Аналогичный мир. Том первый. На руинах Империи

– Говардовские? – внезапно спросил белый.

– Да, масса, – вскочил на ноги Шоколад. – Точненько так, масса.

Белый кивнул, ещё раз осмотрел их, особенно его и Джеффа.

– А где ваш?..

– Масса Грегори туда пошли, – показал на салун Шоколад. – Тамочки они, масса.

И белый ушёл. А они доели всё до крошки и капли, Шоколад отряхнул и надел куртку. И потянулось время сытого безделья. Редкое удовольствие для раба. Они вроде задремали, и резкий голос Грегори поднял их на ноги полусонными. Грегори и этот белый, что спрашивал их, чьи они, стояли шагах в десяти от них и орали друг на друга. Разобравшись, что орут не на них, они снова сели.

– А я говорю, другой! – орал Грегори.

– Ты мне не крути! – орал белый, – за такие деньги я дерьмо не возьму!

– На, читай! – Грегори тыкал ему в лицо бумагу. – Грамотный? Так читай!

Всё это щедро пересыпалось руганью. Белый ругался не хуже Грегори, и слушать было даже интересно.

– А иди ты… – махнул рукой Грегори. – Чтоб тебе и мамаше твоей… – и внезапно рявкнул. – Угрюмый, Джефф! А ну сюда! Живо! Оба, ну, чтоб вас!..

Они переглянулись и послушно подбежали. Грегори, красный, злой, с опасно посветлевшими глазами, рванул его за шиворот.

– Покажи номер!

Он стал засучивать рукав, противное чувство страха сводило ноги ознобом.

– Не мне, болван, я и так знаю. Этому…

Он повернулся к белому, показал номер. Белый, высокий, широкоплечий, с намозоленными от зуботычин руками, смотрел не на номер, на него. И Грегори схватил его за запястье и резко, чуть не вывихнув ему кисть, дёрнул его руку вверх, к глазам белого.

– Убедился?

– Рабский номер, – кивнул тот. – Ну, так что?

– А то! Раздевайся, Угрюмый! Живо! До пояса!

Он сбросил на землю куртку и стал развязывать тесёмки у рубашки, но Грегори это показалось медленно, и рывком за плечо развернув его спиной к белому, и тот сам выдернул ему рубашку из штанов и задрал на голову.

– Убедился? Или ещё что показать?

Грегори отпустил его и уже спокойно буркнул.

– Одевайся, – и пока он заправлял рубашку, подбирал и натягивал куртку, объяснял белому. – Сам посуди, какой резон мне тебя обманывать? Я телеграмму получил, и всё. Шла бы речь об этом, и было бы сказано «раба» и номер, а ты что покупал? Отработочного. Так что давай расписку, забирай покупку и с богом.

Он всё ещё стоял рядом с ними и видел лицо Джеффа. Растерянное, побледневшее, ставшее вдруг землисто-серым и старым.

– Джефф, – Грегори взял Джеффа за плечо. – Продали тебя, вот теперь твой хозяин, – и подтолкнул к белому.

– Я ему сам объясню, – белый приготовил плеть, взмахнул…

Но он видел, что Джефф вскрикнул и стал падать ещё до удара, удар пришёлся концом плети по лбу, разорвал кожу, это больно, но не до крика, такого крика, короткого и вроде несильного, но на площади сразу стало очень тихо.

– А ты чего вылупился?! – заорал на него Грегори. – А ну пошёл к лошадям! Седлайте, живо!

Чего седлать, сам же велел не рассёдлывать, забыл, что ли, уже с перепоя, но он покорно пошёл обратно, к дереву, где Шоколад уже суетился, отвязывая лошадей. Он подошёл к Бурому и встал, упираясь лбом в тёплую шерстяную шею коня, и постоял так, пока земля не перестала качаться под ногами, и он снова смог нормально видеть и слышать. Подошёл Грегори, пряча в бумажник полученную расписку, поглядел на них бешеными глазами, но не ударил. И тут заметил оставшуюся лежать на земле куртку Джеффа, поддел её носком сапога и отбросил к его ногам.

– Беги, отдай ему, – и махнул рукой, показывая куда.

Он схватил куртку и побежал. Джеффа он увидел сразу. Понурившись, тот стоял, привязанный за запястья к задку фургона. Белый затягивал узлы на поклаже. Рубашка Джеффа на спине взлохмачена двумя ударами плети и окровавлена, кровь на лице уже подсыхает. Он остановился в двух шагах. Если уже начали ломку, то отдать куртку не разрешат. Но белый, увидев его, усмехнулся и кивнул, разрешая подойти.

– Вот, сэр, мне велели отдать… – он запнулся.

Белый хохотнул и крикнул кому-то, кто сидел в фургоне.

– Грегори чужого не возьмёт!

– Зато напьётся на халяву, – ответили из фургона.

Ну, у белых свои счёты, ему не до них. Решив истолковать это как разрешение, он подошёл к Джеффу и накинул куртку тому на плечи, а чтоб не свалилась, связал рукава на груди узлом. Если не заставят бежать за фургоном, то удержится. Джефф смотрел мимо него в пустоту. Застывшее лицо человека, получившего нежданный удар.

– Я б лучше тебя купил, – голос белого заставил его вздрогнуть. – Раб, отработочный… всё краснорожий, всегда подделать можно. Да Грегори упёрся как бык.

Ему показалось, что белый сейчас схватит его. Он торопливо попятился и побежал обратно.

– Ты где шляешься?! – встретил его затрещиной Грегори. – Пошлёшь по делу, так гулянку себе, поганец, устроит!

И пока они выбирались из городка при бойнях, Грегори ругался не переставая, а на дороге погнал своего коня галопом. Они молча скакали следом. Серый Джеффа был привязан к его седлу. Расседлать не успели, и пустые стремена звонко бились о пряжки подпруги.

– А чтоб вас всех сволочей! – Грегори резко осадил коня. – Угрюмый, ты подвяжешь эти стремена чёртовы, или я тебе башку твою к чертям собачьим оторву!

Он молча спешился и подошёл к Серому. Грегори смотрел на него, тяжело дыша и обхлёстывая плетью придорожные кусты. Но прежнего гнева уже не было. Грегори вроде быка. Бесился легко и отходил быстро. И когда он сел на Бурого, Грегори повёл их привычной рысцой и уже молча, без ругани. И молчал до вечера. Не шутил, не издевался над ними. Сидел, сгорбившись, и молчал, только раз сокрушённо, тихо, так что он еле расслышал, сказал.

– Вот сволочи… Ведь два дня парню оставалось…

… Эркин повернулся на бок и натянул на голову одеяло. А из-под двери холод заметен. Надо будет войлока или кожи полоску найти. Подбить. Лучше бы войлока. Что плохо в кладовке – окна нет, время не угадаешь. Не кладовка, а так… выгородка, вроде уборной. Как закуток в скотной. Он повернулся на спину, откинул с лица одеяло и попробовал потянуться, но сразу упёрся головой в стену, а пятками в дверь. И дверь, скрипнув, открылась. Придётся вставать. Заодно и время посмотреть.

Но за окнами полуночная темнота. Эркин нашёл так и оставшийся на столе ковш, жадно напился. И чуть было спросонья по привычке не зашёл в комнату. Благо, Женя оставила на ночь дверь открытой. Он опомнился на пороге и постоял у притолоки, слушая их дыхание. Женя всхлипнула во сне. Сволочь он всё-таки, довёл её до обморока. Но кто ж знал, что она так… Ну, может теперь наладится? И так просто свора не пришла бы. Её навели. Знать бы, кто наводки даёт… Он почувствовал, что мёрзнет, и вернулся к себе. Тихо прикрыл за собой дверь и лёг. Запор надо какой-нибудь придумать. Наружный крючок он оставил. Поискать ещё один… или снаружи простую защёлку, а крючок вовнутрь… Женя обидится, что он от неё запирается… Ладно, не зима, лето. За лето всё может случиться.

Утром за завтраком Женя была уже прежней. Только прощаясь с Эркином, попросила.

– Будь осторожней. Не рискуй.

Он усмехнулся в ответ, поцеловал лежащую на его плече её руку и убежал.

Женя расцеловала Алису, ещё раз проверила, всё ли та запомнила, и пошла на работу. День обещал быть жарким, но ей возвращаться поздно, и она несла на руке плащ. О вчерашнем она постаралась забыть. Иначе изведётся от тревоги за него. Мейн-стрит была такой чистой, нарядной, безмятежной, что хотелось ни о чём не думать, а просто наслаждаться жизнью. Что ж, завтра праздник, и она пойдёт погулять с Алисой, пройдутся по Мейн-стрит и домой. А вечером тогда большой чай со сладостями. И погода как раз установилась.

На работе её ждал сюрприз. Завтра День Матери, и её, как единственную среди них маму, поздравили и вручили общий подарок – красивого фарфорового пеликана с птенцом – символ материнской любви и самопожертвования. И ей, конечно, ничего не оставалось, как пригласить их на завтра «на чашечку».

– Ради бога, Джен, не вздумайте устраивать приёма.

– Мы же понимаем, как вам трудно.

– Да-да, только кофе.

Женя растроганно благодарила и в уме прикидывала, что сделать к кофе. На День Матери принято подавать домашнюю выпечку. И хватит ли у неё посуды. И она уже вовсю печатала, когда вдруг сообразила. Ну, хорошо, они будут пить кофе, Алиса с ними – вести себя за столом она в общем-то уже умеет, – а Эркин? Он как раз к пяти обычно и приходит. Женя досадливо прикусила губу. И это после вчерашнего скандала, который она ему устроила… У нас гости, угощенье и веселье, а ты посиди в кладовке! Рядом с уборной. Что же делать? Но и отказаться уже поздно и просто невежливо.

Женя прислушалась к разговору. Может, кто-то скажет что-нибудь о вчерашнем, о том, что рассказал ей Эркин, но все ещё мусолили Бал. Кто с кем сколько раз танцевал, кому что сказали, кто с кем и когда ушёл. Сколько можно? До следующего Бала, что ли? И опять… единство белых. Спасибо, ей вчера объяснили, чем это оборачивается. Для всех остальных.

Под эти пустые разговоры день тянулся невыносимо долго. И Женя ушла в своё. Ну что за жизнь, когда и от праздника никакой радости? Когда радостью ни с кем нельзя поделиться, даже показать её нельзя. И ещё ей идти на эту подработку. Видеть влюблённые глаза Гуго. Гуго влюблён в неё по уши и не может понять, почему она, столь нежная на Балу, стала такой холодной и строгой. Жене было жаль Гуго. Но она ничем и никак не могла ему помочь. Может, она вообще зря пошла на Бал. Оказывается, все переживания у Золушки после Бала. Из-за неразумно розданных авансов.

Женя с трудом доработала до конца. Город уже готовился к празднику, а у неё ещё работа впереди. Сумка с продуктами оттягивала руку, мешал плащ, даже солнце раздражало. Какой-то темнокожий парень предложил ей дотащить сумку куда угодно и всего за ничего. Она сердито отмахнулась от него. Он разочарованно присвистнул и исчез. А она сразу представила на его месте Эркина, и ей стало так горько и обидно, что чуть не заревела посреди улицы.

И в конторе было как-то неуютно и напряжённо. Не было Перри и его шуток, не было Нормана и его спокойной уверенности. Женя остервенело печатала аккуратно переписанный текст Рассела. Гуго смотрел на неё преданными глазами, и это раздражало. Скорее бы конец. Завтра с утра столько дел. Отмыть Алису, убрать в доме, спечь…

– Пожалуйста, Рассел, ваш текст готов.

– Спасибо, Джен, – он задержался у её стола. – Джен, мне бы хотелось поговорить с вами.

– Поговорить? – удивилась Женя. – О чём?

– Прежде всего… о вас. И я прошу вашего разрешения проводить вас.

Женя невольно посмотрела на Гуго, но тот сосредоточенно чертил.

– Пожалуйста, – пожала плечами Женя и, не удержавшись, добавила. – Надеюсь, это не будет объяснением в любви?

– Объяснением, – улыбнулся Рассел. – Но не в любви.

После работы Рассел помог ей одеться и, несмотря на её протесты, взял её сумку.

Они шли по тёмным и уже пустынным улицам, и Женя ждала разговора. Но Рассел медлил.

– Ну же, Рассел, – не выдержала Женя. – Вы обещали разговор и молчите.

– Я слушаю, Джен.

– Кого?

– Не кого, а что. Не идёт ли кто за нами.

– Повторяется история с Балом? Тогда это были вы. А сегодня кто? Гуго?

– Спасибо, Джен, вы помогли мне начать. Тогда за вами действительно шли. Вернее, шёл. Я видел его. И пошёл за ним.

– Так…

– Подождите, Джен. Я не знал, кого из вас он преследовал. Но три дня назад я опять увидел его.

– Да? И где?

– Вы знаете кондитерскую сестёр-старушек?

– Разумеется.

– Они делают пристройку к магазину. И этот… он работал на стройке.

– Вот как? – Женя старательно улыбнулась. – И что вы можете о нём сказать?

– Пока и вам немного. Он индеец, высокого роста. Пожалуй, как я.

– Да, извините, я перебью, но как вы узнали его? Ведь была ночь.

– По движениям. По манере двигаться. А теперь увидел и примету. Шрам на щеке. Кажется… да, на правой. Что меня кстати удивило. Шрам свежий, но если была драка, то повредить могли левую щёку, никак не правую.

– Индеец со шрамом. Звучит! – Женя постаралась вложить в эти слова всю иронию, на какую была способна.

– Да, я согласен с вами, Джен. Это немного смешно. Но… но я не могу вам всего сказать. Но поверьте мне, у этого индейца есть все основания для мести белым.

– Вот как? – Женя уже не могла придумать ничего оригинальнее. Сердце то прыгало у горла, то стремительно падало куда-то вниз, в пустоту.

– Джен, поймите. Ради бога, поймите меня правильно. Может быть, это случайное совпадение. Может, он преследовал Хьюго. Может, спутал вас с кем-то… Джен, будьте осторожнее.

– Спасибо, Рассел. Вы очень заботливы, – её голос звучал вполне искренне. – Но я никого не боюсь.

– Не надо бояться, Джен. Страх перед придуманной опасностью погубил Империю. Я прошу вас быть осторожнее. И всё.

– Спасибо, Рассел.

Женя остановилась и мягко, но решительно отобрала сумку.

– Вот мой дом.

– Вы помашете мне из окна, Джен? В знак, что всё в порядке.

– Хорошо. Спасибо за предупреждение, Рассел. И до свидания.

– До свидания, Джен.

Рассел не двигался с места, пока не увидел в окне лицо и машущую руку Джен. Он сделал приветственный жест шляпой и пошёл обратно. Что ж, он сделал всё, что мог. Предупредил. Но, кажется, она не поверила. Как объяснить, не раскрывая себя? Давая информацию, надо раскрыть её источник. Иначе информация недостоверна. А он не может, просто не может сказать… Если бы это была не Джен… Он бы продолжал занимать своё удобное место наблюдателя, даже зрителя. И наслаждался бы спектаклем. Комедия, трагедия, фарс… Любой из жанров интересен. И кровав. Но Джен… Джен делает любой спектакль жизнью, а тебя не зрителем, а участником. Недаром Хьюго влюблён в неё. Со всей немецкой сентиментальной серьёзностью. Перри… она единственная, кому он говорит искренние комплименты. Даже Норман… нет, о Нормане лучше не думать. И будем надеяться, что это было случайное совпадение. Просто этот индеец куда-то шёл. И их пути случайно совпали. Будем верить в случайность. Потому что перед закономерностью ты бессилен.

Женя убедилась, что Рассел ушёл, тщательно расправила штору и без сил опустилась на табуретку. Эркин, сидя как всегда у топки, полуобернувшись через плечо, наблюдал за ней. Увидев, как она сидит, навалившись на стол, он быстро встал и подошёл к ней.

– Тебе плохо? Женя?

– Нет, – она перевела дыхание и попыталась улыбнуться. – Нет, все хорошо.

Он присел перед ней на корточки, снизу вверх заглянул в лицо.

– Что-то случилось?

– Нет-нет. Потом расскажу. Так, пустяки.

Но его лицо оставалось встревоженным, у топтавшейся рядом Алисы глаза стали наливаться слезами, и Женя, пересилив себя, встала и захлопотала, забегала. Чтобы всё сразу успеть. Но Алиса поверила ей и сразу, как всегда, забуянила, требуя внимания. Эркин же, по мере сил, подыгрывал Жене, но, сталкиваясь с ним взглядом, Женя видела, что он только держится весёлым и спокойным.

И за ужином Эркин спокойно рассказал, что день был неплохой. Заработал. Но завтра – глухо. Праздник. Работы не будет.

– И что ты думаешь делать завтра? – спокойно спросила Женя, шлепком выпрямляя Алису.

Эркин неопределённо повел плечами, и Женя решилась.

– Эркин, завтра придут… Из моей конторы.

– Гости? – оторвалась от чая Алиса.

– Гости, – вздохнула Женя.

Но Эркин понял сразу и кивнул.

– Исчезну. На весь день?

– Что ты?! – Женя даже испугалась такой перспективы. – Они придут «на чашечку». К пяти. Думаю, к семи уйдут. Да, сейчас вам покажу, что мне подарили.

Пеликан вызвал восторг у Алисы, а когда Женя рассказала, почему именно пеликан, и Эркину понравилось. Пеликана водрузили на комод рядом с зеркалом, и Женя вернулась к столу.

– Да, а ты чего в одних трусах сидишь?

– Да, – он досадливо стукнул себя кулаком по колену. – На станции работали, ну и перемазался. Я и замочил всё.

– Так, – у Жени засмеялись глаза. – И завтра ты в трусах пойдёшь?

– Зачем?

Эркин вылез из-за стола и пошёл в кладовку. Быстро натягивая обновки, он надеялся, что вдруг этим удастся развеселить Женю или хотя бы отвлечь, а то… ну, не может он видеть её такой…

Штаны Женя одобрила.

– Очень удачно. То, что надо. И сидят хорошо. Отличные джинсы.

– Что?

– Джинсы. Так называются.

– Ладно, буду знать.

– А рубашка не очень. Эркин, она же вся чиненная. И выцвела.

– Рубашка в придачу шла.

– Тогда ладно. Завтра тогда клетчатую надень. Голубую. Она поновее.

– Хорошо.

Обычный разговор. Но не для Эркина… это ведь Женя с детства помнила такие разговоры и вечерние чаепития, и с удовольствием играла в мать семейства. Но сейчас, видя, как оттаивает Эркин, как после каждой своей фразы глазами спрашивает её одобрения, она поняла: для него-то это впервые. Он не знает, как это должно быть, он-то всерьёз… А она…

– Алиса, допила? Тогда быстренько. Мыться, в уборную и спать.

И у него сразу напряглось лицо в предчувствии того разговора, который и объяснит, почему Женя пришла такой.

Алиса улеглась, как всегда поворчав, что они ещё будут пить чай с конфетами, а её спать отправляют. Но на середине фразы закрыла глаза и заснула.

– А теперь слушай.

Эркин отодвинул свою чашку и подался вперёд, налёг грудью на стол.

– Помнишь, ты ходил встречать меня после бала? – он кивнул. – Так за тобой шли.

– Да, я его видел.

– И он тебя. И ещё раз увидел, когда ты эту кондитерскую строил. И узнал. А сегодня он меня провожал и заговорил о тебе.

Она рассказывала и видела, как снова напрягается лицо Эркина, настороженно сужаются глаза, твёрдо сжимаются губы.

– То ли он тебя ещё раньше, до Освобождения видел, то ли… ну, я не знаю, но мне его намёки не нравятся.

– Мне тоже, – разжал губы Эркин. – Но я его тоже видел. И запомнил. Тогда видел и сегодня, из окна. Завтра я тогда на весь день уйду, чтобы не маячить здесь. Раз придут к тебе… Моё всё в кладовке, крючок накинуть и всё. Дрова, вода – это я рано сделаю и уйду.

– Куда? – вырвалось у Жени.

– В Цветной квартал, – пожал он плечами. – Там тоже праздник будет. Там я в глаза не кидаюсь и отобьюсь, если что. А этот… – его глаза стали виноватыми. – Я его раньше не видел. Подставил я тебя, да?

– Город маленький, – пожала плечами Женя, – все время с кем-то сталкиваешься. Ты тут не при чём.

Он кивнул с грустной улыбкой.

– Смешно. Как я голову подниму, так меня по затылку тюкают.

– Голова не болит? – попыталась пошутить Женя.

– Пока нет, – ответил он такой же попыткой.

Женя встала, собирая посуду, и он тут же вскочил. Она потянулась к нему, и он ловко, одним движением подставил ей щёку для поцелуя и отобрал стопку посуды.

– Давай сюда, я помою.

– Обойдёшься, – не уступила Женя.

И он облегчённо засмеялся тому, что она наконец-то стала прежней, отошла от внезапного удара. А этого беляка… ну что ж, город маленький, будет нарываться, так и нарвётся. А там главное – ударить первым.