Было видно, что француз говорит искренне, и Карл решил повредничать:
— Мы строили светлое будущее. Ведь что такое коммунизм? Это строй, основанный на социальном равенстве, общественной собственности. Жилье, обучение, медицина — все бесплатно. Ведь это почти рай на земле: работай и бери от жизни все, что хочешь. Не надо копить деньги на учебу в институте, учись и поступай абсолютно бесплатно. А квартиры — это же сказка: вырос, женился, получи новенькую просто так, просто потому, что живешь в коммунизме, и не надо всю жизнь копить, брать ипотеку под страшные проценты и желать смерти всем родственникам, с кем делишь одно жилище.
— Это утопия. По сути, коммунизм не был построен нигде, а у вас так вообще получилась сплошная диктатура, — все больше распалялся Филипп, но это почему-то только веселило остальных, наверное, потому, что они все были истинные русские.
— Согласен, не получилось, — еле сдерживая смех и показательно вздохнув, продолжил Карл, — но мы хотя бы попробовали. А представь, Филипп, у нас все-таки получилось бы его построить, вот взяли бы мы и сотворили идеальное государство на планете Земля. Вот все остальные страны обзавидовались бы тогда. Ты первый, пользуясь своими русскими корнями, просился бы пожить немножечко в нашем раю. Мы просто попытали счастья. В России говорят: кто не рискует, тот не пьет шампанского. Русские вообще люди рисковые. Ни один настоящий мужик не согласится на синицу в руках, нам нужен только журавль в небе. Ну же, поищи в себе этот авантюризм, ты же на четверть русский.
— Я бы не стала разделять русских на мужчин и женщин, у русских женщин тоже тормозов в желаниях нет, нам тоже только журавля подавай, — Марина, в отличие от Динки, оказалась общительной, юморной и с удовольствием участвовала в розыгрыше иностранца.
«Видимо, сказывается возраст, “двадцатилетние девы” наш юмор не понимают, и нам их шутки уже не понятны», — подумал Карл, опять сравнивая себя с Динкой, но все равно с нежностью взглянул в ее сторону. Теперь, возможно под влиянием спиртного, она казалась ему еще красивее, а дурацкая брошка на футболке перестала выглядеть такой уж дурацкой. Скорее всего, какая-то дешевая бижутерия, сделанная в подвале мастером-самоучкой. Вон, с одной стороны, даже какие-то буквы выглядывают. Бедная девочка, наверное, на хорошие украшения у нее даже денег нет.
Филипп же сидел с растерянным видом и не понимал, почему эти русские так смеются.
— Журавль, — удивленно произнес он. — Зачем вам нужна эта птица?
И этим вызвал новый приступ смеха.
— Ну ладно, — продолжал издеваться над французом Карл, — плохо у тебя с аллегориями. Есть еще такое выражение, оно тоже очень хорошо характеризует русскую философию, если она, конечно, вообще у нас есть, — добавил он уже для своих. — Любить — так королеву, воровать — так миллион, — и, повернувшись к Динке, подмигнул ей, намекая, что на сегодня королева для него она.
— Что это значит? То, что у вас все хотят воровать? — Филипп был в растерянности.
— Нет, Филиппка, — встрял в разговор Борис, решив, что после трех стаканчиков уже вполне может его так называть. — Это означает, что нам нужно все и сразу, ядрёный комбайнёр. Все самое лучшее, на меньшее мы не согласны. Если кукурузное поле, то размером с целую страну. А какие у нас на Кубани виноградники, вот выйдешь — и взглядом не объять, у меня у самого такие, грозди с мой кулак, — и в доказательство он продемонстрировал прям у лица испуганного француза свою огромную руку, сжатую в угрожающего вида кулачище, — вот такой, — и, оставшись недовольным произведенным эффектом, добавил: — Ну, может, даже и больше. А виноград-то какой: каждая ягодка, каждая косточка наполнена нашим беспощадным краснодарским солнцем. В моем винограде рекордное содержание сахара, а все почему? Да потому, что мне абы что не надо, мне, как настоящему русскому мужику, нужно самое лучшее. Из такого винограда можно сделать самое лучшее вино в мире, такое, что даже вы, знатоки, закачаетесь.
— Ой ну ладно, — сказала Марина, смеясь — давайте я вам лучше спою.
— А давай, — сказала Галина радостно, — а я, если буду знать подпою.
— С детства я живу на всю катушку,
Не умею видно по-другому.
Коль люблю, то в чувствах по макушку
Коль ругаюсь, сразу по больному.
Защищаюсь вилами и матом
Рву подчас все связи сгоряча
Иду по жизни только быстрым шагом
А правду, я рублю с плеча.
Когда гуляю, песни под шарманку
Сами поднимают ноги в пляс.
Ну а страдая, душу наизнанку
В порыве праведном порву не раз.
Обижаюсь я без сантиментов
Прощаю быстро, вновь поверив слову,
Живу всю жизнь на сто процентов
Ну не умею, видно по-другому.
Все подпевали, а Федор молча улыбался и с какой-то нежностью оглядывал окружающих, будто бы он только что понял, что на свете есть хорошие люди.
Купе приняло новых друзей по-домашнему уютно. Напряжение ушло, и в пустом двухэтажном вагоне в купе номер два сидели семь вчера еще незнакомых человек и смеялись. Немного спорили, рассказывали какие-то истории и вообще получали кучу удовольствия от общения друг с другом. Они раньше и не знали, что можно общаться, как с друзьями, с совершенно чужими людьми. Может быть, потому, что у всех этих людей не было никогда настоящих друзей?
— А знаешь, Карлсон, мне же пить нельзя, — сказал, еле шевеля языком, Федя.
— Карлос, — уже не раздражаясь, поправил его Карл.
— Ну, я так и говорю, но так как ты мой друг, ты сегодня ответственный за меня, я поручаю свою охрану тебе, Карлсон.
— Карлос, — поправил его Карл. Пошел уже пятый стаканчик, и он тоже начал любить этот мир. — Зачем тебя охранять-то?
— Сокровища, — как ему казалось, шепотом сказал Федя, но в купе уже вся компания внимательно слушала Федин пьяный рассказ.
— Прям золото-бриллианты? — влез в разговор Борис.
Федя молча покрутил головой, озираясь, и добавил шепотом:
— Карта, где спрятаны сокровища.
— Федор, друг, не дай бог, конечно, тебе пора спать, — перебил его Карл, понимая, что бред будет продолжаться. — Галина, вы сказали, есть много пустых купе. Может, я устрою нашего Билли Бонса с картой острова сокровищ где-нибудь, чтобы мы могли еще немного посидеть?
— Карлуша, клади его в самое дальнее, в восьмое, чтоб мы ему не мешали, — скомандовала Галина, а Карл, взяв под руки нового друга, стал выводить его из купе.
— Вот, Федор, будете спать с комфортом — туалет рядом, один в номере, красота, — словно уговаривая своего нового друга, говорил Карл.
Но Федор Осипович и не сопротивлялся, он очень устал за сегодняшний день, эмоции, которые накрыли его после посещения архива, истощили его силы окончательно. А ведь он почти не надеялся хоть что-то там найти, а оно вон как повернулось. С завтрашнего дня у него начнется новая жизнь, прекрасная, такая, о которой он мечтал, которую он заслужил. И в университете его теперь зауважают, студенты будут шептаться за спиной восхищенным тоном, а преподаватели — поздравлять и немного завидовать. Ярик, сынок, перестанет чудить и тоже вместе с отцом поедет по всяким ток-шоу для интервью, может, даже гордиться своей семьей начнет. А главное — папа, он выполнит обещание, данное семьдесят семь лет назад старому археологу Соломону Абрамовичу. «Папка, самый близкий и родной мой человек, я сделал это, я докопался до истины, я выполнил твое обещание, отдал твой долг. Теперь твоя душа может быть спокойна, мой самый любимый человек, мне так тебя сейчас не хватает, как я скучаю по тебе».
В водопад его сладких мыслей просочилась капелька осознания, что одного из сегодняшних новых друзей он уже где-то встречал, причем совсем недавно. Но оформиться эта мысль не успела. Федор Осипович уснул мертвецким сном.
Глава 6
Клава вела свой минивэн по родной Удачной улице, на которой прожила всю жизнь, и вглядывалась в окружающие дома так, будто видела их в первый раз.
Когда-то это был пригород, но цивилизация наступала, и теперь уже родная улица проходила в черте Краснодара. Вместо деревянных резных домов теперь здесь стояли огромные кирпичные коттеджи, и всего лишь два дома на всей улице, Клавин и Сенькин, выглядели как раньше, как двадцать лет назад.
Соседей это раздражало, особенно Клавиных, так как справа построилась огромная пятиэтажная гостиница с пафосным названием «Престиж». Но сдвинуть Клаву в своих решениях было не так просто. Продавать участок она решительно отказывалась: он ей был дорог как память о родителях, а строить новый дом не было денег. Все заработанные и скопленные деньги ушли на машину. Нет, конечно, можно было купить маленькую и дешевле, не в салоне, а с рук, но Клава до ужаса любила все удобное и, когда на сайте увидела эту, тут же решила: минивэн надо брать.
Сиденья в нем раскладывались так, что они с Сенькой могли спокойно ездить на море и ночевать в машине. Посадить в авто можно было свободно семь человек, а если очень постараться, то и восемь. Еще у машины был поразительно вместительный багажник, и когда они шли в поход, то помещалось в него абсолютно все. Это была очень хорошая машина китайской марки. Стоила она, правда, как квартира в центре родного города, но Клава была непреклонна в своем желании.
Ну и, конечно же, престиж — она всегда втайне мечтала, чтобы ее одноклассники и одногруппники, когда-то потешавшиеся над бедной девчонкой, что зашивала капроновые колготки до неприличного количества швов, знали: у нее получилось, она всего добилась, сама добилась.
У Сеньки же с бабушкой попросту не было денег даже построить новый забор.
Подъехав к воротам, Клава только хотела выйти, как из калитки выскочила Сенька и быстро распахнула створки ворот.
— Ты чего не дома? — спросила ее Клава, заезжая во двор.
— Булю увезли на «скорой» только что, — Сенька бабушку ласково называла Булей. — Она сказала, чтоб я к тебе шла.
— Сколько? — спросила Клава, уверенная, что Сенька ее поймет.
— Опять двести, я как померила, сразу вызвала «скорую», хотя Буля сопротивлялась, — грустно ответила девчонка.
На крыльце стояла чашка горячего чая, рядом на маленьком блюдце лежало печенье.
— Голодная? — поинтересовалась Клава.
— Не-а, я у тебя макароны нашла в шкафу, сварила и натрескалась, — Сенька была очень худой и очень маленькой для своего возраста, но ела она все и много. — Вот чаем догоняюсь. А ты есть будешь или как всегда?
— У меня сюрприз, — при этих словах Клава достала из машины большую коробку мороженого.
И Сенька закричала:
— Ура, я так о нем мечтала! Я за ложками.
— Бери столовые, — крикнула вслед Сеньке Клава и села на качели.
Сад она не переделывала, все как было при родителях.
Деревья выросли просто огромные, но от этого стало только еще уютнее. Черешня приносила столько ягод, что Сенька с Клавиного разрешения продавала их на дороге и даже зарабатывала на этом деньги.
Единственное, что сделала в саду Клава, — это качели, большие, с широкой лавочкой и удобной спинкой. Для этого даже были наняты рабочие, они сделали ей самые настоящие, очень красивые и функциональные качели. Сейчас это было любимое место в саду. Сев на них, Клава распустила туго заплетенную шишку. Волосы у нее завивались с самого детства, даже сейчас, когда были длинные, в расплетенном состоянии они самостоятельно складывались в большие локоны. Поэтому Клава туго затягивала их в хвост и делала строгую шишку, это было удобно: не требовало долгой укладки и особенного ухода.
Удобно — главное слово, которое сопровождало Клаву всю ее жизнь. Она жила по принципу «все должно быть максимально удобно», не красиво, не сексуально, не женственно, а именно удобно. Все в этом мире должно быть удобно, и точка. Даже ее черные как смоль глаза в обрамлении коротких и от природы прямых ресниц было очень удобно не красить: так тушь не осыплется и не размажется, ну а то, что глаза без туши совсем теряются, это мелочи.
— Клав, — крикнула из дома Сенька, — а ты чего не подстриглась, опять передумала?
Да, у Клавы был пунктик: она мечтала подстричься очень коротко, даже записывалась не раз к парикмахеру, но в последний момент всегда отказывалась от этой идеи.
Вот и сегодня у нее была запись к мастеру, о которой она в силу очевидных причин просто благополучно забыла. Обычно Клава оправдывала свою трусость тем, что боится неудобства, сама же знала, что боится другого — перемен.
Как-то цыганка на рынке сказала ей: «Как только волосы свои сострижешь, жизнь твоя сильно изменится».
Вроде и не верила Клавдия цыганкам, а пунктик теперь присутствовал. И ведь не уточнила старая, в какую сторону — в хорошую или плохую, а Клава совсем недавно привела свою жизнь к стабильному спокойствию, такому желанному и прекрасному, о котором постоянно мечтала, поэтому перемен она боялась так, как блондинки — постареть, — до ужаса и круглосуточно.
Но похоже, даже без стрижки перемены все же ее настигают и никуда от них уже не деться.
Вместо ответа Сеньке Клава запела себе под нос детскую английскую песенку, которую она давным-давно от нечего делать сама перевела на русский:
— Клав, — Сенька выскочила из дома и начала кричать прям от двери, — ты только не нервничай, ты же знаешь Булю, я бы никогда, а она, даже в больницу уезжая, наказала мне, — Сенька, держа в одной руке две большие столовые ложки, другой робко протянула ей маленький сверток.
У Клавы сегодня был день рождения — ей исполнилось тридцать три.
Буля и Сенька это знали, а еще они обе знали, что Клава вот уже пятнадцать лет не празднует его. Она постаралась забыть про этот день навсегда.
О дате рождения не знали даже на работе, для этого Клава приложила немало усилий. Друзей же, чтоб звонили и поздравляли, несли шарики и дергали за уши, у Клавы никогда и не было.
Пятнадцать лет назад в свой восемнадцатый день рождения Клава вернулась домой и нашла обоих родителей мертвыми — они угорели. Никто так и не понял, почему им приспичило затопить печку двадцать седьмого мая и забыть открыть заслонку. Причину неадекватного поступка никто не стал выяснять, списали все на алкоголь, которого было в их крови предостаточно.
В детский дом, чего она боялась больше всего, Клаву не отдали, ведь она уже была совершеннолетней, но она осталась один на один со своим горем. Именно в эту трудную минуту Буля, как они сейчас ее с Сенькой называют, просто соседка, просто пожилая воспитательница детского дома, не оставила бедную девочку в беде, оплатила похороны родителей, поддержала, не дала сгинуть, раскиснуть.
Только она, ну теперь еще и Сенька, знали, когда у Клавы день рождения и почему она его не отмечает.
— Буля просила передать, что прошло пятнадцать лет и надо жить дальше, — Сенька стояла с большими ложками в руке, ей очень хотелось мороженого, но она не решалась нарушить такую минуту.
Клава, передумавшая сегодня за день целый вагон мыслей, пожалела единственную подругу:
— Что стоишь, садись, налетай, а я Булин подарок буду смотреть, — пытаясь не расплакаться, сказала Клава.
Сенька не заставила себя ждать — схватив ложку, присела рядом и стала уминать любимое фисташковое мороженое.
— Ты меня прости, — как-то чересчур по-взрослому сказала она. — Я бы никогда, но Буле отказать не смогла, особенно когда она в больничку уезжала. Третий раз за месяц, ой, чую, совсем сдает она, что ж я делать-то буду без нее, — и, словно вспомнив про день рождения, добавила: — Не обижайся.
— Все нормально, — сказала Клава, разворачивая подарок. Она не получала их уже пятнадцать лет. Родители, хоть и пили беспробудно, про ее праздник старались не забывать, и подарок, пусть самый простой, был у нее всегда. — У меня сегодня есть на чем заморочиться, ко мне едет большое начальство, и, скорее всего, меня уволят. Поэтому она права — надо уже что-то менять.
— Тридцать три, — сказала Сенька. — Буля сказала, что это возраст Христа.
— На самом деле странный возраст, — сказала Клава. — С одной стороны, у среднестатистического человека, как я недавно прочитала в блоге «Психология отношений», в этом возрасте уже все уложено по полочкам: работа, дом, вторая половинка, к которой еще не угасла страсть, дети маленькие, а это, как известно, маленькие бедки, эдакая счастливая картина жизни.
— Так почему странный? — уточнила Сенька.
— Потому что после этой даты многие люди понимают, что живут с нелюбимым человеком, работа набивает оскомину, а вчерашние милые детки преподносят первые неприятные сюрпризы. Но бывают и исключения. Именно таким исключением являюсь я: семьи нет, детей нет, да и работу я вот-вот потеряю. В тридцать три, согласно статистике, многие начинают новую жизнь: новая семья, дети и новая работа, некоторые меняют место жительства, квартиры, города и даже страны. Я же первую еще не построила, что говорить о второй.
— Печально, — констатировала Сенька.
Слезы навернулись на глаза, но Клава мужественно их остановила и сказала:
— Прорвемся, не в первый раз.
— И вообще, — добавила со знанием дела Сенька, — почему ты должна верить какому-то журналюге, который решил заработать денег и несет первое, что ему в голову придет?
— Я индивид, — поддержала ее Клава. — У меня будет все по-другому, замуж я выйду по большой любви, раз и навсегда, а детки меня будут только радовать, а чтобы они не преподносили сюрпризов, буду любить их сильно-сильно, и тогда они вырастут хорошими людьми.
— Правильно, — согласилась Сенька, уминая мороженое. — Молодец.
Бумага не поддавалась, пришлось ее рвать, чтоб добраться до подарка. Под толстым слоем, который Буля наматывала с любовью, оказался гель для душа, самый простой и обычный, но он так растрогал Клаву, что она расплакалась. Она знала, чего это стоит для Були, а та знала, что это значит для нее.
— Клав, ну не обижайся, — Сенька испугалась ее слез и, бросив ложку, начала утешать. — Старая женщина, делай ей скидку, в конце концов, — по-взрослому рассуждая, она пыталась успокоить плачущую подругу.
Одиннадцатилетняя Сенька, быстро повзрослевшая в сложившихся обстоятельствах, чувствовала себя с Клавой если не ровесницей, то где-то рядом. Она искренне не понимала душевных терзаний Клавы, но уважала их как выбор.
— У меня нет никого ближе вас с Булей, — сквозь слезы произнесла Клава, и Сенька, поняв, что дело не в ней, наполнила ложку мороженым и дала реве.
— Ешь, мы с тобой что-нибудь придумаем, обязательно придумаем, ты у меня вон какая умная, а может, еще пронесет, может, он купаться приехал. Что ты сразу решила, что по твою душу? Ты знаешь, Клава, ты много о себе думаешь, мир не крутится вокруг тебя. Что, человеку, кроме как увольнять тебя, и заняться больше нечем? — И Сенька обняла, по сути, совсем чужого человека, но по факту самого близкого на всем свете, не считая, конечно, Були, и сказала: — Ты же помнишь нашу любимую поговорку: даже из желудка крокодила всегда есть как минимум два выхода. Прорвемся. С днем рождения!
Они чокнулись наполненными мороженым ложками, словно бокалами, и рассмеялись, вытирая друг другу слезы.
Глава 7
«Что с рукой, я ее совсем не чувствую», — это было первой мыслью, когда Карл проснулся.
Открыв глаза, он обнаружил причину потери конечности — на его руке лежала Динка и сладко посапывала. Голова гудела, и память отказывалась подчиняться и выдавать правдивую информацию о прошедшей ночи, забрав туда же и немного вчерашнего вечера.
Карл попытался встать, не разбудив соседку, но на узкой полке это, к сожалению, оказалось невозможно. Стоило ему только подняться, как сразу же одежда Динки, соскользнув со стола, упала на пол, создав маленькое землетрясение. Что-то тяжелое, железное, что, видимо, лежало в кармане, громко звякнуло о пол.
— Не знал, что твои джинсы из железа, доброе утро, — виновато сказал Карл, когда Динка вскочила с кровати и стремительно принялась надевать упавшие на пол вещи.
— Доброе, мне пора, скоро уже станция, — она говорила какие-то несвязные вещи, скорее всего, от стеснения, глаза же были опущены в пол, видны были только ее короткие, словно обожженные ресницы.
«Хорошая девочка, жалко, что не моя», — подумал Карл.
Он знал, что такое «моя девочка», он помнил это ощущение. Давно это было, очень давно. Но чувство, которое выворачивает душу наизнанку только от одного взгляда на женщину, забыть невозможно. А может быть, это был подростковый максимализм и никакой любви и тогда не было.
Может, это вожделение в восемнадцать лет так действует на воображение, и он больше никогда не испытает этого чувства, а может, и нет ее, любви этой.
От этих мыслей стало тоскливо, и он, тряхнув головой, как пес после купания, постарался отогнать их.
Нет, неправда, есть любовь, он каждый день ее видел в детстве и сейчас по праздникам — это его родители. Они вместе уже тридцать пять лет, но до сих пор держат с любовью друг друга за руки, смеются взахлеб и обсуждают все вместе, стараясь уступать друг другу. Карл поражался, что им всегда было о чем поговорить, даже после стольких лет совместной жизни.
Когда он последний раз прилетал к ним в Испанию, папа хвастался, что выучил язык, а мама смеялась над ним, говоря, что его не понимает даже торговец на рынке, а ведь он сам плохо говорит на испанском. Отец же начинал ревновать, упрекая, что она слишком много болтает с этим торговцем, на что мама громко смеялась и говорила ему, что он неисправим.
Вечером же, когда Карлу не спалось, он выглядывал в окно и в лунном свете видел, как родители сидели за столиком в саду. Рука отца накрывала мамину, они молчали, но это молчание говорило обо всем. Да, любовь все-таки существует.
Неужели ему, Карлу, не посчастливится так, как его родителям?
Динка собралась, снова странно погладила себя по голове, будто проверяла головной убор, улыбнулась на прощание и молча сбежала из купе, как арестант из тюрьмы, — быстро и с легкой душой.
«Да-а-а, Карл, вот и девушки стали от тебя убегать, стареешь», — пошутил он сам над собой.
Но от того, что Динка так легко ушла, настроение только улучшилось: не пришлось что-то врать и тратить попусту время на обещание обязательно позвонить и возможность остаться друзьями, на убеждение, что она прекрасна и дело совсем не в ней, а в нем, и остальную похожую чушь, которую он научился уже нести на автомате и почти профессионально.
С зубной щеткой и хорошим настроением он вышел в коридор.
— Карлуша, как ты? — встретила его с улыбкой Галина. — Что-то мы вчера немного перебрали, ладно вы, молодежь, а я-то куда за вами увязалась? Еле до постели добралась и уснула мертвым сном. А ведь я одна в вагоне на этом рейсе, так сказать, по техническим причинам, на меня начальник понадеялся, доверил мне, а я... Вроде и выпила немного, а разморило меня. Странно, давление, наверно, поспособствовало. Ты иди, Карлуша, я скоро завтрак принесу, хотя, — бубня себе под нос, продолжила Галина, — можно уже и обед нести.
С аппетитом поев и собрав сумку, Карл пошел будить новоиспеченного друга Федора, которого он вчера так по-отечески уложил в восьмое купе, но дверь была закрыта. Немного постучав и подергав для приличия ручку, ведь уже через час поезд прибудет в Краснодар, Карл направился к проводнице.