Волынская мадонна
– Времени нет, Николай, – отрезал полковник. – Вы будете делать свою работу, а я – свою. УПА, мать ее в душу, со своими мерзостями вынуждает. Не можем мы просто так за этим наблюдать. Несознательные люди в большинстве своем, но наши братья, славяне. Что ты знаешь по Кравцу?
– Все знаю, – ответил Глинский. – В Катаринском уезде его база, несколько часов по лесам в западном направлении. Следует обойти пару населенных пунктов. Сам Кравец из Юзовки, шахтер, до войны возглавлял бригаду горнорабочих. За плечами служба в кавалерии на Дальнем Востоке. Полностью наш человек. Не всегда прислушивается к приказам, может проявить излишнюю самостоятельность. Но в идейном плане верный ленинец, член партии. Кравец на Донбассе немецкие поезда под откос пускал, потом его группу по приказу из Москвы под Смоленск перебросили, чтобы немцам даже при отступлении не фартило. С боями пробился на Волынь, закрепился в Катаринском уезде. К нему даже пару раз наши «Ли-2» летали, специалистов доставляли, продукты, радиостанции.
– Ты можешь с ним связаться?
– Могу. У нас радист отменный.
– Выйди на него в течение ближайшего часа, – приказал полковник. – Пусть встречают. У центра есть идея укрупнить партизанские отряды, действующие на Волыни, превратить их в мощный ударно-оборонительный кулак. Сам посуди, у тебя сотня, у Кравца полторы. Противнику при удачном для него стечении обстоятельств достаточно батальона пехоты, чтобы ликвидировать вас обоих. И не спорь, я прав! Что могут сделать ваши отряды по отдельности? Взорвать эшелон. Захватить маленькую станцию, а потом отдать, какой была. Обстрелять колонну. Нам нужны иные возможности, Николай Федорович. Бери пример с Ковпака Сидора Артемьевича. Генерал-майора получил, полторы тысячи бойцов в наличии, автотранспорт, артиллерия. Под Сумами на фашиста ужас наводил, сейчас на Карпаты через Тернопольщину идет. Вспашет немецкие тылы, как поле перед посевной, наступать после него – сплошное удовольствие. А у вас тут что? Бандеровцы с фрицами иной раз не очень-то ладят, но когда прижмут, думаешь, не объединятся? А население в здешних областях, как ни крути, поддерживает Бандеру. Тех, кто против был, давно прибили.
– Да мы все понимаем, товарищ полковник, – буркнул Глинский.
– Не волнуйся, не придет к тебе на место жительства вся орава Кравца. – Елисеев усмехнулся. – Процесс будет долгим, согласование – трудным. Нам за грядущую зиму надо жирка накопить. – Полковник посмотрел на часы и спросил: – Как думаешь, не обложат фрицы с бандеровцами твою базу?
– Не обложат, – отмахнулся Глинский. – А полезут, мы отобьемся. Им сюда никак не пройти. Я их тут всех положу к едрене немецкой фене…
– Ну и добре, – заявил Елисеев. – В общем, посылай весточку Кравцу. Мол, так и так, встречайте гостя. До шести посплю, потом в путь-дорожку. – Он опять глянул на часы. – Организуй трех или четырех сопровождающих, чтобы люди были толковые, умелые, знали местность. Пусть среди них будет женщина. Мало ли в какую ситуацию влипнем по пути… Да что ты напрягся-то так? На твою красавицу не покушаюсь.
Кравец не очень-то обрадовался скорому прибытию посланца из столицы. Но пообещал провести субботник и выслать на опушку комитет по встрече.
К четырем часам пополудни у входа в землянку стояли трое партизан, и Глинский исподтишка их разглядывал. Молодые, красивые, жалко расставаться даже на несколько часов.
Лесе Приходько было двадцать четыре, родом из Ворошиловграда, училась в медицинском вузе, не окончила его по вполне понятным причинам. Особенно хороша была в разведке, а еще умела петь романсы под гитару, знала волынский говор и немецкий язык, пусть не в совершенстве, но достаточно, чтобы допросить «языка» и объяснить, почему его сейчас расстреляют. У Леси было забавное курносое личико, обманываться которым явно не стоило, и вьющиеся русые волосы, безжалостно стянутые веревкой.
Ивану Романюку было двадцать восемь. Светловолосый, широкий в кости, с располагающей, хотя и мрачноватой физиономией. Партизан достойный, но немного задумчивый и иногда колеблющийся. Шел с группой из украинского Полесья, не раз отличался в боях. Уверял, что в Чернигове у него невеста, поэтому был демонстративно равнодушен к женщинам в целом и Лесе Приходько в частности. В отличие от третьего члена команды.
Тарас Замула красавцем не был. Жилистый, чернявый, остроносый, но скорый на язык. Отвага его граничила с наглостью и безрассудством. К заигрываниям этого парня Леся относилась спокойно и насмешливо. Отношения у них были приятельские, поскольку у Тараса хватало ума не переходить черту.
В сороковом он пошел в Красную армию, в сорок первом выходил из окружения да застрял в лесах родного Ковельского района.
Все трое были крепкой командой. Они беззлобно подтрунивали друг над другом, но это не мешало им добросовестно работать. Оттого командир отряда и выбрал эту троицу.
Они стояли перед ним, одетые в гимнастерки под гражданскими безрукавками, в плотных немецких штанах, очень удобных, чтобы ползать по лесу. На ногах кирзовые сапоги. Автоматы, подсумки.
Партизаны с любопытством поглядывали на командира и помалкивали.
– В общем, слушайте сюда, – не найдя, к чему придраться, начал Глинский. – Есть у нас товарищ Елисеев, всем вам известный. Его следует переправить в отряд товарища Кравца, сдать с рук на руки и получить расписку в получении. Ладно, про расписку шучу. Связь имеется, и так узнаем. Отправление в шесть вечера. Форма одежды гражданская, но оружие обязательно. Соблюдать осторожность! Не тушенку понесете. За товарища Елисеева отвечаете головой. В случае опасности закрывать его собой. Активность бандеровцев настораживает, поэтому требую проявлять бдительность. В населенные пункты не соваться, с посторонними не контактировать, в бой не ввязываться. На опушке Кудряшевского леса вас будут ждать. Пароль: «Табачок есть?» Отзыв: «Свой иметь надо».
Партизаны заулыбались. Замула собрался что-то вставить, но прикусил язык под тяжелым взором командира.
– Шесть часов туда, столько же обратно. Еще пара на всякое-разное. В восемь утра, никак не позднее, вы должны вернуться на базу и доложить о выполнении задания. Потом, так уж и быть, один час на сон.
– Вы нас просто балуете, товарищ командир, – заявил Замула.
– Попутные задачи будут? – осторожно поинтересовался Романюк.
– Погуляем, – заулыбалась Леся. – Давайте грибов соберем, товарищ командир. Их в этот год хоть лопатой греби. Отдадим корзинку Татьяне, пусть супчик сварит.
– Отставить базар, товарищи партизаны! – Глинский нахмурился.
Командира отряда одолевало смутное беспокойство. Что он сделал не так? Люди проверенные, пуд соли вместе съевшие, да и дело-то по меркам военного времени плевое.
– Прошу сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Полковник Елисеев должен быть доставлен на опушку Кудряшевского леса и передан бойцам товарища Кравца. Ничего другого от вас не требуется. Идите уже! – Он раздраженно махнул рукой.
Глава 5
Около полуночи на западной околице Подъярова остановились несколько грузовых машин. В село они не заезжали. Убитых польских крестьян убрать и похоронить было некому. Тела лежали возле сельской управы, распространяя удушливый смрад.
Машины стояли с погашенными фарами, в кузовах сидели вооруженные люди. Они вели себя на удивление тихо. Только огоньки сигарет мерцали во мраке. Между зачехленными бортами сновали неясные тени.
Приглушенно запищала рация. Наверное, поступил какой-то приказ. Не просто же так тени забегали быстрее, захлопали двери кабин. Ровно заработали двигатели.
Машины уходили из села растянутой колонной, направлялись к западному лесу. Проселочная дорога была разбита, машины медленно переползали рытвины. На опушке они рассредоточились, водители погасили фары.
С западной стороны подошла еще одна машина – легковая. Из нее вышли несколько человек, двинулись к грузовикам. Похоже, их ждали.
Прозвучали приглушенные команды. Вооруженные люди высадились из машин, выстроились в три шеренги. Позвякивали карабины и немецкие автоматы. В тусклом свете луны, раздвинувшей облака, поблескивали пряжки ремней.
Инструктажа и приветственных речей не последовало. Опять раздалась лаконичная команда. Люди выстроились в походную колонну.
Вперед отправился дозор с проводником. Это была некая незаметная личность в капюшоне, пристегнутом к длинному брезентовому плащу. Данный персонаж по приказу сотника Жулебы, ныне уже покойного, пришел в партизанский отряд товарища Глинского. Он сумел пройти все проверки, знал, как охраняется база, но долго не мог выбраться оттуда. Наконец-то ему удалось это сделать.
По деревьям сновали лучи карманных фонариков. Вооруженные люди выждали несколько минут и по команде начали втягиваться в лес.
Колонна шла не меньше часа. Никто не ругался, не кричал. Бойцы, отдуваясь, тащили пулеметы, боеприпасы. Шепотом по цепочке передавались команды. Человеческая змейка обтекала кустарники, скопления бурелома, погружалась в лощины, выбиралась из них, долго ползла по дну извилистого оврага.
Наконец-то по цепи прошла команда: на месте! Вспотевшие вояки терпеливо ждали. Кроны деревьев сомкнулись над их головами, пропала луна.
Три тени прокрались вдоль обрыва, переползли склон, погрузились в высокую траву. Стремительный наскок! Сдавленные хрипы, работа ножами. Внешний пост был ликвидирован за несколько секунд. Три трупа с перерезанными глотками остались в траве.
Двое ползли дальше, третий вернулся к колонне, махнул рукой.
Люди огибали заминированные ловушки, шли на цыпочках очень осторожно. Над их головами высились массивные скалы. Тропа выбралась из оврага, уперлась в невозмутимые мегалиты. Снова тишина, только ветер глухо выл в кронах деревьев. Бойцы лежали и ждали.
Что-то шевельнулось на вершине скалы, там образовался силуэт. Часовой откровенно сглупил, сам подставился под выстрел. Раздался сухой щелчок, словно ветка переломилась.
Советский прибор для бесшумной стрельбы под названием «БраМит» имел ряд существенных недостатков. Он не заглушал пальбу целиком и полностью. Но выстрел все же звучал тише, чем без этой штуковины.
Человек на скале глухо охнул, рухнул вниз.
Вскинулись тени, бросились вперед. Людская змейка вытекла из оврага, заструилась дальше.
Бойцы просачивались внутрь урочища, рассредоточивались вдоль каменных стен, залегали, прятались за кустами. Они знали, что впереди зарыты мины. Полторы сотни боевиков – злобных, мотивированных, вооруженных по самые уши – ждали команды, дрожали от нетерпения.
Вперед поползли саперы. Вскоре они вернулись и доложили, что сделали свое дело.
В маленькой долине, окольцованной скалами, произрастал разреженный хвойный лес. Среди деревьев пряталась партизанская база товарища Глинского.
Малым ходом вперед! Повстанцы поднялись, стали спускались вниз. Терпения им не хватало, накопилась, лопнула критическая масса. Смерть большевикам! Боевики переходили на бег, перепрыгивали через траншеи. Пошла неудержимая волна! Прозвучал тревожный крик, хлопнул выстрел. Поздно. Фактор внезапности был использован безупречно. Часовой повалился, напичканный свинцом.
Оглушительный рев огласил урочище. Боевики прыгали в ямы, ногами вышибали двери в землянки, швыряли туда гранаты, ждали, пока разлетятся осколки, врывались внутрь, паля из автоматов. Накаты на многих землянках не выдерживали и осыпались, хоронили под собой всех, кто там был.
В урочище воцарился адский грохот. Бандеровцы расстреливали всех, кто вставал на их пути. Они поджигали заранее припасенные факелы, швыряли их под навесы, где стояли деревянные столы, в приямок с полевой кухней, в баню.
В первых землянках сопротивляться было некому. Их обитатели погибли, не успев взяться за оружие.
Орда валила дальше, растекалась на фланги, к отхожим местам, складам, к мусорным ямам. Основная толпа прорвалась на небольшой плац, пятачок, застеленный досками, где проводились построения личного состава, зачитывались приказы.
Несколько полуодетых партизан выскочили из штабной землянки, истошно орали, поднимали выживший народ.
– Цвигун, к лодкам! – надрывался хриплый голос.
Двое упали, истекая кровью, третий бросился в темень. Из прочих землянок тоже валил народ, полусонный, растерянный. Люди сталкивались, падали, беспорядочно стреляли. Их косили плотным пулеметно-автоматным огнем. Те, кому пока посчастливилось уцелеть, бросались в темноту, отступали к юго-западной оконечности лагеря.
Тряслись ветки, длинноногий парень в исподнем карабкался на дерево, где партизаны оборудовали «гнездо глухаря». Пулеметчик был убит, запутался в ветках. Парень отпихнул его, передернул затвор, направил ствол вниз, приложился к спусковому крючку и ударил веером, в самую гущу вражеского войска. Он дико кричал, удерживая гашетку, водил стволом, спешил уничтожить как можно больше врагов. Пули ложились в цель, мертвые валились густо, и атака чуть было не захлебнулась.
Бандеровцы не сразу опомнились и ответили ураганным огнем. Лихого пулеметчика порвали пули. Он тоже запутался в ветках, повис, болтая руками.
Кучка выживших партизан смогла в критический момент сгруппироваться. Они поняли, что им осталось лишь как можно дороже продать свои жизни. Полуодетые, едва вооруженные, кто с автоматом, кто с лопатой, смертники кинулись врукопашную. Дрались беспощадно, орали, посылали как можно дальше ненавистных фашистских прихлебателей, положили нескольких бравых хлопцев. Бандеровцы отскочили назад и открыли беглый огонь, косивший наседающих партизан.
Нескольким защитникам лагеря удалось отступить к обрыву. Они лежали в высокой траве, отбивались последними патронами. Двое поднялись, кинулись к лестнице, врезанной в обрыв. Одного срубило очередью, другой успел нырнуть вниз.
– Парни, сюда, на плот! – выкрикнул он, покатился, ударился головой о камень, закричал от боли.
Под обрывом гудела речушка, стремительно несла свои воды. Узкая полоска берега, зачехленные плоты. Именно на этот случай их тут и держали.
Длинноногий молодой партизан кряхтел, стаскивая плот в воду. Но для кого? Все полегли на краю обрыва. Да и он продержался недолго. Сил осталось с гулькин нос. Разрывая жилы, парень передвинул громоздкую конструкцию, связанную из бревен, оступился, повалился на плот. Нет, не мог он уйти один. Где все?
Парень задрал голову, увидел бандитов, приплясывающих на обрыве, и завыл от безысходности. Они потешались, тыкали в него пальцами.
– Эй, товарищ, помочь?
Партизан снова навалился на плот, потащил его к воде, опять не удержался, ударился животом. Бурная вода подхватила бревна, понесла их в разрыв между скалами. Парень не смог удержать их. Он со стоном подался вперед, чтобы добраться до воды.
Тут сверху прилетела граната, попрыгала и застыла у ног. Боевики с хохотом отпрянули от обрыва за секунду до взрыва.
Никому не удалось уйти. В стороне еще гремели выстрелы. Бравые бойцы за независимость выковыривали из щелей партизан, прячущихся там. Пленных они не брали, расстреливали и взрывали всех.
Горстку защитников лагеря бандиты пинками и прикладами пригнали на центральный пятак, построили в шеренгу.
– Равняйсь, смирно! Вольно! – изгалялся Кишко. – Есть вопросы? Нет вопросов! Огонь!
Когда Назар Иванович Горбацевич спустился со скал, с последними партизанами было покончено. Он испытывал чувство глубочайшего удовлетворения. Ноги тянулись в пляс. Конец товарищам, окопавшимся в Возырском повете. Отомщены Жулеба и все остальные боевые товарищи. Но Назар Иванович держал себя в руках.
Местность освещалась. Горело все, что только могло, включая одежду на трупах. Подчиненные майора потрудились на славу. Весь лагерь завалили телами.
Среди мертвецов бродили не насытившиеся боевики, добивали шевелящихся партизан, уносили своих убитых и раненых. Такие тоже были. На краю базы трещали доски. Мародеры взламывали двери сарая, где хранилось какое-то имущество.
Горбацевич прохаживался среди тел, светил фонарем. Он остановился, и настроение сразу подскочило еще на градус. Майор нашел то, что хотел!
Николай Федорович Глинский погиб вместе со своими людьми. Милиционер из Львова, командир роты НКВД по охране тыла действующей армии, главарь партизанской банды. На что он рассчитывал здесь, на западе Украины, где народ хронически не выносит большевиков? Чьей поддержкой собирался заручиться?
Давний обидчик Горбацевича лежал на пригорке, откинув голову, оскалился, глаза распахнуты до неприличия. В животе чернела дыра размером с хороший кулак.
Назар наслаждался этой вот дивной картиной. Нет зрелища краше, чем труп заклятого врага.
Николай Федорович сильно постарел, заметно осунулся. Не способствует омоложению бесперспективная борьба за идеалы марксизма-ленинизма. Да и хрен с ним. Собаке собачья смерть, как говорят большевики, приканчивая своего очередного преданного сторонника.
Подошел Младко, заместитель по боевой части. Ему тоже основательно досталось, весь в золе, щека обгорела, из уха шла кровь, которую он вытирал скомканным бинтом.
– Жить будешь? – спросил Горбацевич.
– Пока буду, – ответил заместитель. – Чуть больше сотни рыл уделали, пан командир. Пленных по вашему приказу не брали. Наших пятнадцать погибло. Четверо легкораненых, у одного нога сломана. Трое тяжелых. Думаю, нет смысла тащить их через лес.
– Не тащи, – сказал Горбацевич и пожал плечами. – Хлопцы выполнили свой долг, вечная им память. Многовато наших полегло, Макар. Я рассчитывал, что потерь будет меньше.
– Да и я на это надеялся, – проговорил Младко. – Зато великое дело сделали. Плюс тот полковник из Москвы, которого мы еще по дороге сюда взяли. Это редкая, знатная добыча, Назар Иванович. У него должна быть информация по всем краснопузым, окопавшимся в нашем районе. Отнекиваться будет, в героя поиграет, но расскажет, никуда не денется. И не такие раскалывались. А ведь толковым оказался тот человечек, которого покойный сотник Жулеба внедрил в эту красную банду. Прекрасно сработал. Без него у нас тут ничего не вышло бы. Полегли бы мы все до единого.
Глава 6
16 августа 1944 года на станцию Ковель прибыл воинский эшелон с прицепными пассажирскими вагонами. Паровоз стоял под парами, жег уголь на холостом ходу. Состав следовал на запад, в Любомль, куда откатилась линия фронта. Рабочие стучали молотками, проверяя колеса. Стоянка была недолгой.
Из теплушек на перрон высыпали солдаты, над их головами тут же завис табачный дым. Играла гармошка, шумели люди. Бегали железнодорожники в форме. Начальник станции ругался с мастером. Его рабочие слишком долго ремонтировали переезд на восточном кордоне. Прохаживались патрули с красными повязками, бдительно поглядывали на курящих красноармейцев.
Уже сорок дней город и его окрестности жили так называемой мирной жизнью. 6 июля после тяжелых боев Красная армия освободила Ковель. А 18 июля перешли в наступление 47-я, 68-я, 8-я гвардейская армии. Они прорвали оборону немцев западнее Ковеля, за три дня продвинулись к Западному Бугу, с ходу форсировали его.
Переоценить значение этой операции было трудно. Территория Советского Союза на данном участке была освобождена полностью, фронт передвинулся в Польшу. Советские порядки, о недопустимости которых так долго говорили поборники независимого украинского государства, благополучно возвращались в эти места.
Люди в штатском с баулами и чемоданами покидали пассажирские вагоны. Их было немного: молодая женщина в берете, с чемоданом и ребенком, прихрамывающий мужчина непризывного возраста, семья с двумя подростками.
Вместе с ними сошли трое подтянутых мужчин в полевой офицерской форме. Капитан, старший лейтенант и просто лейтенант. Из багажа у них были только вещевые мешки, а еще у лейтенанта на плече болталась сумка. Все трое были сравнительно молоды, вели себя непринужденно.
Сойдя на перрон, офицеры прикурили от трофейной зажигалки. Скуластый капитан что-то бросил спутникам, те засмеялись.
Молодой лейтенант покосился на женщину в берете, ведущую за руку мелкого пацана. Тот прижимал к груди спущенный мячик, поместившийся даже в детской ладошке. Лейтенант подмигнул женщине, та зарделась, но, пройдя несколько шагов, как бы невзначай обернулась.
Однако лейтенант уже забыл про нее. Он, придерживая сумку, догонял своих товарищей.
На выходе со станции офицеров остановил патруль, три красноармейца с сержантом.
– Прошу прощения, товарищи офицеры, предъявите документы, – сказал сержант. – Сами понимаете, время военное.
– Ах, кабы ты первый, сержант, мне об этом напомнил. – Скуластый капитан расстегнул нагрудный кармашек, вынул тонкую стопку документов – офицерская книжка, вещевая, продуктовая.
Остальные последовали его примеру, терпеливо ждали. Красноармейцы позевывали. Сержант попался дотошный, пролистывал все бумаги, сверял фотографии с оригиналами, развернул командировочное предписание, насупился.
По губам капитана скользнула ироничная улыбка. Он быстро переглянулся со светловолосым старшим лейтенантом, на правой стороне груди которого поблескивал орден Красной Звезды. Тот тоже улыбнулся.
– Все в порядке, товарищи офицеры, – сообщил сержант, возвращая документы. – Куда направляетесь?
– А разве в бумагах не сказано? – осведомился капитан. – Следуем из Киева в расположение артиллерийского полка. Дата прибытия – не позднее семнадцатого августа. Побудем немного в вашем городе, к ночи сядем на паровоз, и снова здравствуй, фронт.
– Уже служили в действующей армии, товарищ капитан? – уважительно поинтересовался сержант.
– Рассмешил ты меня, малец. С осени сорок первого бодаюсь с фашистами. Как Житомир взяли, дивизию отвели на отдых и формирование, а сейчас опять на передовую.
– Всего хорошего, товарищи офицеры, – сказал сержант и козырнул.
– Подожди, парень. – Офицер поколебался, как-то смущенно переглянулся со своими спутниками и осведомился: – Тут имеются заведения, где можно нормально время провести? Мы впервые в этом городе. Вроде и деньги есть, и время до ночи. Очень хочется вспомнить довоенные денечки…
Светловолосый старший лейтенант хохотнул и продолжил:
– Физически расслабиться и морально разложиться, так сказать. – Он перехватил укоризненный взгляд капитана, смутился и замолчал.
– Товарищ шутит, не обращай внимания, сержант. Поесть нормально где-то можно?
– Ах, вы об этом, – сообразил сержант. – Вам вон туда надо двигать. – Он повел подбородком вдоль по улице. – Пройдете через базарчик, за ним будет главная улица. Там открыли пару ресторанов. «Калинка» и этот, как его?.. – Сержант сморщился, память подводила его.
– «Малинка», – с усмешкой подсказал молодой лейтенант.
– Ладно, разберемся. – Капитан небрежно отдал честь. – Удачной службы, товарищи красноармейцы.
Патруль отправился своей дорогой, офицеры – своей. Они пересекли проезжую часть. Старший лейтенант предупредительно выставил руку, и перегруженная полуторка остановилась, водитель терпеливо ждал.
Офицеры подошли к городскому рынку, который занимал целый квартал. Торговые ряды, навесы, приземистые кирпичные склады. В прошлом тут стояла ограда, но сейчас от нее уцелели одни ворота, которыми по привычке пользовались граждане.
Покупателей было не особенно много, зато продавцов хватало с избытком. Пожилые женщины предлагали зелень, прошлогоднюю капусту с картошкой, какие-то невзрачные соленья. Мужики выкладывали на землю скобяные изделия, инструменты, ржавое железо, имеющее отношение к сантехнике и электричеству.
К продавцу говяжьих костей выстроилась небольшая очередь. Люди ругались, поторапливали привередливого покупателя, задерживавшего всех остальных.
– У тебя же капуста гнилая, что ты мне подсовываешь?! – ругалась дородная дама с пухлыми руками. – А ну-ка переверни! Ты что людям продаешь, жулик?! Вот сейчас как дам по наглой спекулянтской роже!
На другой стороне рядов стоял продавец колбасных изделий.
Он был похож на его же собственный товар, такой же жалкий, сморщенный, несвежий, но выражался виртурзно:
– И на кой ляд ты мне, бабулька, свои рейхсмарки суешь? Запихни их себе в одно место, поняла? Власть сменилась, слышала? Теперь в ходу советские рубли, уяснила? Да мне плевать, что они у тебя в чулке завалялись, в сортир с ними сходи, хоть какая-то польза будет.
Офицеры ухмылялись, медленно шли по рядам. Их сторонились, посматривали недружелюбно. Даже подозрительные личности в кепках, шныряющие по рядам, предпочитали держаться от них подальше.
– Ну и где этот ваш знакомец, товарищ капитан? – пробормотал старший лейтенант. – Вы уверены, что он сидит и ждет нас?
– Никакой он не знакомец, – огрызнулся капитан. – Никогда его не видел. Должен сидеть. Это его обязанность. Все в порядке, товарищи офицеры. – Он откашлялся, машинально поправил гимнастерку под ремнем. – Пообщаемся с этим типом. Потом будет время и поесть в приличном заведении, и на баб нормальных поглазеть. – Капитан насмешливо покосился на старшего лейтенанта.