Девушка, не ставшая третьей. Спустя 40 лет

17

Родители не вели просветительских бесед: мама лишь декларировала, папа ни во что не вмешивался.

Готтфрид давал почитать весьма дефицитную книгу о сексе.

По сути и там ничего всерьез не объяснялось.

Написанное каким-то дозволенным медиком, пособие не учило, а устрашало, грозило геенной каждому, кто ринется в пучину внебрачного порока.

Лучше бы я эту книжицу не читал

Будучи с детства впечатлительным, я подумал, что мог заразиться венерической болезнью.

Гораздо позже один знакомый врач говорил, что если бы эти болезни были столь опасны, как о том пишут учебники, то человечество давно бы вымерло.

Сейчас я ничего такого не знал.

Подворотнички – весь пакет – у меня украли в первую же ночь сборов; до самого конца я довольствовался парой уцелевших, стирая их и переворачивая.

При этом я уже проклинал день, когда их покупал.

Я страдал и мучился от предчувствий.

Я бесконечно рассматривал свой пенис на предмет нехороших изменений.

Мочась над общим лотком в казарменном туалете, я внимательно прислушивался к своим ощущениям.

Привычный мир навис невнятной угрозой.

Однако судьба меня хранила, я ничего не подхватил.

Вернувшись со сборов, я стал скучать по Тамаре.

Это было бессмысленно: я не знал, где ее искать.

Искать следовало другую.

18

Со второй из первых женщин я познакомился, когда слушал воскресную духовую музыку в Летнем саду.

Женщину звали Лидой.

Правда, «хорошей девочкой» ее вряд ли удавалось назвать.

Лида была старше на три года, но казалась более зрелой, заматеревшей.

Приехав сюда с Украины, она где-то работала и жила в общежитии на правом берегу Невы – о чем сообщила без утайки.

Полагаю, что образования у Лиды не было, но это меня не волновало.

Я не собирался на ней жениться, я просто смотрел на ее бюст, обтянутый голубой кофточкой.

Теперь каждая женская грудь мыслилась доступной; Лидина вряд ли выходила из общего разряда.

Мы послушали вальсы, не спеша гуляя вокруг беседки со сверкающей медью.

Когда музыканты сложили трубы, мы двинулись дальше, вышли на набережную, зашагали вдоль гранитных парапетов.

Чем дольше я находился рядом с Лидой, чем глубже вдыхал аромат ее недорогих духов, тем сильнее желал повторить испытанное с Тамарой – и тем яснее понимал, что это возможно.

Но воскресенье перевалило за обед.

Электрички с Карельского перешейка пока не были переполненными, на станции «Площадь Ленина» у Финляндского вокзала еще не бурлил людской водоворот.

Мама с папой предпочитали возвращаться с дачи рано – приехать не измятыми в толпе, не спеша вымыться перед неделей.

Поэтому вести Лиду домой я не мог.

Захваченного с женщиной в постели, меня ждали все Египетские казни.

Подобного еще не случалось – но, зная своих гипердобропорядочных родителей, я не сомневался в исходе.

Все решилось само собой.

Мы дошли до Большеохтинского моста, где Лида сказала, что здесь ей надо сесть на автобус, идущий к общежитию.

Я предложил проводить.

Привычка провожать девушек – даже равнодушных одногруппниц, с кем пришлось возвращаться на одной электричке из Петергофа – вошла в кровь.

В моих словах не было прямой подоплеки.

Но легкость, с которой Лида согласилась, и недвусмысленность, с какой она теснила меня грудью в пустом автобусе, говорили, что движение идет в нужном направлении.

19

Общежитие оказалось угрюмой «точкой», окруженной сереньким сквериком.

Мы чуть-чуть посидели на ребристой скамейке, затем Лида и повела за собой.

На вахте я показал удостоверение «Международного Союза Студентов» – бело-синюю картонку, которую пришлось купить, оплатив членский взнос, ради поездки за рубеж.

Как все иностранное, жалкая книжица производила впечатление.

Я прошел беспрепятственно, услышав указание не задерживаться после двадцати трех.

Комната, куда привела Лида, была многоместной.

Но с первого взгляда я понял, что она живет тут одна.

В замке провернулся ключ, что-то надежно щелкнуло.

Голубая кофточка и белая юбка полетели на свободную кровать, широкий кружевной бюстгальтер поддался с полупопытки.

Грудь Лиды на порядок превосходила Тамарину, напоминала пару небольших, не до конца вызревших дынек.

20

Во всем прочем вторая женщина не шла в сравнение с первой, причем в худшем смысле.

Тамара объяла нежной добротой, ласкала и хвалила, бесконечно превозносила мои мужские достоинства – в которых сам я сомневался.

По сути дела, она дала первотолчок в чувственную жизнь, который держал меня на орбите и угас лишь в возрасте, который даже Бальзак не идентифицировал для мужчин.

Лида оказалась прямой противоположностью.

Она насмехалась над моей неумелостью, выражала сомнения по поводу того, что я хоть раз имел интимный контакт с женщиной.

Окажись первой эта стервозная девушка – и я мог пополнить ряды неокантианцев, мастурбаторов Гоголевского пошиба, прожить жизнь озлобленным аскетом.

К счастью, во мне теплилась память Тамары.

Потому Лидины подколки я не слушал – просто пытался выжать из ее тела максимум возможного.

Однако и тут я, рожденный страдать, не избежал жупела.

Угроза здоровью не нависла, но произошло другое.

21

Перед тем, как пустить в себя, Лида приказала надеть презерватив – кусок белого шланга в миллиметр толщиной.

Только такие и у нас и были обиходными.

Когда в аптеке на Старо-Невском, неподалеку от польского магазина «Ванда», появлялись тонкие индийские «Кох-и-Норы», очередь за ними начиналась снаружи, а отпускали лишь по десять штук в одни руки.

Я еще не имел опытов, но эта дрянь мне не понравилась.

Когда я отпрянул, мучительно облегченный, то оказалось, что проклятая резинка осталась в Лидиных недрах.

В какой момент она соскользнула и чем все грозило, оставалось неясным.

Меня обдало самым ужасным из возможных ужасов.

Венболезнь можно было вылечить.

Ребенок оставался навсегда.

Его появление перечеркивало всю мою жизнь.

Ни выполаскиваться, ни подмываться Лида не пошла.

На прощание, зловредно улыбаясь, она раз пять назвала меня «папашей».

Обратно я бежал, как Врангель из Крыма.

До самого дома у меня горела спина, прожженная едким взглядом вахтерши.

22

Вспоминая детали и анализируя варианты, я мучился несколько дней – с каждым часом все сильнее.

Спасла меня душеспасительная беседа с Готтфридом

В течение ночи мы выпили пять бутылок «Ркацители» и съели десять банок кальмаров в собственном соку.

Я рассказал другу все, с малейшими деталями.

Готтфрид задумался, потом изложил вердикт.

Он произнес десятка два разнообразных нецензурных слов.

Смысл заключался в том, чтобы я не маялся дурью.

По мнению Готтфрида, груз предохранения от беременности лежал на женщине, а не на мужчине.

С учетом того, что Лида держала у себя презервативы, стиль ее жизни был ясен и угроза навязанного отцовства равнялась нулевой.

Мне стоило просто жить дальше, не оглядываясь за спину.

Напоследок друг посоветовал прочитать «Исповедь» Руссо, сказав, что там я найду много полезного для себя.

На чтение серьезной книги уже не оставалось времени, но в целом я успокоился.

23

В один из последних предотъездных дней – ощущая себя беззаботным, как бабочка – я сбегал мимо лифта по круговой лестнице подъезда.

У подоконника я остановился, заметив под ногами нечто чужеродное.

Нагнувшись, я увидел, что на желтом, с красными каемками, кафеле лежит застежка от бюстгальтера.

Черные пластиковые половинки остались соединенными, по краям торчали обрывки ниток.

Не нужно было обладать семью пядями во лбу для понимания, что тут произошло и почему застежка упала нерасстегнутая.

Подумалось, что оторвать ее мог и я.

Жизнь обещала неведомые горизонты.

Если бы я влюбился, полгода ухаживал за девушкой, гулял с ней по городу, ходил в кино и поил кофе в «Сайгоне», «Ольстере», «Риме» и в «Сучьем Носу» на галерее кафе «Север» – все было бы иначе.

Но вразрез с маминой добронравной идеологией, я начал со случайных одноразовых партнерш.

За второй ожидалась третья, пятая, десятая, сто первая.

Мир был полон женщинами.

Ни одна не воспринималась как конечная.

Каждая могла одарить чем-то новым.

24

В Германию я отбыл окрыленный.

Я бесконечно вспоминал двух своих женщин.

Обрывки слов, изгибы тел, прикосновения волос и складок, запахи подмышек кружили голову.

Попытайся я записать все, что роится в памяти, меня бы аттестовали творцом «потока сознания» покруче Воннегута – которого сам я не смог читать по причине бессмысленности текста.

Но моя внутренняя жизнь оставалась моей и я купался в надеждах.

Когда «шнельцуг №246», утопая в утреннем тумане, переехал мост через реку, которая на входной табличке значилась «Одрой», а на выходной сделалась «Одером», я ощутил себя в невесомости.

Сам воздух чего-то обещал.

25

Комната, куда меня определили вместе с парой физиков, была светлой и просторной.

Четыре кровати стояли в два этажа, оставив достаточно свободной площади.

Большое окно смотрело на жилой квартал, вытянувшийся вдоль улицы.

Перед отъездом нас усиленно стращали пороками гнилого Запада, просачивающимися в социалистический Восток.

Мы знали, что за границей ничего нельзя.

Прежде всего, нельзя было гулять по городу – даже по такому мирному, как Дрезден – поодиночке.

Окончательные инструктаж намечался ближе к вечеру.

Двоих экономистов командир отправил на вокзал – возвращать тележки.

Остальные разбрелись по комнатам, занялись чем попало.

Я сунул свой чемодан в угол и пошел бродить по общежитию.

Нас поселили на предпоследнем этаже.

Мне захотелось подняться под крышу, увидеть неизвестный Дрезден с высоты.

26

Фраза казалась одной из ключевых в «Онегине».

На самом деле большинство людей я презирал не «в душе», а вполне осознанно.

Основания для отношения я – истинный математик – мог оформить как функцию, заданную табличным способом.

Я отрицал видение жизни, не совпадающее с моим.

Я обожал классическую музыку – потому презирал всех, кто слушает волосатых гопников и не отличает Моцарта от Сальери.

На четвертом курсе я всерьез занялся бальными танцами, презирал не владеющих европейской техникой танго.

Я разбирался в живописи и презирал знающих лишь «Утро в сосновом лесу» – и то по конфетным фантикам.

Я считал спорт самым бесполезным из занятий, презирал тех, кто интересуется всякими боксами – тупым мордобитием, уделом дебилов.

Я учил английский язык с пяти лет и презирал забывших, что после «if», «when» и «as soon as» употребляется настоящее время.

Я умел носить галстук-бабочку – и презирал тех, чей костюм напоминает седло на корове.

Список презрений можно было продолжать.

Мой максимализм поднимался выше Эвереста.

А при виде «окающих» деревенских рож я думал, что предки по папиной линии – о которых из осторожности почти не вспоминали – нерадивых крестьян пороли на конюшне.

Все это следовало назвать классовой неприязнью, хотя считалось, что ей нет места в обществе, позиционирующем себя как бесклассовое.

Свое отношение я даже не особо скрывал.

Это осложняло жизнь, но в серьезных делах простоты и не предвиделось.

Никогда еще не любив, я не мог оценивать позитивных чувств.

Но в отношении ненависти я знал, что она подчиняется Третьему закону Ньютона.

Быдло ненавидело меня так же, как я его.

27

К моим нынешних «товарищам» вышесказанное относилось в полной мере.

В обычной жизни с подобными я бы не только никогда не сел рядом, но даже не стал пить кофе за одним стоячим столиком.

Их навязали обстоятельства.

28

Я с детства мечтал побывать в Германии: пройтись по улицам, где ходил не только Штирлиц, но и Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер, Гесс и даже партайгеноссе Борман.

Последний – в гениальном исполнении Визбора – сделался притчей во языцех.

В школе мы бесконечно повторяли присказки «Борман слушает».

Однако мало кто знал, что партайгеноссе по должности был аналогом Генерального секретаря ЦК КПСС.

В стране железного занавеса мы не знали вообще ничего.

29

Попасть за границу просто так было почти нереально.

Кто-то мог отправиться в турпоездку с родителями.

В моем случае вариант отпадал: папа работал в закрытом институте, был «невыездным» до конца жизни.

Единственной возможностью оставался интернациональный студенческий строительный отряд: две недели работы на одном месте, еще две в поездках по городам.

Так обходилось существенно дешевле: часть расходов должна была покрываться зарплатой.

«Бойцу» разрешалось иметь и свои деньги в размере, установленном правилами.

Папа сказал, что даст мне необходимую сумму, которая для Германии составляла двести рублей, превращающиеся в шестьсот восточных марок.

Оставалось лишь просочиться в интеротряд – чтобы было не очень просто.

Я подсуетился, прошел первоначальный отбор в комитете комсомола своего факультета, дальше карабкался вверх по скользким ступенькам комиссий.

Проходить их: от простой университетской до Василеостровского райкома КПСС – было нелегко.

Отсев шел по диким критериям.

Можно было быть комсомольским деятелем и ленинским стипендиатом, но вылететь за неправильный ответ на вопрос о том, кто возглавляет коммунистическую партию Верхней Вольты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.