старались нас облагодетельствовать и со всей поспешностью приносили нам все съестные припасы, какие только водились в их стране, и потчевали нас самым добрым и дружелюбным образом, почитая за счастье, что могли доставить нам какое-либо удовольствие». Патагонцы радушно угощали своих гостей мясом страусов, «которые на их земле водились в изобилии». Англичане с удовольствием лакомились страусиными ногами, «величиной превосходящими самые большие бараньи окорока из провинции Перу, и по вкусу не уступающими мясу благородного оленя». Больше ничего съедобного в страусе не было – все остальное составляли «кожа и кости, коих меньше, чем даже у воробья».

Однако в окрестностях не нашлось необходимого дерева и воды, и 15 мая флот в поисках этих жизненно необходимых припасов поднял паруса и отправился дальше на юг и запад.

18 мая они снова сошли на берег уже в другой бухте, где 15 дней ожидали появления пропавших кораблей. За это время люди, отправленные на поиски припасов для следующего этапа путешествия, наткнулись на «запасы продовольствия, которого хватило бы для королевской армии»: им удалось «отыскать бесконечное множество птиц и птичьих яиц». На месте гнездовья сидящие птицы покрывали землю сплошным ковром, так что людям некуда было ступить. Но даже увидев и услышав приближающихся людей, птицы не спешили сниматься с места. «Нам приходилось дубинками и кинжалами убивать их, чтобы расчистить себе путь, однако с приближением ночи птиц становилось все больше. Их было так много, что каждая третья птица не могла найти себе места для отдыха и, нимало не смущаясь, без всякого страха стремилась сесть нам на голову, на плечи, на руки и прочие места». Птицы душили англичан перьями и царапали когтями. «Нам пришлось голыми руками отрывать их от себя, и мы бросали и резали их, пока совсем не выбились из сил, и все же не смогли их победить». Смелость этих существ удивила моряков. Странная это была земля – обиталище миролюбивых великанов и опасных птиц.

К всеобщему облегчению, «Лебедь», пропавший без вести после отбытия из Рио-де-ла-Плата, снова появился. Но Дрейк не собирался выпускать его в дальнейшее плавание. Ранее этим кораблем командовал Даути, а это означало, что под его влиянием «Лебедь» мог превратиться в источник мятежа, колдовства и других неприятностей. Поэтому Дрейк приказал разобрать судно на доски, сохранив железные кованые детали и другие припасы, которые могли пригодиться другим кораблям флота. Впрочем, это не отвечало на вопрос, что делать с провокатором Даути. Дрейку ничего не оставалось, как снова перевести его, на сей раз на флагман, чтобы лучше за ним присматривать.

Будущий мятежник пытался настроить своих товарищей по плаванию против Дрейка, рассказывая им, что именно ему генерал обязан своим положением, что он имеет особое влияние на Дрейка и даже знает некоторые секреты его жизни. Закончив плести эту ложь, он попытался убедить товарища – моряка Джона Честера – взять в руки оружие и, перерезав столько глоток, сколько будет необходимо, захватить корабль. Другой участник экспедиции – Джон Сараколд – позже свидетельствовал, что Даути подстрекал Дрейка разобраться с потенциальными мятежниками так же, как это сделал Магеллан, – «повесить их всех, чтобы подать хороший пример остальным». Даути, напротив, утверждал, что авторитет Дрейка «совсем не таков, как у Магеллана. Я знаю пределы его власти не хуже, чем он сам. Что касается повешения, то это смерть для собак, а не для людей». Возможно, Дрейк не обладал правом распоряжаться жизнью и смертью, как Магеллан, но у него все же были широкие полномочия карать и миловать – сама Елизавета I вручила ему их, сказав: «Мы будем считать, что тот, кто наносит удар вам, Дрейк, наносит удар и нам». Эти слова постоянно звучали у Дрейка в голове.

Сравнение с Магелланом преследовало Дрейка, а Даути не оставлял свои провокации. Он уговаривал Дрейка отказаться от идеи дойти до Тихого океана, утверждая, что это слишком опасно и наверняка закончится их общей гибелью. Дрейк, по его словам, рисковал их жизнями без всякой причины. Лучше ограничиться грабежами и набегами в водах Атлантики. Но в этом случае Дрейку пришлось бы отказаться от Островов пряностей и от славы. В конце концов его терпение лопнуло. Джон Кук, еще один участник и летописец этого похода, сообщает: «Генерал не только ударил его [Даути], но и приказал привязать к мачте».

После унизительного наказания Даути отправили на «Христофора» – одна мысль об этом приводила его в ужас, поскольку он был уверен, что Сараколд и остальные будут ему мстить. Дрейк, равнодушный к этим переживаниям, скомандовал спустить шлюпку, чтобы перевезти его на ожидающий корабль. Но тут дело приняло неожиданный оборот. Шкипер «Пеликана» Каттил затеял яростный спор с Дрейком, а после сошел на берег, крича на ходу, что предпочтет провести остаток жизни среди людоедов, чем будет участвовать в заговоре с целью обвинить Даути. Но когда корабль Дрейка приготовился отплывать, Каттил на берегу выстрелил из ружья, что было истолковано Дрейком как призыв о помощи или сигнал сдачи. Дрейк отправил за ним шлюпку и, как только он оказался на борту, снялся с якоря.

После того как с этим разобрались, погода резко испортилась, и налетевшая буря оторвала «Христофора», на котором находился Даути, от остальных кораблей. Следующие три дня Дрейк потратил на поиски. В конце концов ему удалось найти корабль, но с тех пор, как заметил Кук, Дрейк начал винить Даути во всех дурных переменах погоды. К тому времени генерал твердо убедился, что тот занимается колдовством. Дрейк поднялся на борт «Элизабет», собрал команду и сообщил им, что крайне недоволен Даути, которого он назвал «колдуном, подстрекателем и вообще человеком дурным и развращенным». Младший брат Томаса Даути, Джон, по его словам, был не лучше – «ведьмак и отравитель… Не могу сказать вам, откуда он взялся, но думаю, от самого дьявола». Он предупредил всех людей на «Элизабет», чтобы они не разговаривали с братьями Даути. В противном случае он будет считать и их своими врагами. Если они выполнят его просьбу, Дрейк пообещал нагрузить на их корабли столько золота, сколько они смогут унести, и выхлопотать самому скромному юнге дворянское звание. Если же они ослушаются, то могут не ждать ничего хорошего. Сразу после этого он отправил братьев Даути на «Элизабет», предупредив их, чтобы они под страхом смерти не смели произносить заклинания. Ему удалось на время изолировать братьев, однако они по-прежнему представляли серьезную опасность.

Исчезновение «Христофора» поставило перед Дрейком еще один насущный вопрос. Он пришел к выводу, что в случившемся непосредственно виноват Томас Даути, которого он отныне всерьез считал «колдуном и заклинателем». Мысль о том, что плаванию могут помешать колдовские козни, на самом деле не так странна, как может показаться. Елизаветинцы искренне верили в существование оккультных сил, способных принести в повседневную жизнь беспорядок и хаос. Почти никто не сомневался в реальности дьявола, и все знали, что ведьмы или колдуны – это люди, которые заключили сделку с дьяволом и отказались от спасения души в обмен на сверхъестественные способности.

Со временем репутация ведьм и колдунов становилась все более зловещей. Когда-то давным-давно считалось, что ведьмы бывают не только плохими, но и хорошими. Они готовили домашние лекарства от разных болезней, читали заклинания, время от времени делали предсказания и могли действовать на благо людям. Но в XIV в. в умах людей утвердилась мысль, что именно ведьмы повинны в ужасной чуме, «Черной смерти», которая выкосила почти половину населения Европы. Стремясь искоренить зло, христиане в Шотландии, в Англии и на континенте начали охоту на ведьм. В елизаветинской Англии считалось, что ведьмам помогают животные-фамилиары – например, черная кошка, жаба или даже птица. Когда люди или домашний скот умирали от болезней, когда гибли урожаи, горели дома, а у хозяек скисал суп или молоко, во всем этом винили ведьм. С колдовством было связано множество суеверий. Считалось, что рассыпанная соль приносит несчастье (соль стоила дорого). Пройти под лестницей значило навлечь на себя беду (лестница была похожа на виселицу). Если один человек чихал, другие тут же говорили «Господи благослови», чтобы дьявол не залетел ему в рот. Чтобы обнаружить ведьму, придумывали ужасные испытания. Например, обвиняемую (в ведьмовстве чаще всего подозревали именно женщин) могли привязать к табурету или просто связать и бросить в воду. Если она тонула, суд объявлял, что она невинна. Если ей удавалось выплыть, это значило, что она ведьма и ее следует казнить. В колдовстве могли обвинить любого, кто впал в немилость у высокопоставленных особ, как это случилось в свое время с Анной Болейн, злополучной матерью Елизаветы.

Примечания