Наследство последнего императора. 1-й том
— Понятно, — и Коржаков отключил связь.
— Товарищ генерал! — сообщил ему радист. — Михаил Никифорович Полторанин на связи — по каналу один.
— Давай!
Полторанин, бывший ведущий корреспондент газеты «Правда» по отделу партийной жизни, учивший всю страну коммунизму, верно служил Ельцину, так же как и Коржаков, но по другой причине. Коржаков пришел к Ельцину из благородства, когда тот был один и изгнан, и предложил свою службу. Правда, рассказывая об этом эпизоде из своей жизни, Александр Васильевич из скромности умалчивал, что уже тогда знал: Запад сделал ставку на Бориса и бросит все свои силы, все ресурсы, всю мощь, вплоть до военной, чтобы хозяином Кремля стал человек, который был бы обязан Западу всем и отрабатывал свой долг исправно и до гробовой доски. Полторанин тоже давно понял суть человека, с которым его связала судьба, но бросить его не мог по другой причине: ему просто некуда было идти. Его ненавидели как бывшие коллеги-коммунисты, так и новые сокорытники-демократы. И те, и другие постоянно спрашивали Полторанина, когда же он лгал? Когда по зову души работал в «Правде»? Или когда, опять же по зову души, стал ее уничтожать, демонстрируя свой антикоммунизм — такой же дремучий, как коммунизм?
— Ну что там? — спросил он не здороваясь.
— Да опять нажрался, как скотина. Стыдно людям в глаза смотреть, — ответил Коржаков.
— Что говорить будем?
— Не знаю, — вздохнул Коржаков. Он помолчал. И тут его осенило: — Знаешь, надо валить все на меня! Президент устал, заработался… а тут разница во времени… В общем, заснул. А я попрал своими лакейскими ногами дипломатический протокол и запретил будить нашего родного, притомившегося… Из соображений личной преданности и в силу своей беспринципности.
— Хорошо, конечно, — сказал Полторанин. — Но никто не поверит. Пока, — он отключился.
Выйдя в салон, Коржаков увидел, что Ельцин сидит в той же позе на диване и с интересом разглядывает свои новые сухие штаны.
— Это чьи? — спросил он Коржакова. — Форменные?
— Да, форменные. Командир экипажа уступил. Пришлось ему сажать самолет в трусах. Говорит, что никогда еще не сидел за штурвалом без штанов.
Ельцин ухмыльнулся.
— Надо наградить мужика!… Героя… Героя России давать, наверное, многовато, но насчет ордена надо подумать. Выручил все-таки. Президента, а не кого-нибудь! Ленина надо бы ему или Трудового Красного Знамени.
— Так вы же отменили эти ордена, — напомнил Коржаков. — Дайте ему новый орден «За заслуги перед Отечеством».
— Можно, — согласился президент. — Нет, лучше я дам ему Андрея Первозванного. И ленту.
— Гениально, Борис Николаевич! — одобрил Коржаков. — Народу понравится.
— Вот видишь! Понравится, конечно!.. Еще бы: правильное решение президента — дать высший орден государства за штаны. Ах ты мерзавец! — неожиданно гаркнул Ельцин. — В тираж списать меня хотел? Думаешь, президент уже ничего не соображает? Думаешь, президент все мозги пропил? Хотел меня на посмешище с орденом выставить? Отвечай! — рявкнул Ельцин, наливаясь яростью. — Отвечай — так думал?
— Ну что вы, Борис Николаевич, никогда я так не думал, — запротестовал Коржаков. — Вы лучше в окно посмотрите.
Ельцин посмотрел.
— Уже собрались… гиены! — злобно произнес он и спросил уже спокойнее. — Что говорить будем?
— Валите все на меня.
— Правильно, — кивнул Ельцин, с усилием поднялся и нетвердой походкой направился к трапу.
К телевизионщикам он вышел, хитро улыбаясь, и даже успел похлопать по попкам двух молоденьких журналисток.
— Представляете, а?! — обратился он к прессе, не дожидаясь вопросов. — Вот шельмецы! Сели мы, понимаешь, в Ирландии, аэропорт Шеннон, там сам премьер-министр, мой коллега, можно сказать, по работе господин Рейнольдс вышел меня встречать — визит вежливости, памаш… Стоит, бедный, мокнет под дождем. А эти шельмецы — ну, может, я слишком сильно выразился… эти работнички, — он указал пальцем на Коржакова, — меня не разбудили! А теперь выкручиваются: «Президент устал, не хотели будить, президент должен отдохнуть!» Ну?! Как это называется? На то я и президент, чтобы не отдыхать!.. — тут его горло вдруг перехватил непонятный страх с яростью пополам, и Ельцин замолчал. Потом прохрипел: — Ну, я врезал, кому надо — как следует!..
Махнул трехпалой рукой и направился к выходу.
Этот яростный животный страх теперь будет его душить все время. Особенно, по ночам, отпуская лишь ненадолго. И избавиться от него не помогут ни водка, ни лекарства, ни операция на сердце, ни экзотические лекари из Китая и Таиланда.
С трудом он влез в подкативший «ЗИЛ».
— В Кремль, — коротко приказал Ельцин.
— А может, сразу домой? — спросил Коржаков.
— Тебе что — заложило? Тогда я найду охранника помоложе — не глухого. Сказано в Кремль — поезжай!
В кремлевском кабинете он долго сидел в кресле в пальто и шапке. Потом сказал Коржакову:
— Чаю неси, горячего. С лимоном. Пить хочу…
И горестно вздохнул, принимая от Коржакова тяжелый серебряный подстаканник. Сделав глоток, повторил:
— Пить хочу… Что же это подлец Клинтон подсыпал мне в виски?
Коржаков не ответил, только медленно покачал головой. Ельцин усмехнулся:
— Подсыпал — уверен на сто процентов. Ну, скажи, разве я так напивался когда-нибудь?
— Да, Борис Николаевич, уж так не бывало, — Коржаков передернул плечами, вспомнив, как бывало. Если Ельцин перебирал, он это, как правило, сознавал и останавливал пьянку или запой своими, порой неожиданными способами. Однажды возвращаясь с дачи в Завидове, где они с Назарбаевым пили по-черному — русский президент таким образом извинялся, что развалил СССР без участия казахского, — он велел остановить свой членовоз около придорожного озера: заметил в нем полынью. Подошел к ней, разделся догола в тридцатиградусный мороз на глазах у назарбаевских жены и дочки и сиганул в прорубь. Плескался там минут десять, пока Коржаков с помощниками не вытащил президента силой. Но президент кочевряжился, не хотел одеваться, уворачивался, болтая причинным местом направо и налево. На следующее утро — как ни в чем не бывало: только легкий насморк прошиб. Да — так, как сегодня, Ельцин еще не напивался.
— Самое главное, ничего не помню, — пожаловался он. — То есть, всех помню — кто что делал. Задницу этой бабешки помню — хорошая попка, как волейбольный мячик без покрышки. А что они говорили и что я пообещал, ничего не помню.
— Вы пообещали Гольдману и Ксирис закончить дело с царем, которое начали в семьдесят восьмом году.
— А как я его начинал? — поинтересовался Ельцин. Ему внезапно стало холодно.
— Не знаю, — ответил Коржаков. — Этого я не слышал, потому что подошел позже. Слышал только — Гольдман сказал, что царь оставил в банках Лондона еще в ту войну, до революции двенадцать тонн золота.
— Шесть, — задумчиво поправил его Ельцин.
— Нет, двенадцать, — возразил Коржаков. — Шесть — это не то золото. То — государственное, собственность империи. Его царь передал в залог военных поставок. А двенадцать тонн — личное золото царя. Англичане золото взяли, но оружия не поставили. По идее и по закону, это золото у них надо отобрать. Кстати, не только англичане у нас стибрили столько, что можно было десять перестроек спокойно провести и сто демократизаций с реформами без того, чтобы народ подыхал с голоду.
— Ну, ты не очень-то с народом! — прикрикнул на него Ельцин. — Голодает… Где ты видишь, чтоб народ голодал? Выйди на Тверскую — ты когда-нибудь видел в витринах столько продуктов? Есть даже киви!
— Тверская не Кострома, — отмахнулся Коржаков. — И зарплаты там другие, вернее, совсем никакие… их и не платят. А что касается золота вообще — тут много интересного. Знаете, сколько у нас украли французы? После первой мировой войны?
— Много?
— Не то слово. Очень много. Девять эшелонов золота Ленин в восемнадцатом году отправил немцам — как контрибуцию. В уплату за Брестский мир. Рассчитывал, что мир продлится недолго и Советская Россия все получит обратно. Через восемь месяцев — осенью восемнадцатого — в Германии революция, кайзера скинули, немцы капитулировали перед союзниками, а когда дошло до репараций и возврата нам золота, оказалось что французы его захапали у немцев и отправили в подвалы парижского банка. Там оно и лежит.
— Почему же мы его не отберем? — спросил Ельцин. — А вот Черномырдин еще предлагает вернуть французам царские долги.
— Какие к черту долги, Борис Николаевич! — воскликнул Коржаков. — Они нам должны в сто раз больше! А сколько нашего золота у японцев? Еще колчаковского! Правда, япошки — народ цивилизованный, честный. Они готовы отдать. Но не частной компании или акционерному обществу, как предлагает взять золото Вайс. А только российскому государству!
— Ну, государству… С этим государством знаешь как… Чуть зазеваешься, все разворуют.
— А Вайс не разворует?
— Ты Вайса не тронь, — строго сказал Ельцин. — Ты ничего не знаешь. На нем все держится. Вайс — единственный гражданин России, кого приняли в Парижский клуб. Меня вот не приняли, не захотели, а Вайса приняли.
Коржаков хотел воскликнуть: «Вайс им тащит больше, всю Россию по кускам отдает!», но сдержался и вслух произнес:
— А еще Гольдман сказал…
Но Ельцин уже вспомнил, что еще сказал Гольдман…
***
Вот как вспоминает об этом эпизоде сам А. Коржаков9.
«…В тот сентябрьский день 94-го между президентами России и США шли обычные, в рамках визита переговоры. Встречу решили устроить в парке, перед музеем Рузвельта под Вашингтоном.
Погода выдалась на славу: дул легкий прохладный ветерок, солнце заливало ярко-зеленые ухоженные лужайки, обрамляющие дом. Ельцин и Клинтон с удовольствием позировали перед фотокамерами, И я тоже сфотографировал улыбающихся друзей — Билла и Бориса…
Сфотографировав Билла и Бориса еще раз, я вышел из столовой. Во мне росло раздражение, и хотелось немного успокоиться, созерцая окружающее благополучие. Я всегда чувствовал, когда радостное настроение Ельцина перерастает в неуправляемое им самим вульгарное веселье. Крепких напитков за завтраком не подавали, зато сухого вина было вдоволь. Не секрет, что на официальных встречах принято, дозировано принимать спиртные напитки: чокнулся, глоточек отпил и поставил бокал. Тотчас официант подольет отпитый глоток. Если же гость махом выпивает содержимое до дна, ему наполняют бокал заново.
Во время завтрака Борис Николаевич съел крохотный кусочек мяса и опустошил несколько бокалов. Клинтон еще на аперитиве сообразил, что с коллегой происходит нечто странное, но делал вид, будто все о'кей.
Из-за стола шеф вышел, слегка пошатываясь. Я от злости стиснул зубы. Вино ударило в голову российскому президенту, ион начал отчаянно шутить. Мне все эти остроты казались до неприличия плоскими, а хохот — гомерическим. Переводчик с трудом подыскивал слова, стремясь корректно, но смешно перевести на английский произносимые сальности. Клинтон поддерживал веселье, но уже не так раскованно, как вначале — почувствовал, видимо, что если завтрак закончится некрасивой выходкой, то он тоже станет ее невольным участником.
Облегченно я вздохнул только в аэропорту, когда без инцидентов мы добрались до самолета.
Когда шеф лег в своей комнатке, к нам подошла Наина Иосифовна и предложила мне перейти в общий салон, где обедали. Со столов уже убрали, и можно было прилечь, вытянув ноги на узких диванах.
Приглашение жены президента я принял с удовольствием — улегся на диване, накрывшись пледом и положив под голову пару миниатюрных подушек. Заснул моментально.
Вдруг сквозь сон слышу панический шепот Наины Иосифовны:
— Александр Васильевич, Александр Васильевич…
Я вскочил. Наина со святым простодушием говорит:
— Борис Николаевич встал, наверное, в туалет хотел… Но упал, описался и лежит без движения. Может, у него инфаркт?
Врачей из-за щекотливости ситуации она еще не будила, сразу прибежала ко мне. В бригаде медиков были собраны практически все необходимые специалисты: реаниматор, терапевт, невропатолог, нейрохирург, медсестры, и я крикнул Наина:
— Бегом к врачам!
А сам вошел в комнату президента. Он лежал на полу неподвижно, с бледным, безжизненным лицом. Попытался его поднять. Но в расслабленном состоянии сто десять килограммов веса Бориса Николаевича показались мне тонной. Тогда я приподнял его, обхватил под мышки и подлез снизу. Упираясь ногами в пол, вместе с телом заполз на кровать.
Когда пришли врачи, президент лежал на кровати в нормальном виде. Начали работать. Была глубокая ночь. В иллюминаторы не видно ни зги, под ногами океан. Через три часа у нас запланирована встреча в Шенноне.
Доктора колдовали над Ельциным в сумасшедшем темпе — капельницы, уколы, искусственное дыхание. Наина Иосифовна металась по салону, причитая:
— Все, у него инфаркт, у него инфаркт… Что делать?!
Охает, плачет. Я не выдержал:
— Успокойтесь, пожалуйста, ведь мы же в полете, океан внизу.
Все, конечно, проснулись. Начало светать. Я говорю Сосковцу:
— Олег Николаевич, давай брейся, чистенькую рубашечку надень, на встречу с ирландским премьером пойдешь ты.
Олег опешил. А что делать?! Нельзя же Россию поставить в такое положение, что из официальной делегации никто не в состоянии выйти на запланированные переговоры.
Доктора тем временем поставили диагноз: либо сильный сердечный приступ, либо микроинсульт. В этом состоянии не только по самолету расхаживать нельзя — просто шевелиться опасно. Необходим полный покой.
Сосковец сначала отказывался выйти на переговоры вместо Ельцина, но тут уже и Илюшин и Барсуков начали его уламывать:
— Олег, придется идти. Изучай документы, почитай, с кем хоть встречаться будешь.
У Олега Николаевича память феноменальная, к тому же он читает поразительно быстро.
Приближается время посадки, и тут нам доктора сообщают:
— Президент желает идти сам.
— Как сам? — я оторопел.
Захожу в его комнату и вижу душераздирающую картину. Борис Николаевич пытается самостоятельно сесть, но приступы боли и слабость мешают ему — он падает на подушку. Увидел меня и говорит:
— Оденьте меня, я сам пойду.
Наина хоть и возражала против встречи, но сорочку подала сразу. Он ее натянул, а пуговицы застегнуть сил не хватает.
Сидит в таком жалком виде и пугает нас:
— Пойду на переговоры, пойду на переговоры, иначе выйдет скандал на весь мир.
Врачи уже боятся к нему подступиться, а Борис Николаевич требует:
— Сделайте меня нормальным, здоровым. Не можете, идите к черту…
Меня всегда восхищало терпение наших докторов.
Приземлились. Прошло минут десять, а из нашего самолета никто не выходит. Посмотрели в иллюминатор — почетный караул стоит. Ирландский премьер-министр тоже стоит. Заметно, что нервничает. Олег Николаевич стоит на кухне, в двух шагах от выхода, и не знает, что делать.
Ельцин обреченно спрашивает:
— А кто тогда пойдет?
— Вместо вас пойдет Олег Николаевич.
— Нет, я приказываю остаться. Где Олег Николаевич?
Свежевыбритый, элегантный Сосковец подошел к президенту:
— Слушаю вас, Борис Николаевич.
— Я приказываю вам сидеть в самолете, я пойду сам.
Кричит так, что, наверное, на улице слышно, потому что дверь салона уже открыли. А сам идти не может. Встает и падает. Как же он с трапа сойдет? Ведь расшибется насмерть.
Тогда принимаю волевое решение, благо, что Барсуков рядом и меня поддерживает:
— Олег Николаевич, выходи! Мы уже и так стоим после приземления минут двадцать. Иди, я тебе клянусь, я его не выпущу.
И Олег решился. Вышел, улыбается, будто все замечательно.
Когда он спустился по трапу, я запер дверь и сказал:
— Все, Борис Николаевич, можете меня выгонять с работы, сажать в тюрьму, но из самолета я вас не выпущу. Олег Николаевич уже руки жмет, посмотрите в окно. И почетный караул уходит.
Борис Николаевич сел на пуфик и заплакал. В трусах да рубашке. Причем свежая сорочка уже испачкалась кровью от уколов. Ельцин начал причитать:
— Вы меня на весь мир опозорили, что вы сделали.
Я возразил:
— Это вы чуть не опозорили всю Россию и себя заодно.
Врачи его уложили в постель, вкололи успокоительное, и президент заснул…»
4. Король Георг V в роллс-ройсе
Роллс-ройс «Серебряный призрак» 1906 г.
ИНЖЕНЕР Найджел О’Брайен повернул заводную ручку — раз, другой. Новенький двухместный роллс-ройс слегка осел на рессорах, мотор чихнул, выпустив из глушителя клуб сизого дыма, и умолк.
— Ваше величество, — сказал инженер, — вам следует нажать кнопку обогатителя — горючая смесь слишком концентрирована. Не зажигается. Свечи мокрые.
Георг поискал глазами. Вот, кажется, эта кнопка из черного дерева с золотым колечком, которую дворцовый шоффэр Джонс назвал как-то «подсосом». Король нажал, тросик ушел внутрь приборной панели, отделанной черным, красным и сандаловым деревом.
— Теперь дроссель, — услышал он голос инженера.
Георг нажал педаль газа так, что всей подошвой сапога уперся в пол салона.
— Пробуем еще раз, — предупредил О’Брайен и снова крутанул заводную ручку.
Внезапно по всему автомобилю прошла дрожь, послышался хлопок, другой, и двигатель заревел, окутывая площадку загородного гаража густым черно-синим облаком. Король, впервые севший за руль, застыл в восторге, ощущая живую дрожь железной машины, которая только что была всего лишь двумя тысячами фунтов холодного мертвого металла.
— Отпустите газ, милорд! Уберите ногу с педали! — заорал О’Брайен. — Оглохли, что ли?
Король послушно убрал ногу, и рев превратился в ласковое мурлыканье. Инженер сел рядом, слева.
— Можно ехать? — спросил Георг.
— Пусть еще немного разогреется, — ответил О’Брайен, вытерев пот с веснушчатого лба белым полотняным платком. — А пока давайте повторим последовательность действий. Итак…
— Нажимаю левую педаль сцепления, чем отключаю мотор от трансмиссии, — начал король. — Левой рукой отпускаю ручной тормоз…
— Нет, Ваше величество, — поправил его ирландец, — левой рукой вы включаете первую ступень силовой передачи тяги мотора на задние колеса! Тормоз потом.
— Да, прошу прощения… Сначала первую ступень силовой передачи… — король замолчал.
— После чего, — подсказал О’Брайен, — можно снять автомобиль с тормоза, медленно отпустить педаль сцепления и одновременно — подчеркиваю, одновременно! — и тоже медленно нажимать на педаль газа!
Георг кивнул.
— Тогда, полагаю, можно ехать, — разрешил инженер.
Король нащупал ногой педаль сцепления, потом взялся за рычаг ручного тормоза.
— Неправильно! Ведь только что сказал — неправильно! — раздраженно сказал ирландец. — Сначала передачу!
В другое время король отметил бы, что инженер слишком много себе позволяет, но сейчас он был поглощен сладким страхом от дрожи мотора, которая отзывалась во всех его костях и косточках. Он медленно и аккуратно выполнил все по инструкции.
— Ну, вот теперь уж точно можно ехать, — кивнул О’Брайен.
Король вдруг почувствовал, что весь покрылся потом. Он обнаружил, что его левая нога приросла к педали сцепления.
— Смелее, Ваше величество, поехали, — приободрил его инженер.
Король отпустил сцепление, машина дернулась, мотор чавкнул и заглох.
— Что случилось? Что-нибудь сломалось? — испугался король.
— Ничего не сломалось, Ваше величество. Слишком резко вы отпустили сцепление и слишком мало дали горючего газа в мотор. И то, и другое надо делать нежно. Очень нежно! — проворчал О’Брайен, выходя из машины.
Он завел мотор и вернулся.
— Вот хорошо немцы придумали, — буркнул инженер, — специальный электрический пускатель, стартером называется. Можно заводить автомобиль, не выходя из него. Едем!
Георг несколько раз глушил мотор, но все-таки с шестой попытки ему удалось тронуться с места. Он толчками двинулся на первой передаче к выезду.
— Не цепляйтесь так за руль, Ваше величество! — заметил инженер. — Вы его задушите.
— Задушу руль? — удивился король, обернувшись к О’Брайену.
— Да, и не сможете вовремя повернуть… Да смотрите же на дорогу, черт бы вас побрал! — рявкнул О’Брайен. — Только на дорогу! Правее! Нет — тормоз! Тормоз, я сказал!
Георг уставился себе под ноги, на педали, лихорадочно вспоминая, какая из них тормозная. Но было поздно. Сначала раздался звон стекла, потом глухой металлический удар. Рамная машина выдержала. Ударившись о правый столб кованых ворот, роллс-ройс остановился. Разбилась только правая фара, бампер принял на себя оставшуюся силу удара.
Взбешенный О’Брайен выскочил из машины и бросился вперед. Осмотрев автомобиль, сделал длинный вздох.
— Радиатор цел, бампер тоже. Мотор не пострадал, — сообщил он.
Георг виновато хлопал глазами.
— Извините, Ваше величество, — проговорил инженер. — В такой ситуации… Переведите, пожалуйста, рычаг переключения передач на нуль.
Король с усилием включил нейтральную.
— Сцепление надо выжимать, сцепление… — проворчал О’Брайен и добавил: — Теперь уберите контакт.
Георг поворотом вертикального рычажка на панели выключил зажигание.
— Чуть нажмите акселератор, — О’Брайен несколько раз повернул заводную ручку. — Контакт!
— Да, контакт! — послушно отозвался король и повернул рычажок направо.
Мотор завелся мгновенно, но звучал он несколько по-другому, чем до удара. Инженер некоторое время прислушивался, слегка покачал головой.
— Прибавьте газу! Еще! Максимально!
Он слушал некоторое время ревущий мотор. Потом кивнул:
— Уберите ногу. Порядок. Дайте задний ход.
— Задний? — переспросил король. — Вы сказали, задний?
— А какой же? Куда вперед? Валить ворота? Рычаг передач влево и назад!
Король медленно перевел рычаг. Передача включилась на удивление мягко.
— Все согласно правилам, Ваше величество. Отпускаете сцепление и нежно прибавляете газу.
Король отпустил сцепление, но опять слишком рано. Автомобиль дернулся, однако, Георг успел прибавить газу. Роллс-ройс с ревом отскочил от ворот, едва не сбив дворецкого, который стоял с серебряным подносом в руках и наблюдал за поединком своего хозяина и автомобиля. Старик едва успел отскочить. Поднос вылетел у него из рук, звякнул под задним колесом и исчез.
— Стоп! — скомандовал инженер.
Георг ударил по тормозам, одновременно по сцеплению — автомобиль стал, как вкопанный. Мотор продолжал работать.
— Неплохо, — скупо отметил О’Брайен. — Теперь нейтральную. Отпустите тормоз. Нормально.
— Вы уверены? — осмелев, переспросил король.
— Да, — подтвердил инженер и сел рядом. — Как правило, у новичка езда задним ходом с первого раза не получается. Это успех. Поехали, Ваше величество…
Георг почувствовал себя счастливым. Он медленно, с абсолютным спокойствием мягко тронулся с места и аккуратно выехал за ворота.
Они проехали на первой передачи около ста ярдов.
— Теперь вторую! — приказал О’Брайен.
Король выжал сцепление, однако, газ отпустил недостаточно, мотор взревел, но только что родившийся шоффэр, не теряя самообладания, успел перевести на вторую. Ройс чуть прыгнул вперед и пошел резвее.
— Прибавьте до пятнадцати миль в час, — послышался голос инженера.
Георг прижал педаль и — о чудо! — машина послушалась, словно живая. С непреодолимой силой она покатила еще быстрее, трясясь на выбоинах грунтовой дороги.
— Теперь третью!
Король включил последнюю, самую быструю скорость, мотор заработал тише, однако, автомобиль двинулся еще быстрее, подняв за собой шлейф пыли. Так они ехали минут двадцать в молчании. Король, охваченный счастьем, упивался пением мощного мотора, чудом движения, как вдруг из придорожной канавы выбрался жирный белый гусь и стал посреди дороги, обрушив на приближающийся автомобиль град ругательств.