Вирелка дома?

Тут Снегурочка, ведущая праздника, возвестила, что сейчас начнется парад карнавальных костюмов. Все встали вкруг и стали водить хоровод вокруг елки и петь песню "В лесу родилась елочка" (я всю жизнь удивлялся почему поют "родИлась", когда правильно "родилАсь").

Потом объявили победителей. Среди девочек победила Катя Полянова, а среди мальчиков – я. Все зааплодировали, подлетел фотограф, быстро поставил нас с Катей возле елки и сфотографировал. Потом Дед Мороз вручил нам по большому пакету с подарком, а затем и всем остальным детям тоже.

Все тут же полезли смотреть, что находится внутри пакета. Там помимо традиционных шоколадных конфет, вафель, мандаринов и шоколадки на этот раз оказалась упаковка "бенгальских свечей" или огней.

Они представляли собой короткую (20-25 см) жесткую проволоку, на один конец которой была нанесена горючая, искристая смесь. Из чего – я, конечно, не знал, но когда поджигали кончик свечки спичкой, то она начинала разбрасывать яркие искры и забавно шипеть. В те времена мы, мальчишки, да и девочки тоже, любили поджечь бенгальский огонь и держа свечу за другой конец выписывать ей всякие круги и зигзаги. Получалось очень красиво и эффектно.

И вот мы достали эти бенгальские свечи и кто-то из взрослых поджег несколько штук, а другие ребята как бы "прикуривали" уже у тех, у кого свечки горели. Было весело и празднично. Как-то незаметно все встали в круг недалеко друг от друга и у каждого в руках был свой собственный фейерверк, и мы все были как маленькие волшебники, порождающие звездный огонь.

Катя тоже была вместе со всеми и стояла прямо напротив меня. Она радостно и беззаботно смеялась, и её свеча искрила белыми холодными звездочками.

Какой же она была красивой в тот момент в своем воздушном костюме Царевны Лебедь и в снопе искр. Я опять не мог отвести от нее глаз, хорошо, что все были заняты бенгальскими огнями и на меня никто не обратил внимания.

И вдруг я вижу, что карнавальный костюм Катя внезапно вспыхнул и загорелся одновременно со всех сторон. Я впал в ступор. Инстинктивно все от нее шарахнулись. Катя несколько секунд ничего не замечала, но потом увидела, как горят рукава ее платья и громко закричала, замахала руками, но горящий бенгальский огонь продолжала держать в руке.

От ее крика я пришел в себя. Бросив свой огонь на пол, я сорвал с себя мушкетерскую плащ-накидку, подскочил к Кате, выбил из её руки свечу, затем схватив свой плащ за разный концы как-бы обнял Катю этим плащом, сбивая огонь. Через мгновение меня оттеснили от Кати взрослые. Голыми руками и пиджаками довершили то, с чего начал я. Все продолжалось секунд десять. Катя стояла в обгоревшем платье и тихонько всхлипывала в объятиях Веры Николаевны.

Директор школы допытывались у завуча:

– Кто додумался положить в подарки детям бенгалки? Кто разрешил зажечь их в школе? Почему детей оставили бес присмотра?

Прибежала наш школьный врач. Катю увели в класс и вероятно полностью осмотрели. К счастью, все обошлось, как говорится, отделалась легким испугом. Кое-где для порядку помазали и все.

Я тоже отделался легким испугом, но Вера Николаевна смотрела на меня глазами, полными восхищения:

– Валера, кто тебя научил так тушить огонь?

– Я даже не знаю, мне как-то мама рассказывала, как в детстве, когда она возилась возле печке, у нее загорелось платьице, так бабушка схватила одеяло и маму затушила.

– Это замечательное качество – быстро принимать решение, не каждый взрослый так бы среагировал. Тебе это очень поможет во взрослой жизни, а вообще, я очень рада что у меня в классе учатся такие мужественные мальчики,– с пафосом закончила Вера Николаевна.

Я не стал ее разубеждать, но сам не был до конца уверен смог бы я также среагировать на ситуацию, если бы на месте Кати оказался кто-нибудь другой?

Судьба не заставила себя долго ждать и через пару лет предоставила мне возможность снова проверить мою реакцию еще в более серьезном случае.

В праздничной новогодней суете я совсем забыл про то, что нас сфотографировали, и был удивлен, когда после зимних каникул ко мне подошел наш школьный фотограф (он же наш учитель физкультуры) и вручил мне фотографию. Я с интересом на нее взглянул и чуть ли не раскрыл рот от восторга – с фотографии мне скромно улыбалась Катя-Царевна Лебедь, а рядом ней стоял я в виде мушкетера, оперевшись на шпагу.

Фотография была большая и очень качественная. Мы были крупным планом и здорово смотрелись.

Фото было одно, может быть и Катьке тоже выдали такое же – я не знаю, но свое фото я сразу же решил никому не отдавать ни при каких обстоятельствах.

Я принес его домой и положил под стекло, которым был накрыт мой письменный стол. Теперь я мог любоваться на мою Катю каждый день и сколько угодно. Это было мое первое предновогоднее счастье. Я тогда и предположить не мог какая судьба ждет наш с Катей портрет и какие испытания, связанные с ним, мне предстоят пол века спустя.

Мое второе предновогоднее счастье.

В тот год, в преддверии новогодних каникул я находился на удивление в приподнятом настроении. Даже после по истине счастливого новогоднего праздника в школе и триумфа моего карнавального костюма, ощущение какого-то нового, радостного события меня не покидало.

Сколько не помню, последние дни декабря в Руднегорске были не очень морозные – не более пятнадцати градусов и с легким снежком. К этому времени в городе уже устоялись огромные сугробы, а наши любимые сарайки были заметены почти под крышу. Вечера стояли чрезвычайно тихие и удивительно звездные. Луна светила как мощный пограничный прожектор, освещая всё во круг серебряным светом. Это было наше ночное солнышко.

Мы так привыкали к Полярным ночам, что когда они заканчивались, первое время чувствовали себя неуютно – слишком светло.

Пришел Коля-Калина звать меня гулять. Он уже давно правильно произносил мое имя, но подойдя к дверям нашей квартиры по-привычки выдавал свое коронное:

– Вирелка дома? Подёшь гулять?

– Не, Калина, я читаю, может выйду позже,– разочаровал я его.

Колька процесс чтения не очень-то жаловал и с трудом понимал, как это вместо веселого гулянья на улице можно выбрать скучное чтение книги.

Для меня интересная книга могла заменить и гулянье и игры и даже мечты о Кате.

Однако, где-то через полтора часа чтения я почувствовал неодолимое желание покататься на санках. Быстро одевшись я лихо скатился вниз по перилам(санки своим ходом грохотали по ступенькам вниз) и пулей вылетел на улицу ( не помню, что бы в детстве мы обычным шагом спускались по лестнице).

Двор был пуст, за сарайками и на ближней горке никого не было видно – наверное в детском саду катаются, решил я.

Рядом с нашим домом стоял тоже четырехэтажный дом, с которым у нас был как-бы общий двор. Мы дружили с ребятами из соседнего дома и считали их единой с нами командой.

С противоположной стороны их дома на первом этаже размещался детский садик с обширной территорией, обнесенной высоким сплошным деревянным забором. Мы часто туда ходили, так как въезд в садик был через двор соседского дома и ворота почти никогда не запирались. Там были очень хорошие горки, где здорово было кататься на санках и лыжах.

Я не спеша двинулся по направлению к детскому садику, везя свои саночки за веревку. Ходьбы было минуты три. К моему удивлению там тоже не было ни души, но я не огорчился. Прокатившись несколько раз с горки, я опять поднялся наверх, катиться вниз не стал, а просто сел на санки и стал смотреть на звезды.

Звезд было огромное количество, они были яркие и волшебно красивые.

Незаметно пошел легкий снежок. Отдельный снежинки были очень похожи на те, что мы вырезали из бумаги в школе. Мне было интересно наблюдать, как снежинка опускалась мне на ладошку и превращалась в маленькую капельку.

Ни с того ни с сего фонарь, который находился прямо на горке начал мигать и потом совсем погас. Снег прошел и мне показалось, что я сижу на своих саночках совсем один в целом мире под огромным звездным куполом неба.

Внезапно на меня снизошло ощущения глубокого спокойствия и счастья. Да, да – это было именно ощущения полного счастья и покоя Какая чудесная ночь, как хорошо, что я живу в этом городе с папой и мамой и у меня есть сестренка Наська, как это здорово, что через несколько дней Новый Год и каникулы, какое счастье, что я просто живу на белом свете…

Это было мое второе счастье. Самое интересное было в том, что даже через много лет я мог его мысленно вызвать и в полной мере испытать то ощущение, которое я чувствовал в том далеком шестьдесят четвертом году прошлого века. Но с годами это делать было все трудней и длилось это чувство все меньше, а потом вообще исчезло навсегда.

В Руднегорске улиц было не так много и мы их все практически знали наперечет. Являясь ярыми патриотами родного Проспекта металлургов, на котором стоял наш дом, тем не менее больше всего мы любили небольшую улочку с блёклым название "1-я линия", которую никто так не называл, а в народе она была известна под названием "Крутая".

Она начиналась от проспекта Металлургов под прямым углом и шла достаточно круто вниз. Будучи совсем небольшой, всего метров двести, зимой она полностью превращалась в снежную горку-аттракцион.

В Руднегорске было мало машин, по Крутой даже летом редко когда проезжала какая-нибудь легковушка, а зимой и подавно три месяца практически никто не ездил, зато на ней устраивалась самая большая ледяная горка в городе шириной до пяти метров и длиной все сто . В воскресенье, в погожий зимний день вся улица была запружена народом: взрослые и дети, все вперемешку, кто на ногах, большинство на фанерках и на попах, по одному и паровозиком несутся вниз. Шумно, весело, раскрасневшиеся лица, озорные глаза – вот что из себя представляла улица Крутая зимой.

По краям Крутой с двух сторон были устроены тротуары, окаймленные от проезжей части невысокими рябинками, на которых почти всю зиму краснели ягоды, которые мы при случае обязательно рвали и с удовольствием ели. Прихваченные морозом ягоды почти не горчили, а съесть ягоду с дерева да еще в мороз – это еще то лакомство.

Крутую улицу от снега чистили мощные шнековые снегоуборочные машины, из раструбов которых снег ссыпался в самосвалы, которые увозили его неизвестно куда. Тротуары тоже чистились, но вручную, снег никуда не вывозился, а укладывался горкой вдоль всего тротуара с боков.

Со временем пешеходная дорожка превращалась в подобие бобслейной трассы. Снежные борта в виде сугробов были чуть ли не в человеческий рост. Для выхода с тротуара на Крутую по все длине делалось несколько проходов. Было забавно наблюдать, стоя вверху улицы и глядя вниз, как внезапно, как из снежной стены, появляется человек, который переходил с пешеходной части улицы на проезжую.

Мы обожали гонять по этой тротуарно-бобслейной трассе на санях, так как уже в декабре покрытие ее превращалось в твердый наст, по которому можно было даже ездить на коньках-снегурках. Санки у нас были алюминиевые с разноцветными деревянными рейками. Никаких спинок, естественно, не было. Нам, мальчишкам начала шестидесятых годов прошлого века было бы очень удивительно узнать, что мы тогда использовали стиль катания как в скелетоне, о котором мы и понятия не имели. Так же как в скелетоне мы разбегались, плюхались животом на сани и неслись вниз сломя голову, ловко управляя санками ногами.

В тот день на улице было достаточно морозно- градусов двадцать. Освободившись рано от школьных и иных дел я в одиночестве пришел на Крутую покататься на санках. Вся проезжая часть улицы и ее левая пешеходная часть абсолютно безлюдны.

Прокатившись по первому разу не быстро, притормаживая ногами, чтобы обследовать трассу, я лихо затормозил в конце, эффектно свалившись с санок и два раза перевернувшись в снегу. У нас это считалось особым шиком. Наст был твердый и слегка даже как бы с легкой ледяной корочкой, поэтому санки не очень слушались управления, зато скорость можно набрать большую.

Оглядев трассу в последний раз и не найдя на ней ни души, я разбежался как следует и полетел вниз с нарастающей скоростью. Когда я уже достиг середины, на пешеходную часть, словно из ниоткуда вдруг вышел какой-то дядька. Пройдя по прорытому проходу от проезжей части до пешеходной он вырос прямо передо мной метрах в двадцати и не глядя по сторонам не спеша двинулся вниз прямо посередине:

– Отойдите-е! В сторону!– заорал я одновременно пытаясь затормозить сразу двумя ногами, но скорость была большая, а наст очень скользкий. Меня неотвратимо несло к мужику, а он, не сразу сообразив в чем дело, сделал робкую попытку повернуться в сторону моего крика, но было поздно.

Со всего маху я шибанул ему сзади по ногам. Как подкошенный, он рухнул спиной на меня и укатился в сугроб. От его падения мне на спину у меня сразу сбилось дыхание. Слетев с саней я кувырком покатился по инерции вниз. Санки догнали меня и боднули в спину.

Мужик сидел на снегу, матерился почем зря и как-то странно сучил руками, как будто пытался сбросить с себя змею, оказалось что это была папироса, которую он курил и она попала ему за пазуху.

Но меня это мало волновало – я никак не мог вздохнуть. Вскочив на ноги и выпучив глаза я разинул рот, пытаясь сделать вдох. Наконец мне это удалось и я облегченно заорал что есть мочи. Избавившись наконец от папиросы, дядька поднял шапку и медленно пошел ко мне, но поскользнулся и опять шлепнулся на жопу. Я, не испытывая судьбу и продолжая всхлипывать, схватил санки и удрал через ближайший проход на улицу и на санках погнал дальше вниз уже по Крутой.

За мной никто не гнался. Улица оставалась все такой же безлюдной.

Чувство одиночества, вернее, стремление побыть одному, было свойственно мне уже давно. Я мог с удовольствием играть дома один, читать книги, сочинять стихи или просто мечтать. Не знаю, может быть это чувство свойственно многим мальчикам в детстве, но знаю точно, что мне оно нравилось. Нет, я совсем не чурался нашей дворовой компании, не тяготился общением с Калиной или одноклассниками, но порой мне хотелось побыть наедине с собой.

Иногда получалось так, что в связи с моими занятиями в литературном кружке и участием в репетициях художественной самодеятельности школы, я выходил гулять в то время, когда все уже набегались и накатались до изнеможения на лыжах, санках и попах по снежным горкам, и теперь с аппетитом поглощали дома свои обеды.

Одно время меня зимой одолели ангины. Врачи сказали, что у меня слабое горло и его надо закалять. Я решил, что катание по лесу на лыжах – это то, что мне нужно.

Теперь каждый день после уроков, придя домой и быстро пообедав, я надевал лыжи и бежал к ближайшей сопке, благо до нее было каких-то пару километров, что для меня было совсем не расстоянием. В большинстве своем сопки вокруг Руднегорска были покрыты довольно-таки редким лесом, состоящем в основном из невысоких, два-три метра максимум, тонких и кривых березок, их еще называют карликовыми, а так же осин и сосен. Сосны могли быть вполне себе приличными по высоте метров до пяти самые большие, но бывали тоже кривоватые и даже загнутые в виде фиги.

Сами сопки состоят из скальных пород, часто выходящие на поверхность в виде небольших скал и огромных валунов, вросших в землю. Тысячи лет назад здесь прошелся огромный ледник.

Зимой это все сглаживается в единую абсолютно гладкую снежную поверхность . Снег на столько толстым слоем покрывает поверхность земли, что березки и осины превращаются в кусты не выше полутора метров, а на нижние ветки сосен мы порой могли садится не снимая лыж, лишь слегла подпрыгнув.

Все близлежащие к городу сопки были испещрены лыжнями в разных направлениях, но были главные, которые имели даже свои названия, например: Змея – протяженная извилистая лыжная трасса с плавным наклоном. Она проходила через условно густой лес и кустарник и была одной из живописных для этих мест. Добравшись до ее вершины и слегка оттолкнувшись палками можно было долго скользить по накатанной лыжне плавно набирая ход и еще успевать любоваться окружающей природой. В самом конце трасса резко уходила вниз превращаясь в непродолжительный, но крутой спуск и заканчивалась большой площадкой, на которой мы лихо тормозили подобно профессиональным горнолыжникам.

Еще была большущая и крутючая гора под названием Лысая. На ней вообще не было ни кустов ни деревьев, что было очень удобно для скоростного спуска и слалома. Через много лет я узнал что чуть-ли не в каждом городе есть гора с таким названием.

Лысая располагалась выше Змеи и обычно, накатавшись и нападавшись на горе, мы возвращались домой по Змее спокойно и расслабленно, отдыхая от экстремального катания.

И вот в одиночестве, наслаждаясь тишиной и морозным воздухом, я не спеша двигался в сторону Лысой. Это занимало приблизительно пол-часа. Гора была высокой широкой и крутой. Она состояла из двух частей: первая – от основания до середины была не совсем крутая, с наклоном градусов тридцать и довольно продолжительная по длине, вторая – имела небольшое плато на середине а потом угол наклона резко увеличивался наверное до сорока пяти градусов и так до самой вершины. Вторая часть по длине была короче первой, но скорость на ней набиралась мгновенно, а плато посередине, по сути, становилось трамплином после которого уже совсем на запредельной скорости тебя несло вниз. Оканчивался спуск невысоким холмиком буквально метра полтора высотой, вершина которого представляла собой довольно-таки широкую площадку метров восемь в длину и десять в ширину, совершенно без растительности, что было удобно для торможения. Благодаря этому холмику в конце спуска, ты как-бы выпрыгивал на площадку торможения, подлетая вверх наверное на метр. В воздухе ты должен был повернуться боком, наклониться, к примеру, вправо, чтобы в момент касания снежной поверхности сразу же начать тормозить. Момент торможения был опасен тем, что сразу за площадкой начинались кусты и деревья, куда тебя могло запросто вынести при запоздалом торможении.

Я ни разу не съезжал с самой вершины горы. У меня дух захватывало даже просто наблюдая за лыжниками, которые начинали свое движение с самого верху. Обычно мы, мальчишки, катались с середины первой части горы и то к концу спуска скорость для нас была очень высокой.

И все-таки так хотелось подняться повыше, хотя бы на середину Лысой.

Как-то раз я придумал для себя хитрый, как мне тогда казалось, план. Начав кататься с середины первой половины горы, я с каждым последующим разом поднимался на пять метров выше предыдущего уровня. Таким образом я привыкал к постепенно возрастающей высоте и скорости, не испытывая страха перед стартом после очередного повышения уровня начала спуска .

Мой план успешно претворялся в жизнь и вот незаметно я добрался до середины "лысины" ( так мы называли меж собой середину горы).

Как это здорово осознать, что ты выполнил свою задачу и достиг цели. Гордость за себя и чувство самоуважения заполнили меня до краев.

Но остался еще один, последний незавершенный штрих, последний шаг к полной победе над своим страхом – надо съехать вниз.

Существовало негласное правило для начала спуска с горы – предыдущий лыжник должен полностью завершить свое движение, затормозив на площадке внизу и самое главное отойти в сторону, освободив зону торможения.

С раннего детства меня страшно раздражали дети, которые съехав с ледяной горки, начинали ползать по ней, стоять посередине и глазеть по сторонам, не давая начать кататься другим. Когда же их сбивали с ног последующие любители прокатиться, они начинали реветь противными голосами, распуская сопли и жаловаться маме.

Став подростками, эти дети продолжали мешать кататься с горок на санках и лыжах не освобождая опасную зону сразу же после спуска. С годами я пришел к умозаключению, что желание мешать другим кататься – это какое-то врожденное чувство и оно сопровождает человека всю его жизнь. Даже во взрослом возрасте эти люди продолжает мешать кататься другим и вообще – просто мешают людям жить.

И так, я готовился стартовать вниз с середины "лысины". На спуске и на площадке торможения никого не было. В обще-то на Лысой катались в основном далеко не "чайники" и люди , принимавшие и соблюдавшие общие правила. Парень, который съехал передо мной, удачно затормозил и отошел на безопасное расстояние. Никаких препятствий не было- можно стартовать, но вдруг в животе опять слегка похолодело и этот холод начал медленно подниматься к груди. Я снова начинал бояться спуска, однако справа от себя заметил девушку, которая с интересом за мной наблюдала и видно собиралась съехать с горы вслед за мной. Выбора не было. Я оттолкнулся двумя палками и понесся вниз, хотя можно было и не отталкиваться – лыжи понесли с места в карьер. Как учили, я согнул ноги в коленях и палки прижал подмышками. Лыжи у меня были не для скоростного спуска, но все равно с каждой секундой разгонялись все быстрей и быстрей.

Почему-то разница в скорости с моим последним спуском перед выходом на середину "лысины" оказалась очень большой. У меня напрочь пропало желание что-то доказывать себе и другим, малодушно хотелось просто сесть на попу, чтобы прекратить этот бешеный "полет в бездну", однако здравые мысли еще не до конца покинули мою голову, и я понимал, что сознательное падение на такой скорости может привести к серьезным травматическим последствиям.

Я весь напрягся, максимально собрал волю в кулак, хотя поджилки уже начинали потихоньку трястись в прямом смысле. И все таки мне удалось устоять. Теперь осталось удержаться после взлета на маленьком холмике в конце и грамотно завершить торможение.

И вдруг в последние мгновения завершения моего испытания прямо передо мной на площадке появилась фигура в синем лыжном костюме. На голове у него была синяя шапочка с помпоном— это был молодой мужчина.

Прошло пол-века, а я до сих пор хорошо его помню.

Не успев даже крикнуть, я инстинктивно раскинул руки и сел на попу, но это не поменяло ничего. Наехав на холмик, я подлетел вверх и пролетев метра три по воздуху ногами вперед ударил скользящими поверхностями лыж прямо в грудь, ничего не успевшего понять парня…

На удивление, я отделался легким испугом, хотя меня и прокрутило несколько раз вокруг себя по площадке, но я не покалечился и толком не ушибся, даже лыжи не сломались.Парень, которого я сшиб, пролетел через площадку и завалился в кусты вверх ногами. К счастью, у него видно тоже не было больших проблем, по крайней мере явных. Хорошо, что я не задел его острыми металлическими наконечниками своих палок.

Я немножко полежал на снегу переводя дух. Парень, которого я сбил медленно поднялся и подошел ко мне. Возле носа он держал горсть снега, видно я ему его разбил .

– Ну ты как, парнишка,– обратился он ко мне,– ничего не сломал?

– Да нет, вроде все нормально, а вы как? Я ведь не затормозить не свернуть уже не мог – скорость была очень большая,– оправдывался я.

– Да это я во все виноват, ты уж меня прости,– повинился он, повернулся и покатился по лыжне прочь от Лысой горы.

По мимо моих самостоятельных прогулок на лыжах по лесу, я еще принимал участие во всех мероприятиях, связанных с лыжами, которые проводила школа. В марте, когда долгожданное зимнее солнце чуть-ли не ежедневно радовало нас своим присутствием на небосклоне, проводился традиционный всеобщий городской лыжный забег, так называемый "Весенний старт". Участие мог принять любой школьник по желанию, но с одобрения учителя физкультуры, чтобы не осрамить школу.

Старт давался на нашем местном простеньком стадионе, на котором помимо поля стояли еще футбольные ворота и всё. Трибун не было. За стадионом сразу начинались холмы и реденький лес. Лыжня трассы то ныряла в ложбину, то довольно таки круто шла на подъем, изобиловала разнообразными поворотами и вообще была очень интересна с точки зрения лыжника.

В тот день погода была идеальная для подобного соревнования – светило яркое солнце, снег искрился миллионами алмазов, стоял легкий мороз – все способствовало проведения успешных стартов.

Как всегда на таких мероприятиях встречалось много знакомых лиц. Среди ребят из нашего класса и школы я увидел Колю-Калину, его брата Федю-Фэда, но самое главное – Катю.

Она стояла вместе с двумя девочками из нашего класса. Увидев меня, она весело улыбнулась и сказала:

– Привет, Валера!

От этой нежданной радости, что она назвала меня Валерой, а не по фамилии и даже не Вирелкой, у меня слегка перехватило дыхание и я смущенно произнес:

– Здравствуй, Катя.

И мне сразу показалось, что вокруг никого нет, что мы с ней только вдвоем и осталось только взяться за руки и расправив крылышки порхать с цветка на цветок…

Но тут в мегафон громко объявили регистрацию участников старта и все, как всегда, шумной толпой, бросились отмечаться и получать стартовые номера. Оказалось, что на улице зима и нет никаких цветов, и вообще между нами оказались какие-то мальчики и девочки с лыжами в руках – я в очередной раз очнулся от своих сказочных иллюзий.