Ведьмы легко не умирают

Глава 4. Поминки

Влепив старшей дочери звонкую оплеуху, мать еще секунду задержалась на крыльце, глядя пустым взглядом перед собой, а потом развернулась и побрела домой.

Онемевшими от внезапного горя пальцами Вета подобрала с горячего асфальта пластиковую куклу и на непослушных ногах отправилась следом за матерью. Она поднялась по выщербленной лестнице и осторожно закрыла за собой распахнутую настежь дверь квартиры. Из комнаты неслись сдавленные, приглушенные рыдания.

– Мама, – Вета присела на софу, где, уткнувшись лицом в подушку, лежала мать.

Плечи ее сотрясались, ладони судорожно стискивали и мяли наволочку. Вета бережно сняла с ее ног туфли, но мать даже не заметила.

– Мама, – Вета осторожно положила руку ей на спину, – мне тоже очень больно! Бедная Даша…

– Не смей! – вскинулась мать.

Она села и уставилась в лицо старшей дочери. Тушь потеками растеклась по лицу, складки возле рта обозначились глубокими морщинами.

– Не смей говорить, что чувствуешь ты! Ты ничто, никто! Я мать! Моя боль, моя потеря! Дашенька… – сведенные злобной судорогой губы дрогнули, и она снова зарыдала.

Вета подалась ближе, но мать резко отстранилась, ткнулась затылком о стену и закрыла лицо ладонями.

– Мама, я хочу помочь! Я ведь любила ее! Тоже любила!

– Что ты можешь?! – мать отняла руки от лица, на котором застыло презрительное выражение. – Что ты?! Ты?! Можешь сделать?

– Ну, ведь надо бумаги какие-то оформить, – неуверенно пролепетала Вета. – В больницу сходить, наверное.

– Уходи! – гневно крикнула мать. – Иди отсюда! От тебя никогда не было никакого толку! Всю жизнь мне поломала! Пошла вон! Я хочу горевать по моей доченьке! По моему маленькому ангелу…

Вцепившись себе в волосы, она снова зашлась в рыданиях. Вета поднялась, постояла немного, глядя на мать, раскачивающуюся, словно маятник, и отправилась прочь.

Салон красоты, где Вета работала, только что открылся, и посетителей в этот час еще не было. Администратор за стойкой клевала носом в мобильник.

– Ты сегодня слишком рано, – сказала она, увидев Вету. – У тебя запись только через час.

Но Вета лишь кивнула и спряталась в каморке за общим залом. Все оставшееся до первого клиента время, просидела там скорчившись на неудобном стуле.

Возвращалась домой после смены поздно, на улице горели фонари, а бестолковые мотыльки кружились под ними легким дрожащим маревом. Возле подъезда Вета остановилась и, задрав голову, заглянула в окна своей квартиры. Желтый уютный свет пробивался сквозь неплотно сомкнутые занавески, и можно было подумать, что там, у хозяев все благополучно. Но она знала, что это не так. С тяжелым сердцем поднялась по лестнице на четвертый этаж. От соседей сверху ни шороха, ни звука, зато из Алькиной квартиры раздавался грозный рык отчима. Вета насторожилась.

– Я хозяин в доме! – кричал дядя Толик.

Вета пожала плечами: кто бы сомневался? Тихая, вечно виноватая тетя Наташа с ним не спорила, а его приемная дочь Аля и подавно. И чего разбушевался? Покачав головой, Вета открыла дверь.

Мать уже не рыдала. Она сидела на кухне, сцепив руки на столе. Перед ней лежали два фотоальбома, разрозненные снимки и стояла початая бутылка водки. Услыхав шум, мать оглянулась.

– Еще позже не могла вернуться? Я все ноги стерла, пока бумаги оформила! И никакой помощи! Похороны послезавтра!

Резко отодвинув стул, она поднялась и, не глядя на старшую дочь, скрылась в комнате.

Вета быстро поставила рюмку в мойку и спрятала бутылку в шкафчик. Потом налила в стакан воды и жадно выпила. Бешено колотящееся сердце никак не успокаивалось. Зачем она так? За что не любит ее? А теперь ее нелюбовь превратилась в ненависть.

Она подошла к столу, взглянула на разбросанные фотографии. На всех снимках Даша. Еще совсем маленькая и, пока еще здоровая. А Вета и забыла, какая она была хорошенькая, когда не болела! И вдруг она поняла, что та пластиковая кукла, которую подарила ей сестра, похожа вовсе не на Вету! Она очень напоминала саму Дашу! Такой она была до болезни: симпатичная маленькая девочка с розовыми губками-бантиком и кудрявыми, светлыми волосами.

Куда она засунула ту куклу?! Вета схватилась за сумку, но кулы там не оказалось. Она поискала в темной прихожей, потом в своей комнате. Как же так? Она не может потерять прощальный подарок сестры!

Собираясь с духом, Вета глубоко вздохнула и постучала в комнату матери. Еще вчера она делила ее с младшей дочерью, а теперь осталась в полном одиночестве.

– Чего тебе? – устало отозвалась мать.

Вета решила, что, если мама не прогнала ее и не отругала сразу, то быть может, хоть немного смягчилась и они смогут поговорить? Вета осторожно вошла.

Спальню освещал только ночник над пустующей Дашиной кроватью. Мать сидела возле, сгорбившись, будто все еще видела младшую дочь и только что, как обычно, уговорила ее принять горькое лекарство. Желтый теплый свет падал на лицо матери, делая каждую морщинку глубже и резче, добавляя возраст. Или морщинок, и в самом деле, значительно прибавилось за последние сутки?

– Чего ты хочешь? – не глядя на Вету, безжизненно прошелестела мать.

– Мама, ты не видела маленькую игрушечную куколку? Мне ее Даша вчера ночью подарила.

– Ты в своем уме?!

Мать подняла голову. Взгляд страшный, черный. Раньше в глазах ее тлела беспросветная тоска, а теперь сверкает ненависть. Вета попятилась.

– О чем ты говоришь?! – мать поднялась с софы. – Какие игрушки?! Твоя сестра умерла сегодня ночью, пока ты шлялась неизвестно где!

– За что ты со мной так? – пролепетала Вета, до боли сжимая пальцами торец облупившейся деревянной двери. – Почему ты меня не любишь?!

– Что ты мямлишь? – взвилась мать. – Такая же, как твой никчемный папаша! Его-то я смогла выбросить из своей жизни, да ты мне в довесок осталась! Всю жизнь мне поломала!

Мать наступала на нее, а Вета, стояла, испуганно глядя в ее искаженное злобной гримасой лицо. И, словно подчиненная чужой воле, не могла сдвинуться с места. Она с ужасом смотрела, как ярость закипает в матери, и знала, что еще немного и злоба выплеснется через край. Так всегда бывало. Надо бежать, бежать без оглядки! Но ноги не слушаются, и Вете остается лишь безропотно принимать несправедливый гнев.

– В чем я виновата? – прошептала онемевшими губами.

– В том, что ты есть! – закричала мать. – Папаша твой свалил, а тебя оставил! Кому я была нужна с прицепом?

– А как же Дашкин отец? – Вета сама испугалась своего любопытства.

– Ему не нужен был чужой ребенок, – с горечью бросила мать.

Раньше она никогда не рассказывала про того, кто был отцом младшей дочери, и Вета подозревала, что она и сама не знает. Но алкоголь развязал матери язык:

– Дашенькин отец очень известный человек! Он артист! Приезжал к нам из самой Москвы с концертами! Он выбрал меня и полюбил! А тут ты!

– Что же ты не оставила меня с бабушкой? А сама катила бы со своим артистом! – ногти царапнули по двери, сдирая облупившуюся краску.

– Когда он узнал, что у меня уже есть ребенок, он отказался брать меня с собой! Сказал, что нельзя разлучать мать и дочь! Понимаешь, какой благородный человек?!

– И ты на это купилась?! – не удержалась Вета.

– Дрянь! – рассвирепела мать. – Это ты во всем виновата! Ты!

Она подскочила и с грохотом захлопнула дверь перед самым лицом Веты, едва не защемив ей пальцы.

***

На похороны следовало одеться во все черное, но Вета не нашла ничего подходящего. Поэтому поверх черной узкой футболки она накинула старый школьный пиджак и надела короткую черную юбку.

На улице стояла необычайная жара. От асфальта поднимался пар, и каблуки туфель проваливались, оставляя в нем аккуратные дырочки.

Вета видела, как мать крепится, сдерживая рыдания, и ей было ее жаль. Она выбросила из памяти недавний вечер и злобные крики о том, что старшая дочь всегда была обузой. Вета просто похоронила эти воспоминания на самом дне души, как обычно, прикрыв их жалостью и сочувствием. Она шла рядом с матерью, поддерживая ее за локоть, и это оказалось первое за много лет их близкое присутствие, общее дело.

Но возле входа в небольшую белую церковь Вета отпустила руку матери и остановилась в дверях. Она и сама не знала, почему ей так трудно переступить церковный порог. Возможно воспоминания о душном, пропитанном ладаном воздухе, а может быть мысли о черном маленьком гробе, в котором лежит бледная, как снег, младшая сестра, не пускали внутрь. Скорбно опустив голову, покрытую черным платком, мать скрылась под гулкими сводами храма. А Вета осталась на залитой солнцем улице.

Утренняя служба уже закончилась, и немногочисленные прихожане разошлись по домам. Старушки, охочие до чужого горя, остались на отпевание, а Вета все стояла у дверей, не в силах перешагнуть порог.

В этот послеполуденный час солнце заливало пустую улицу, нагревало темный платок на волосах Веты. Плотный запах свечного воска, ладана и цветов витал в воздухе. От жары голова гудела, а мысли плавились, как куски масла на раскаленной сковороде. Вета не успевала осознавать одну, как тут же появлялась другая и тоже исчезала, не оставляя после себя ничего. Просто набор картинок, блеклых фотографий, затертых воспоминаний.

Легкое марево, трепеща, поднималось от горячего асфальта. И вдруг, в этом струящемся, словно прозрачный шелк, воздухе появилась фигура. Невысокая, хрупкая девочка стояла на углу возле церковных ворот. Солнечные лучи слепили глаза, и Вета приставила ладонь козырьком ко лбу. Пристально вгляделась в незнакомку. Но невольно выступившие слезы размыли картинку.

Неужели это …? Не может быть! Невозможно! Вета протерла глаза и снова вгляделась в знойную пустоту улицы. Даша?!

Не веря своим глазам, Вета шагнула вперед. Девочка у ворот низко опустила голову и попятилась. Вета побежала навстречу, запнулась каблуком о трещину в размягшем асфальте и растянулась на земле. Острая боль пронзила колени и ладони.

Когда Вета поднялась, улица была пуста. Вета снова огляделась, вытащила из сумочки бумажные салфетки и наспех вытерла кровь.

Все, что она сейчас видела – лишь игра воображения и расшатанной горем психики. Даши больше нет. Вета повернулась спиной к церковной ограде и шагнула в темный прохладный притвор, там и простояла всю службу. Подошла лишь, когда нужно было прощаться. Она поцеловала холодный мраморный лоб, обрамленный узкой бумажной лентой.

– Прости меня, Дашка.

На поминки пришли всего двое: дальняя мамина родственница и троюродная тетка Веты. За последние несколько дней, пока готовились к похоронам, мать не сказала старшей, а теперь единственной, дочери ни слова. Когда под стол отправилась вторая порожняя бутылка вина, гости стали вспоминать покойную и говорить про нее так, как положено на поминках. Пьяно умиляясь, они лепетали, как любили ее, какая она была хорошая, милая и кроткая. Но мать вдруг взглянула в упор на Вету и тихо, но очень отчетливо произнесла:

– Лучше бы ты умерла вместо нее, Елизавета!

Тетки замолкли на полуслове, а Вета, выдержав холодный, полный ненависти взгляд, поднялась и, молча, направилась к дверям.

– А ну вернись, дрянь неблагодарная! – закричала мать.

Но Вета даже не оглянулась, и тогда мать вскочила. Она порывисто толкнула стол, упал, звякнув, хрустальный бокал, темно-красное вино растеклось по белой скатерти кровавой лужей.

Мать выбежала в коридор следом за Ветой. Схватила с тумбочки дисковый телефонный аппарат, и со всей силы рванула из него шнур.

Вета испуганно оглянулась и едва успела закрыть руками голову, как шнур, разрывая нежную кожу, остро и долго протянулся по кисти, шее, плечу. И тут же выступили мелкие, как бисер, капли.

Но раны в душе девушки кровоточили сильнее ран на теле. Не позволяя вырваться рыданиям, Вета до хруста сжала зубы и зажмурилась. Намного больнее принимать жестокость от того, кого любишь всем сердцем! А удары один за другим частым градом обрушивались на Вету.

Подоспевшие тетки пытались удержать обезумевшую женщину, но она отбивалась от них и, крича проклятия, продолжала хлестать скорчившуюся в углу дочь.

Наконец, теткам удалось утихомирить и увести мать обратно в комнату. Они плотно прикрыли дверь, оставив избитую в одиночестве. По квартире пополз терпкий запах валериановой настойки.

Вета с трудом, медленно, опираясь о стену, поднялась и поплелась к себе. Она отодвинула диван и вытащила из небольшого зазора спортивную сумку на длинном ремне. Потом сняла старый черный школьный пиджак и со злостью швырнула его в угол. Оставшись в короткой черной футболке, сменила черную юбку на привычные джинсы и двинулась на выход.

Прощаться не стала. Тихо постояла на пороге, прислушиваясь, как причитает за дверью мать, как утешают ее родственницы.

На полу, возле тумбочки, с которой мать сорвала телефон, валялась кукла. Маленькая, пластиковая, с приклеенными кудрявыми волосами. Вета наклонилась, сунула куклу в боковой карман черной сумки, рядом с бутылкой воды, и, не оглядываясь, покинула родной дом.

Глава 5. Пожар

Мысленно навсегда простившись с матерью и прежней жизнью, Вета вышла из подъезда родного дома. Уже давно перевалило за полдень, но солнце палило беспощадно. Узкий ремень сумки впивался в плечо. Крупный гравий, залетавший под подошвы кроссовок, легко, словно орехи в масло, вдавливался в размякший асфальт. Идти было тяжело. Пот тонким ручейком струился меж лопаток, бисером выступал на лбу. Но Вета упрямо шла. Мимо любопытных старух на лавках возле домов, жадно пожирающих глазами любого, кто проходил по улице, мимо своей старой школы, мимо парочки алкашей, притулившихся в тени огромной липы. Шла, шла, глядя прямо перед собой и не видя ничего, кроме искаженного злобой лица матери.

Наконец она остановилась возле бетонного забора. Перекинула на другую сторону сумку, а потом и сама пролезла в узкий лаз между плитами.

Еще несколько дней назад Вета приходила сюда, чтобы ненадолго забыться, спрятаться от обыденности. Но сейчас ей казалось, что пролетели годы, даже десятки лет. С тех пор она потеряла всех, кто у нее был, но от кого она так стремилась убежать. Исчезла зыбкая стабильность мира, больше не осталось в ее жизни матери, которая ее ненавидела, и сестры, о которой Вета преданно заботилась.

За серым бетонным забором она словно попала в другое измерение. Тут царило умиротворение и безлюдная тишина. Оголтело стрекотали кузнечики, неподвижно склонились сиреневые метелки кипрея, терпко пахло прелой травой, и ни одной живой души поблизости.

Жеку она нашла быстро. Он лежал под старенькой «Мицубиси Лансер» возле ремонтного гаража. Вета бросила сумку на песок и присела на корточки.

– Привет, – сказала она потрепанным кроссовкам и голым коленкам, покрытым редкими светлыми волосками.

Жека высунул из-под ржавого автомобильного порога ладонь и пошевелил пальцами, обозначая, что узнал ее, но сейчас слишком занят, чтобы отвечать.

Оглядевшись, Вета нашла возле железной стенки гаража сложенный зонт от солнца. Она раскрыла выцветший драный купол, приложила его краем на землю и забралась в тень. Но не успела вытянуть к солнцу ноги, как кто-то схватил ее за лодыжку. От неожиданности она подпрыгнула, ударившись макушкой о зонт. Данчик захохотал и показался из-за блекло-оранжевого края.

– Идиот, – проворчала Вета, потирая ушибленную голову.

– Больно? Дай поцелую, все пройдет!

Он потянулся к ней, но Вета легонько оттолкнула его. Парень шлепнулся на пятую точку, но улыбаться не перестал.

«Его хоть что-нибудь может смутить?» – подумала Вета и невольно заулыбалась в ответ.

Но тут, вопреки ее мыслям, лицо Данчика помрачнело. Вета недоуменно вскинула брови, но поняв, что он уставился на ее свежие отметины от шнура на груди и шее, небрежно отмахнулась.

Из-под автомобиля выбрался Жека. Его широкое некрасивое лицо было перепачкано черным, руки в мазуте. Посмотрев с высоты своего роста на парочку, он бросил на землю тяжелый гаечный ключ и направился к бочке с водой.

Вета, тут же позабыв про Данчика, выбралась из-под зонта и подошла к парню.

– Жека, отвези меня на станцию, – она глядела, как он умывается.

Отплевываясь, Жека выпрямился, высокий, широкоплечий. По голой груди стекала вода, оставляя влажные дорожки на загорелой до черноты коже. На плече скалилась кровожадной ухмылкой вытатуированная голова волка.

– С какого перепоя?

– Я заплачу, у меня есть деньги! Не дядьку же мне твоего просить? А больше и некого… да и не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я уезжаю!

За ее спиной возник Данчик:

– Куда это ты собралась?!

Она не ответила, ждала, что скажет Жека. Тот помотал коротко стриженой головой.

– Сто процентов не отвезешь? – снова спросила она.

– Двести. Работы много.

Жека прошел в открытые двери, распахнул дверцу обшарпанного небольшого холодильника, вытащил запотевшую бутылку и плюхнулся в старое кресло, из обивки которого торчал кусками желтый, как засохший сыр, поролон. Вытянув длинные ноги, он принялся жадно глотать. Вета в растерянности стояла на солнцепеке. Данчик прошел в гараж следом за приятелем и сунулся в холодильник.

– Тебе кто разрешал?! – прикрикнул Жека, когда Данчик вытащил пару бутылок пива.

– Не жлобись, Женька, – Данчик откупорил и протянул одну Вете. – Двигай в тенек, поболтаем, – позвал он.

Она послушно прошла внутрь. Устроилась на перевернутом ящике, глотнула из холодной, влажной бутылки. В гараже было жарко, как и на улице, но хотя бы не пекло голову. Вета сделала еще глоток и прижалась пылающим лбом к запотевшему бутылочному боку. Интересно, под землей также жарко, как наверху? Наверное, прохладнее. Да, намного прохладнее. Она передернула плечами, вспомнив влажную глубину могилы.

Данчик остановился напротив. Обрезанные по колено джинсы, клетчатая рубашка, которую она еще помнила со школьных времен, когда они ходили в один класс. Почти не изменился за два года, вот только татуировок значительно прибавилось, в глазах чуть больше цинизма, а в руках – наглости.

– Куда собралась-то? – повторил Данчик.

– Не твое дело.

– Как знаешь. А то я бы его уговорил, – он кивнул на приятеля, присаживаясь рядом с Ветой. – Да, Жень?

Тот лишь улыбнулся краешком рта.

Парни принялись обсуждать недавний футбольный матч, Вета бездумно потягивала из бутылки.

Не хочет отпускать ее проклятый городишко! А вдруг, это Дашка требует, чтобы она, Вета, исполнила свое обещание и не оставляла ее? Быть может, Дашка следит за ней, присматривает, как бабушка Катя после смерти? Неспроста ведь сегодня утром возле церкви она померещилась Вете в знойном, зыбком мареве? Не она ли и сейчас прячется в душном темном углу, поблескивая воспаленными от бессонницы глазами?!

Вета вгляделась в глубину гаража. И точно, возле автомобильных покрышек и груды пропитанного машинным маслом тряпья притаилось нечто… кто-то… сущность… смотрит с укоризной из темноты, не хочет, чтобы Вета покидала дом.

Вета тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– А чем это воняет? – она принюхалась.

– Женькой, конечно, – оживился Данчик. – Он уже неделю из-под машины не вылезает!

– Зато теперь эта развалина на ходу!

Жека приложился к горлышку, допил пиво и аккуратно поставил бутылку к десятку таких же пустых. И Вета с удивлением отметила про себя, что на его загорелых скулах проступил румянец. Ее он смущается что ли? Странно, раньше не замечала.

– А все же? – она снова потянула носом воздух. – Горелым несет! Трава за гаражами горит?

Жека с Данчиком переглянулись.

– Трава?!

– Ты давно поливал? – тревожно вскинулся Жека.

– А ты?

– Я тебе всеку, мало не покажется!

На некрасивом лице ясно проявилось, что угрозу он свою исполнит не задумываясь.

– Но ведь не трава же горит?! – опрокинув ящик, Даня бросился вон.

– Дебил, – сквозь зубы выругался Женя и рванул следом.

Вета выскочила из гаража как раз вовремя, чтобы увидеть, как парни исчезают среди высоких зарослей иван-чая, над которыми поднимается едва заметный в послеполуденном зное серый дымок. А вскоре с той стороны послышались разгневанные голоса. Не сдерживаясь, охваченные паникой, на разные лады, парни выкрикивали ругательства.

Сладковатый, с примесью терпкой горечи, запах усилился.

Осторожно раздвигая высокие стебли, Вета шла на их крики и удивлялась богатому воображению и комбинациям, которые парни составляли из нецензурных слов.

Еще не выбравшись из зарослей, Вета услышала треск пламени и ощутила, не похожий на солнечный, зной. Она застала парней возле одного из череды гаражей, над крышей которого вздымалось оранжевое пламя. Перед распахнутыми дверями растерянно переминался с ноги на ногу Данчик. В руках он держал огнетушитель. Внутри гаража хозяйничал огонь, и даже на расстоянии чувствовалось какой сильный там жар. Вета попятилась обратно в заросли кипрея. Данчик дернул ручку красного баллона, и направил сопло внутрь гаража, в самое пекло, но огонь жадно, без ущерба для себя, поглотил сердито шипящую белую пену.

– Придурок, – Жека устало опустил руки, Данчик посмотрел на него и оставил попытки прекратить огненное буйство.

Оранжевые языки весело потрескивали, а дым из прозрачно-серого превратился в угольно-черный. Он поднимался столбом прямо вверх.

Вета, Данчик и Жека стояли, ошарашенно глядя на пожар, как вдруг, посреди полного безветрия, дым накренился, и огненные языки лизнули соседнюю крышу.