Мистические истории из красной папки
Подняв глаза, я увидел, что навстречу мне со стороны тоннеля движется молодой высокий негр в светлом летнем костюме.
Что ж, встретить представителя темнокожей расы на питерской улице – не в диковинку. А по такой «африканской» жаре в этом чудилась даже некая символика.
Удивительно было другое.
Слишком уж неожиданно он появился. Будто материализовался из воздуха. Через тоннель он не проходил, это точно. Иначе я давно приметил бы его.
За шаг до меня он остановился и вежливо поздоровался.
Кивнув в ответ, я поинтересовался у парня:
– Ну и как Северная Пальмира, припекает?
В ответ он вскинул большой палец и на вполне сносном русском осведомился, той ли дорогой идет к метро.
Я объяснил ему, где надо свернуть.
Он поблагодарил и двинулся дальше.
Тигель, вдруг понял я! Сегодня наш мегаполис следует уподобить огромному тиглю, этакой гигантской плавильне.
Повернувшись, чтобы продолжить путь, я вдруг увидел рядом с собой трех молодых негров в джинсах и просторных цветастых рубахах. Они оживленно о чем-то спорили, энергично размахивая руками.
Но ведь еще две-три секунды назад их не было на улице! Подобно фантомам, они тоже возникли из ниоткуда!
Парни прошли мимо, будто и не заметив меня.
Я посмотрел им вслед, и меня охватило предчувствие, что сейчас произойдет нечто невероятное, небывалое, экстраординарное. Вот сейчас, через мгновенье…
И точно, я вдруг обнаружил, что нахожусь внутри пестрой, шумной, говорливой толпы африканцев! Молодые мужчины и женщины всех оттенков темной кожи – от эбонитового до бледно-сиреневого, все курчавые; одни в строгих деловых костюмах, другие в теннисках и джинсах, третьи в ярких национальных одеждах заполнили уже весь тротуар и продолжали прибывать невесть откуда!
А где-то поблизости выбивал приглушенную дробь тамтам…
Уж не стал ли я жертвой галлюцинаций, спровоцированных неистовой солнечной активностью?
Но нет, вокруг меня были не фантомы, а живые люди. Я различал капельки пота на лицах. Похоже, африканцам тоже не сладко в такую жару. Среди девушек было немало хорошеньких. Их неподражаемая природная грация говорила сама за себя. Одни носили короткую прическу, другие, напротив, щеголяли множеством тоненьких, искусно заплетенных косичек…
Из толпы меня не то чтобы не замечали, но определенно не удивлялись моему присутствию, хотя сейчас я был единственным «бледнолицым братом» в этой среде.
А над Обводным каналом, над Варшавским мостом вибрировало и переливалось горячее марево, размывая контуры прилегающих зданий, придавая им нездешний облик.
Мне чудились дворцы в мавританском стиле, пальмы, барханы, верблюды… Всё громче звучал тамтам… По дороге промчался красный автомобиль спортивного типа с откинутым верхом. За рулем сидела блондинка шоколадного цвета, а с заднего сидения на меня таращился крупный зеленый крокодил…
Да что же это происходит?!
Мне внезапно вспомнился роман американского фантаста Джека Финнея «Меж двух времен», читаный еще в юности.
Там главный персонаж переносится в другую эпоху не в результате какого-либо уникального научного проекта, не с помощью пресловутой «машины времени», а исключительно усилием воли, «вживанием» в определенные обстоятельства.
Может, и со мной случилось нечто подобное? Может, я тоже перенесся, только не во времени, а в пространстве? Телепортировался в один из уголков «черного континента»? Или же, напротив, этот уголок чудесным образом сам перенесся сюда, к нам в Питер?
Эту сумасшедшую мысль тут же подкрепило еще одно воспоминание.
За несколько лет до этого, тоже летом, в августе, здесь же, в районе Балтийского вокзала, я уже переживал состояние «стрессового переноса».
Хорошо помню, как в тот день я шел к вокзалу от улицы Циолковского.
Когда открылся вид на печально известную улицу Шкапина, я, признаюсь, испытал шок. Ибо там шла война! Окна в домах были крест-накрест заклеены бумагой, повсюду громоздились кучи мусора и битого кирпича, а между «ежами» из сваренных рельсов перебегали автоматчики в гитлеровской форме. Да как же такое возможно?!
Впрочем, в тот раз всё быстро разъяснилось.
На Шкапина немецкие киношники снимали эпизоды фильма «Бункер» о последних днях Третьего рейха. В своей благополучной Европе подходящего городского пейзажа для военных сцен они не нашли, а в Северной Пальмире – пожалуйста!
Они-то и создали масштабные уличные декорации, пригласили в массовку несколько тысяч статистов.
Да, но сейчас-то, на Обводном канале, никакого кино не снималось!
Едва я вошел в пешеходный тоннель, куда не проникало коварное солнечное излучение, как «чары» начали рассеиваться. Слева от тоннеля располагался вход в дворик здания, откуда, собственно, и вытекала толпа. Там же красовался рекламный щит с объявлением, извещавшим о собрании землячества.
Итак, это было традиционное мероприятие, момент окончания которого чудесным образом совпал с определенной фазой моего маршрута. Дворик сам по себе узковат, притом, что обзору препятствовала высоченная заводская ограда. Оттого и создавалась иллюзия, будто народ возникает из ниоткуда. Звуки, похожие на дробь тамтама, могли доноситься из расположенной неподалеку автомастерской. Пальмы и барханы – оптический обман. Ну, а зеленый крокодил в красном автомобиле был, надо полагать, надувным, резиновым, и мчался, очевидно, со своей белой, но дочерна загоревшей хозяйкой к какому-нибудь водоему…
Всё находило свое реальное, логичное объяснение. Как и прежде, с «войной» на улице Шкапина.
Но всё ли?
А как же предчувствие того, что вот-вот свершится нечто необычное?
И вообще, не слишком ли много сошлось совпадений?
Такое впечатление, что кто-то направлял события по заранее подготовленному сценарию.
Но зачем, с какой целью?
Я и поныне не могу избавиться от ощущения, что на какое-то неуловимое мгновение передо мной открылась дверца на ту «кухню», где таинственный «повар» стряпает разного рода парадоксы.
Открылась и снова захлопнулась.
Когда я смотрю фильмы Хичкока...
Всякий раз, когда я смотрю фильмы Альфреда Хичкока, классика жанра «триллер», мне кажется, что я соприкасаюсь с истоками творческого воображения. Полусвет, полутьма, в которой появляются и пропадают смутные образы, звучат таинственные голоса, слова, ушедшие в небытие, вновь обретают смысл, освобождаясь от ненужной шелухи, всплывают, находят четкое выражение мысли и уходят в глубину души. И я ,затаив дыхание, оглядываюсь по сторонам.
Постепенно волнение утихает. Я готов признаться, что за пределами нашего воображения, существует целый мир, сложный мир. Он полон неуловимых теней, изменчивых образов, загадок и тайн. Тайны эти напоминают тьму: пока глаза не привыкнут – не различаешь ничего. Род человеческий, склонный слишком много воображать о себе, называя свое существование – Жизнью. Напротив, имя ему – Неизвестность. Ее недоступные взгляду разведчики снуют повсюду, невзирая ни на какие преграды, измышленные человеческим разумом, они являются, когда хотят, заставляя нас затаить дыхание, и с придирчивостью ювелира изучают законы и правила нашего внутреннего мира, его формирования, наши успехи и недостатки. Полученные сведения направляют в свой мир. Если эти сведения доказывают узость исследованного мира, слабость жизненных возможностей, «разведчики» любым способом исчезают. Если же получается наоборот, очень скоро, одна за другой, приплывают формы жизни, приспособленные к условиям царства Неизвестности. Одолев встреченные на пути препятствия, слившись с коренными элементами, они исчезают. В результате нам является видение еще не существующей жизни.
Таким образом и Хичкок входил в пустоту моей жизни. Поначалу – сомнение, удивление , изумление. А затем повергало меня в панику! Думать, искать, сравнивать. Искать ответы на вечные вопросы – вот к чему она призывает меня!
- Что такое жизнь?
- Вы что-то сказали?
- Не слышу - сказал я кому-то , сидящему рядом со мной.
В такое положение я попадал не раз – во мне живет чувство Надзора. Это чувство просыпается на улице и дома, на службе или, как сейчас в кинолектории Дома Знаний – повсюду, как верная собака, оно со мной.
В школе, подростком, я почувствовал его как некую способность. Если учитель вдруг велит встать и повторить последние сказанные им слова – я-то справлюсь, пострадает сидящий рядом одноклассник, с которым мы перешептывались.
Вот и сейчасв темном углу я мысленно сочиняя эссе о Хичкокеи в то же время не упускаю ни одного кадрани одного мига событий, происходящих на экранеЯ видел невидимоеугадывал Вот она раздевается, обнаженная входит в ванную комнату Через отверстие в стене соседней комнаты за ей наблюдает хищный взгляд Вот она уже скупалась и вдруг словно лань, увидевшая волкаона в ужасе. Вот из-за занавески показывается человек-призрак. Сверкнул нож в поднятой руке убийцы! Пронзительный вопль-стон – как гвоздь входит в дерево, бьет по нервам.
Ладно, пусть события продолжаются. Во что это, почему? Глаз, подглядывающий в щельрука , поднявшая нож.
Исчезающее чувство Времени и Равновесия – что это? Пустота? Если неясность сменится определенностьюесли пустоту ничем нельзя наполнить, само воображение на обратиться в пустоту?
Когда выхожу, наконец, на улицу, чувство такое словно побывал в морге. Жадно дышу по осеннему свежим воздухом. Городские шумы, птичье чириканье ласкают слух. Кажется жизнь стала инойобрела новое очарование
Почти год я мечтал написать эссе о Хичкоке. И вот в течение двух часов я мысленно уже написал. Поверил в себя. Я рад безмерно. Хочется поделиться с кем-нибудь своей уверенностью. Эссе будет, оно получиться.
Мой друг, работающий в редакции газеты, живет не слишком далеко от меня. Иду к нему. По сути повторяю мысленно страницы моего будущего труда.
Вхожу, а мой корифан сидит в позе роденовского «Мыслителя». На столе перед ним беспорядочно рассыпаны листки рукописи. Увидев меня, он просиял. Вскочил с места, кинулся обнимать, приветствовать.
- Заходи, заходи! Легок на помине, о тебе я как раз и думал, друг!
Поспрашивали, как дела Я устроился на стуле рядом.
- Ну, все в порядке? Вижу, муза вдохновения к тебе явилась, а?
- Не спрашивай, сам все скажу! – он е мог сдержать радость. – Что там муза, тут дело почудесней.
- Ну и ну? – я был заинтересован. Но в душе царапало желание побыстрее рассказать, как у меня сложилось эссе.
- Что тут сказать? Усталость сморила, два часа назад я сидел, подремывал. Сон не сон, явь не явьтемнота. И вдруг передо мной – огромный киноэкран.
Я засмеялся.
- Вот оно как! Интересно.
- На экран идет фильм. Одна шикарная чмара хапнула у себя на работе изрядную сумма и порвала когти из городаСначала
И он начал рассказывать0 со всеми подробностями, только что увиденный мною фильм «Психо» - страстно, увлеченно. Я был ошарашен – еще бы! Он говорил все то, что я собирался ему рассказать! Сердце отчего-то встревожилось.
- Это все ладно, но представляете, братан, в течение двухчасового « зрелища» в моем мозгу родились мысли, которые прежде никогда не появлялисьчужие мысли! Они копились, множились. Они украли мой покой! Сначала разбросанные, как табун диких коней в степи, постепенно собирались воедино. Выражения, фразы так и сыпались! От них исходило дыхание другой жизни. Я же, со своей репортерской страстью, вон на тех листках все записал. Потом вдруг мой мозг освободился, опустел. Я стал перечитывать свои записи и глазам не поверил – получилось прекрасно, а как это получилось, не могу понять. Веришь нет – вспомнил о тебе. Подумал. « Мой приятель – любитель таких вот явлений». Собирался отправился к тебе, а тут ты сам явился!
- Ну-ка, ну-ка, - сказал я нетерпеливо, - читайте, что там у вас получиться? Читайте
Он собрал разбросанные листки, сложил по порядку.
Глубоко вздохнул и начал читать:
- Эссе о Хичкоке. Каждый раз, когда я смотрю фильмы Хичкока.
Рай поэтов
Над вымыслом слезами обольюсь.
А. С. Пушкин
Но я люблю – за что, не знаю сам
М. Ю. Лермонтов
Школьная подруга моей жены, библиотекарь Яна Игоревна,привезла из Петербурга помятую густо исписанную тетрадку,которую подняла во дворе возле мусорных баков. «Кто-то выбросил, –объяснила она. – Мне показалось – избавились напрасно. Я не всё поняла,здесь о стихах, о поэтах, в каком-то странном лабиринте. Но тот,кто написал, человек интересный, из прошлого века – значит, история,а историю нужно беречь. Посмотри, может быть, ошиблась» Не откладывая в долгий ящик, находку Яны Игоревны я прочитал и решил вынести на беспристрастный суд читателей.
Мне по жизни страшно везло. Даже предположить невозможно: простого шоферюгу, который даже десятилетку не закончил, приняли в Союз писателей! На съезде творческой молодёжи я всего-навсего прочитал стихи, посвящённые друзьям по армейской службе, да спел под гитару несколько песен собственного сочинения. Меня, впрочем, охотно печатала молодёжная газета, это, наверное, добавило шансов. Вот и результат – представляете, я не кто-нибудь, а профессиональный писатель! Мне на радостях в качестве премии вручили путёвку в санаторий – отдыхай и вдохновляй своим творчеством тружеников города и села. И опять удача – близко знакомлюсь с красавицей из Ленинграда,с помпой переезжаю в знаменитый исторический центр. Хожу по улицам, площадям, стараюсь вживую представить ушедшую быль. В один из редких солнечных дней добрался до Литейного; после экскурсии на Мойку, 12, к Пушкину, захотелось посетить Дом Николая Алексеевича Некрасова, которого, скажу откровенно, почитал особенно. В голове навязчиво закрутилось: «Отец, слышь, рубит, а я отвожу» Ладно, рубим дальше.
На Литейном, до музейной квартиры немного осталось, вдруг вижу перед собой высоченное сооружение в виде бутылки. На этикетке засверкали буквы – «Литературный лабиринт». Чуть пониже вывеска:
Не обидься. Ты пока не Пушкин.
Не Толстой. Не Шолохов пока.
Размышляю: а чего, собственно, обижаться? Всё абсолютно правильно.Но почему – пока? Второго ни Пушкина, ни Толстого, ни Шолохова не будет Следующая вывеска заставила задуматься:
Кто хоть раз назвал себя поэтом,
Тот всю жизнь в долгу перед людьми.
Странно. Сам себя я никогда не называл поэтом, называли другиеО каком долге идёт речь? По-моему, долг один-единственный – хорошо пиши
– Интересуетесь? – прозвучал за моей спиной красивый баритон.– Великолепный аттракцион – «Пойдёшь – не вернёшься». Если начал сочинять – всё, ты погиб. Но для тех, кто возвращается, – вселенский приз: полное собрание сочинений! На все века.
– У меня всего две тетрадки, – смущённо говорю я и во все глаза смотрю на человека, наряженного под Александра Сергеевича: чёрный цилиндр, волнистая накидка, прогулочная трость Даже знаменитые бакенбарды! Но это, увы, не Пушкин.
– Ну так что? – спрашивает наряженный. – Полезешь в бутылку?Рискнёшь?
Я, да не рискну?! Где наша не пропадала! И собрание сочинений будет!..
– До скорой встречи! – бросаю тому, кто в цилиндре, и берусь за холодные металлические перекладины – предо мной лестница в несколько этажей. Усердно работаю ногами, карабкаюсь, а ступеньки налезают,не хотят заканчиваться Зверски устал, на секунду замер – и опять,уже с трудом, поднимаю онемевшие конечности. Наконец, ухватился за край горлышка, нырнул с головой. Чувствую – лечу, переворачиваюсь,вот-вот смертельно шлёпнусь. Даже не поверил, когда туфли упёрлись в дощатый пол и в полутьме я разглядел просторное кресло, а в нём миловидную женщину со спицами в руках и пушистым вязанием.
«Дежурная», – догадался я.
Она спрашивает:
– Стихи? Проза? Драматургия?
– Стихи, – робко отвечаю я.
– Тогда направо.
С левой стороны хлынул то ли плач, то ли стон – громкие голоса восторга и рыдания.
– Не обращайте внимания, – поспешила объяснить дежурная. –Законная радость. Капитана третьего ранга приняли в Союз. – Спицы призывно сверкают, просятся в стихи. – Идите же! Советую начать с «Детской комнаты». Дверь открыта. Слышите, как работают мастера?
Бегом направляюсь к распахнутой двери, из которой дискантом вылетает вопрос: «Что же получается?» Следом сразу же, мощным хором,– ответ: «Лягушка лягается!» Хочу рассмотреть лица – не могу, вся толчея обращена ко мне затылками – в кепочках и без – так сказать, причёски с обратной стороны. Кто-то говорит (я не вижу): «А сейчас послушаем стихи в авторском исполнении. Прошу!» Негромкий хрипловатый голос заговорил:
Трясёт Антон антоновку,
Серёжка-друг вздыхает:
– Ну почему серёжевки
На свете не бывает!
Грянули аплодисменты. Опять взвивается невидимый дискант:«Это не всё! Творческое волшебство только начинается. Что мы знаем о домашних помощниках? Мягкие, лёгкие, удобные, незаменимые!.. А если их наденет директор школы? Для ребёнка – это что-то невероятное.Разве директор школы ходит в домашних тапках? Давайте стихи!» В тишине вкрадчиво зашаркали слова: "Я видел директора в тапочках!/Он тряс во дворе половик."
Детям и детским писателям это познавательно, интересно, а я заскучал. Дружные рукоплескания оставил позади и двинулся дальше.Над головой, на немыслимой высоте, зияет отверстие, через которое проник в таинственный, запретный для рядовых обывателей мир.Отверстие отсвечивает желтизной, напоминает луну, но сосредоточиться на сравнении не позволяет вывеска над входом – «Литературная роща».То, что надо! Осторожно заглядываю. Помещение забито до отказа,не протиснуться. Впереди, вероятно на помосте, высокая красивая поэтесса напевно читает:
Весна развенчивает мысль о чистоте:
Собачьи метки на газоне вместо снега
Восторженные аплодисменты благодарят необычайно зоркого автора,а я наивно соображаю: сколько должно быть меток, если не видно снега?Даже повеяло неприятным дворовым запахом.
На постамент восходит поэт в тёмно-зелёной гимнастёрке, грустно произносит каждое слово; в память беспрепятственно вливаются весенние образы: "Март ручьи распустил, как тесёмки кальсон,/И в исподнем пошёл по дворам"
Гениально! Март без штанов, в одних кальсонах, шлёпает по весенним лужам Но где же стихи о человеке, о его жизненных делах и думах?Пойду поищу. В коридоре заметил вывеску – «Актуальные раздумья». В обширной комнате тоже не пропихнуться, но можно услышать, что-то разглядеть. А что разглядывать: поэты – обыкновенные люди: высокие и низкие, толстые и худые, лысые и кудрявые Мне без разницы.Воспринимаю только слова, только рифмы. И сразу же, на ловца и зверь бежит: И думалось – зачем плывём, куда? Новый, решительный голос сбоку добавил пищу для размышлений:
Зарифмую нашу боль,
Брошу на продажу,
Арлекин я, не король –
Разгуляюсь в раже.
Арлекина сменила задумчивая поэтесса:"О прошлом писать не хочу,/О завтрашнем дне – не умею"
Честно скажу – такая нахлынула тоска, ложись и помирай. А я человек– открытый всем ветрам, нет ли чего-нибудь веселее? Опять – в коридоре,под вывеской – «Не в бровь, а в глаз». Протискиваюсь, прислушиваюсь.
Посыпались находки:
Разматюжно и нелепо
Пляшут люди у пивточки
Следующий автор, судя по овациям, более находчивый: "Очень долго снимаешь ты платье!../Двадцать лет!.."
Потянуло запахом алкоголя, как же без него:" Виноградную аллею дегустирую в стихе"
А вот и наблюдение на пустом месте:
Мы встретились – и ничего
Мы разошлись – и ничего
Решительно направляюсь к дежурной. Спицы мелькают, а внимательные глаза устремлены на меня. «Спасибо, – говорю, – за радушный приём. Нельзя ли вернуться? Хотелось бы навестить квартиру Некрасова». – «Не торопитесь, к Некрасову всегда успеете. Вы же не заглянули к самым-самым! Не полюбовались «Поэтическим жемчугом»,не побывали на Олимпе! Нехорошо».
Я устыдился, пройти мимо настоящего жемчуга – в самом деле нехорошо, как бы потом не пожалеть. Заглядываю в переполненный зал (это уже не комната!) и замираю от бешеной находки: "Пень в небо раскорячил корни"
Не успел отдышаться, как следует осмыслить, слышу – градом летят в меня сердцебойные снаряды:
Чревочёсы, мракомесы, поедатели белил,
Горбуны, строфокамилы, струг с персидскою княжной
Будь я проклят, если с вами хоть когда-нибудь делил
Это лето, это небо, этот жребий раздвижной...
Ух, как шарахнуло! Не понял только про персидскую княжну и раздвижной жребий Едва очухался, ударили по мне снаряды меньшей убойной силы: "И каждая собака задней лапой/Нам честь отдаёт у каждого угла!"
Следом загадочно звучит мужской голос: "Саксофон, похожий на безгрудую сирену./Какая же сирена без груди?"
Боевой женский подголосок старается увести от «мужской» темы: "Струится, вихрится, блудится сама,/Кудрится она, егозится зима."
Завершает мощным ударом всё-таки мужчина:" Индюк соплями изошёл"
Всё, с меня хватит. Это, наверное, мастерство высочайшего уровня,но как применить к себе? Если начну «кудриться», меня не поймут
Пулей вылетаю к дежурной. Она, не переставая вязать, удивляется моему нетерпению. «Нельзя же так! Вы собираетесь на вершину, но даже подножия не одолели! Оглянитесь, что там написано? «Даёшь Олимп!»
Конечно же, возвращаюсь. Конечно же, согласен: нельзя игнорировать современную классику, меня засмеют.
Олимпийский зал тоже под завязку – яблоку негде упасть. Кто-то на сцене выступает – тихо, вкрадчиво:
Есть памятник в Таврическом саду
Есенин здесь таинственный и нежный
Радуюсь – это действительно классика. Даже памятник может глубоко растрогать:
И хочется Серёгу мне обнять,
С ним водки выпить чарочку-другую
Верно, чарочкой с великим и начинается великое, настоящее творчество Из зала поднимается на сцену другой счастливый поэт,звучит поистине сложное словотворчество: "Лысый пёс поведёт против нас/Королей, офицеров и пешек"
Стараюсь понять: лысый – о собаке? (Лысых собак не видел.) Поведёт – против кого? Как совместить лысую собаку и шахматы? Однако размышлять некогда. Следующий поэт рассуждает о жизни – как то загадочно, лёжа на диване: "И жизнь мне кажется, когда встаю с дивана,/Улиткой с рожками и вытекшей к тому ж"
Страшно представить – вытекшая жизнь. Что осталось – пустая раковина? Мучительно соображаю Не заметил, как по ступенькам поднялся новый автор и совсем уж загадочно, не по-русски заговорил:"Мой – дитя./Мой – не мать./Мой – не жизнь"
Теперь-то можно закругляться. Впечатлений – выше крыши. Думаю о спасительной луне на недостигаемом небосклоне, выскальзываю в коридор. Откуда-то из глубины донеслись стоны, неуверенные крики о помощи. Что случилось? Бегу! Чем могу – помогу! Но немедленной помощи не потребовалась: в пустом пространстве – милая, симпатичная,невысокая женщина средних лет, прижав к груди аккуратные ладошки,страдальчески произносит: "Ко мне убийца приходил/С букетиком ромашки"
Лицо открытое, почти детское, но взгляд острый, устремлён на меня,как будто именно я приходил с криминальным букетиком. Мне стало не по себе. Как в сказке, из небытия вынырнул спаситель, заслонил басом ни в чём не повинную поэтессу: "Я сам себя травлю нещадно ядом/Искусства, равнодушного к судьбе"
Сверху невидимый женский голос прошептал: "Кто станет плакать о тебе?/И о себе никто не плачет"
Как после таких откровений сохранить хорошее настроение? У меня, к сожалению, не получается. Бегу к дежурной – буду требовать эвакуации.
А черноглазая (наконец-то разглядел!) вязальщица через сверкающие спицы опять укоряет:
– Как я с вами устала. В журнал заходили? В наш самый толстый? Так и знала – нет! Искать не надо, там, где автографы. Успехов!
Разволновался, постучал в дверь, сплошь расписанную автографами побывавших здесь авторов. Как и положено, за столом – хмурый,остролицый, много чего повидавший редактор. Сурово спрашивает:
– Что у вас?
– Не успел записать, - нашёлся, что ответить, и попросил: – Можно,прочитаю?
– Положено на бумаге. Ладно, если не очень длинное, послушаю.
Набираю полную грудь воздуха, читаю стихотворение о вечеринке парней и девушек, которые, вместо труда на молодёжных стройках,прожигают жизнь с вином и танцульками. Печальным аккордом завершаю:
А розы – розы тихо умирали
В кровавой липкой лужице вина
Редактор мрачно покачал головой и вынес вердикт:
– Собралась молодёжь – пусть веселится. Что в этом плохого? Отдыхают по-разному. Похвально, кое-что вы подметили: вино не только кровавое,но и липкое. Прочитайте что-нибудь ещё.