Аналогичный мир. Том первый. На руинах Империи
– Накормили, – опередил он её вопрос, непослушными пальцами вытаскивая деньги. – Вот, возьми.
– Чаю хоть выпей.
– Нет, – мотнул он головой. – Нет, Женя. Умоюсь и лягу. Ничего больше не надо.
Она хотела что-то сказать, но увидела его лицо – он перестал за ним следить – и промолчала.
В кладовке темно и прохладно. Эркин вытащил постель, развернул её и стал раздеваться. Да, обмыться, смыть засохший пот.
– Эркин, – позвала его Женя.
Он послушно вышел и оторопело заморгал. Когда она успела вытащить таз? И ковш с водой на табурете рядом.
– Грязное клади сюда. И трусы давай, Алиса в комнате. – Женя говорила негромко, но голос её не допускал возражений, и он не мог не повиноваться. – Становись в таз, оболью тебя. А теперь просто намылься… прямо ладонями… повернись спиной, я намылю… Давай-давай, пот смоешь. Ну вот. И ещё раз оболью. Вытирайся. Иди ложись.
– Спасибо.
– Иди-иди. Я тебе холодного чаю принесу.
Но когда она заглянула в кладовку, он уже спал, раскинувшись и еле слышно постанывая во сне.
Женя поставила его чашку на кухонный стол. Ночью, если захочет, встанет и выпьет. Ну, не сумасшедшие они?! Ну, завтра бы доделали. Загонит он себя такой работой. Как сказала эта старая дура Маури: «Им это игрушки, а не работа». Видела бы она его сейчас. После игрушек. Это он там, на чужих глазах, неутомимый, а так… Разбудить, заставить поесть? Нет, пусть спит. Да и в самом деле, кормили их хорошо. Ни одна в одиночку – Женя невесело усмехнулась – им бы такого обеда не выставила. Нет, в общем, удачно получилось.
Женя подобрала его рубашку, трусы, носки. Рубашка ещё ничего, а остальное… пропотевшее, заскорузлое. И это за один день. Она сложила всё это в ведро, залила слабо мыльной водой. Пусть отмокает. Да, получилось удачно. С каждой вышло немного, а ребята прилично заработали. И дрова… поколоты, уложены. У всех. И как же они работали! Истово, исступлённо. Но Эркин, видно, вообще иначе не умеет, всего себя вкладывает… что бы ни делал. Видимо так и есть: человек всегда один и тот же. Во всём. И Хэмфри… даже Хэмфри. Разве он не везде был один и тот же? Холодный эгоист, думающий только о себе, о своих удовольствиях. Что бы Хэмфри ни делал, он делал для себя. Он получал то, что хотел. Всегда. Не приложив для этого ни малейшего усилия. Всё и так было для него. Всё и все. А любое сопротивление, да нет, просто, если сразу не выполняли его желаний, как он страшно мстил, ломал непокорных. И ей он не простил. Все разговоры о шантаже – просто разговоры. Это для других. Ведь не такой он дурак, чтобы бояться её шантажа, чтобы даже предположить такую возможность. Нет, он мстил. Те люди, что гнали её из города в город, одну, с ребёнком на руках… Они… их посылал Хэмфри. Он мстил. За то, что она посмела поступить иначе, по-своему. Не дождалась, пока бросят её, не прошла через его приятелей в установленном им порядке. Она посмела… И ей мстили. Чтобы другим неповадно было…
Женя устало откинула тыльной стороной ладони выбившуюся из узла прядь. Смешно. Он работал, а она устала. Оглядела кухню. Завтрак есть, стирку она закончит завтра. Как он там? Она подошла к двери кладовки, так и оставшейся открытой, прислушалась. Его дыхание уже стало ровным, размеренным. Пусть спит.
Она пришла в комнату, поправила одеяло Алисе, быстро разделась и легла. Смешно, он спит за стеной, а ей кажется, что он рядом. Женя потянулась под одеялом, провела руками по телу и тихо, совсем тихо засмеялась. «Какая ты красивая», – смешной он. Женя вспомнила его удивлённое лицо и медленно двигающийся по её телу взгляд, тёплый, ласковый. Смешно. Хэмфри смотрел, раздевая, иной раз было чувство, что он кожу снимал вместе с платьем и видел… Нет, если он был настроен благодушно, то ничего не говорил, но она знала, что малейший недостаток её тела, или то, что он сочтёт недостатком, будет замечено и рано или поздно он со смехом скажет об этом. Может, при ком-то, а чаще – при всех. Скажет так, что все слова будут приличны и нестерпимо обидны. А на её обиду он рассмеётся и бросит кому-нибудь из присутствующих: «В отсутствии чувства юмора есть свой шарм!» – и все рассмеются. Хэмфри любил собирать компанию своих приятелей и их девушек, и тогда часами под выпивку и музыку обсуждали женские и мужские достоинства, а чаще недостатки присутствующих. Могли провести конкурс членов или устроить ещё какую-нибудь гадость. В любом споре Хэмфри побеждал. Он не терпел, чтобы кто-то был лучше, хоть в чём-то, хоть в малости. И в постели он восхищался только собой и заботился только о себе. Она тогда с ужасом и тоской думала: «Неужели все мужчины такие?». И отец… И Эркин… Нет! Женя резко повернулась на другой бок. В Эркине она никогда не сомневалась. А отец… нет, она не может сейчас об этом думать. Надо спать. И что это Хэмфри привязался? Столько лет она и не вспоминала о нём. Надо спать… Завтра с утра на работу. И подработка завтра. Двойная работа – это, конечно, тяжело. Да и не особо нужна ей сейчас подработка. Как бы Эркин ни переживал, но с его деньгами ей стало намного легче. Отказаться?.. Да нет, не стоит. Потерять место легко, а найти намного сложнее. Как-нибудь потянет. И потом… там, ведь в самом деле, подобралась неплохая компания. И если бы Гуго не был так влюблён, то был бы намного приятнее… Надо спать…
Женя свернулась калачиком и по старой детской привычке подсунула угол одеялом под щёку. Вздохнула уже совсем сонно. И всё хорошо. И если бы она только могла кому-то рассказать, как ей хорошо…
Эркин проснулся от голода и ломоты во всём теле. И спросонья никак не мог понять, что его разбудило и где он. Даже показалось, что опять на скотной, только запахи почему-то другие. Но проморгался, протёр кулаками глаза и встал. Нет, всё нормально. Скотная осталась в прошлом. А что тело ломит, так это поправимо. Надо размяться хорошенько, разогреть мышцы, и всё пройдёт.
Он не сразу заметил чашку с чаем на столе. На секунду задумался, решил всё-таки сначала выпить чаю и сел к столу. Холодная горьковатая жидкость приятно прокатывалась по горлу. Он с сожалением поставил слишком быстро опустевшую чашку на стол и встал. Сцепил на затылке руки и потянулся, выгибаясь. Кухня, конечно, не зал в Паласе, обязательно что-нибудь, да заденешь. Шторы Женя, видно, ложась спать, открыла, не мылся же он при открытых окнах, и кухню уже заливал серый предутренний свет.
Эркин не спеша, преодолевая тягучую внутреннюю боль, разминал, растягивал и собирал мышцы, разрабатывал суставы, и боль отступала, уходила. За окном уже шумели птицы.
– Я думала, ты неделю будешь пластом лежать! – тихо засмеялась у него за спиной Женя.
Эркин резко обернулся. И улыбнулся.
– Куда мне столько? – он опустил руки и потряс ими, расслабляя плечи. – Нет, если лежишь, хуже. Суставы задубеют, – стал он объяснять, перемешивая английские и русские слова, – потом долго разрабатывать надо. Одна ночь в самый раз.
Женя подошла к нему, провела ладонью по его шее, плечу. Глаза её стали озорными, и он невольно насторожился.
– Ну-ка, ложись.
– Здесь?
– Да. Я тебя помну немного. Нет, на живот. Пол не холодный?
– Нет, – мотнул он головой, начиная догадываться о её намерениях, и лёг, положив подбородок на руки.
– Ну, держись.
Неумелый массаж был неожиданно и странно приятен. Пальцы Жени мяли, теребили ему мышцы, ощупывали позвонки. Он вытянул руки и уткнулся лбом в приятно прохладные доски пола.
– Ну, как? Легче?
– Ага, – он легко перекатился на спину, улыбнулся ей. – Откуда ты это знаешь?
– Массаж? – она села рядом с ним на пол, положив руку ему на грудь. – Видела в госпитале.
– Да-а? – искренне удивился он. – Там он зачем?
– А ты… – она запнулась.
Эркин легко подхватил невысказанный вопрос.
– Разогревались перед сменой. Чтобы легче было.
Женя провела пальцем по ложбине, разделявшей грудные мышцы. Он полуприкрыл глаза и замер… И получил звонкий шлепок по животу, от которого подскочил и сел, чуть не столкнувшись с Женей лбами.
– Всё в порядке? – преувеличенно заботливо спросила Женя и встала.
Эркин, тихо смеясь, кивнул.
– Тогда вставай и одевайся. Мне скоро Алиску будить.
Он снова кивнул и встал.
– Сейчас я воду принесу. И дрова.
– На сегодня хватит, – Женя окинула взглядом кучку поленьев у плиты. – Меня весь день не будет. А плиту я на Алису не оставлю.
– Понятно.
Вроде, она ещё говорила, а он уже оделся и только громыхнул вёдрами, сбегая по лестнице. А когда он закончил утреннюю работу, Женя уже сделала завтрак и подняла Алису. С утра она как-то меньше опасалась соседей, и завтракали они при открытых шторах.
– Ну как, хорошо вчера кормили? – смеясь одними глазами, Женя подвинула ему тарелку с творогом. – Хлеб бери.
Он улыбнулся было, хотел отшутиться, но повертел ломоть чёрного хлеба и свёл брови.
– Женя, а… такой хлеб… едят только русские?
– Получается так, – засмеялась Женя. – Я очень по нему скучала, когда из дома уехала. И когда после… – она улыбнулась какой-то грустной улыбкой, – после победы русских его стали продавать, я и беру теперь всегда.
– Значит… значит ничего, что все знают, что ты русская? – он напряжённо думал о чём-то своём.
– Я этого никогда и не скрывала, – пожала плечами Женя. И лукаво добавила. – Если спрашивали.
– Понял, – кивнул он.
Алиса ещё ковырялась, а он быстро доел, залпом выпил чашку чая и встал, привычно держась подальше от окон.
– Я побежал.
– Удачи тебе, – пожелала ему вдогонку Женя, но за ним уже закрылась дверь.
Тетрадь девятая
Тяжелая жара придавливала город. Днём пустели улицы, умолкали птицы.
В больничном саду, как и везде, жарко и душно. Но тень давала иллюзию прохлады. И на ленч врачи расположились в саду. Хотя до ближайшего бара менее двадцати шагов, но эти шаги надо сделать, надо пройти по солнцепёку. Проще позвонить в бар и заказать всё необходимое. Наценка за доставку неизмеримо меньше страданий при ходьбе.
Против обыкновения ленч проходил в молчании. Жара не располагала к разговорам, даже профессиональным. Они перекидывались редкими репликами, не глядя на собеседников.
– Я ожидал большего наплыва.
– Цветные избегают врачей. Тянут до последнего.
– Да, пока он ходит, он считает себя здоровым. А ведь чего только у такого «здорового» нет.
– Полный букет.
– Ну, о хрониках я не говорю. Те вообще…
– Ну, так все цветные «вааще»…
– Но и живучи они невероятно.
– Да, помните ту драку на станции…
– Расскажите, Невилл, вы ведь там были.
Невилл усмехнулся, покачал стаканом с полурастаявшими кубиками льда.
– Так ведь не о чём рассказывать, коллеги. Я дежурил в полиции и выехал с нарядом. Осмотрел двух раненых… кого остальные не успели утащить и где-то спрятать. Станционный сержант клянётся, что раненых и убитых было не меньше десятка. Но всех унесли. А этих двух не успели.
– И что там было?
– Ножевые проникающие. У одного брюшная наизнанку. У другого грудная снизу. Печень, лёгкие… – Невилл махнул рукой. – Их надо было успеть допросить. Я им закатил по лошадиной дозе анальгетика. Так пока я возился со вторым, первый встал и попытался удрать.
Все расхохотались.
– Его перехватил полицейский, – продолжал Невилл. – И не нашёл ничего умнее, как двинуть прикладом. В живот. Я там только кое-как уложил всё и стянул. Ну и повязку лёгкую. Чтоб после допроса уже в стационаре… А тут такой удар. И всё. Было двое, стал один.
– А второй? – после недолгой паузы спросил кто-то.
– Не знаю, – пожал плечами Невилл. – Его увезли в полицию, у них свой врач.
– Да, доктор Форбс.
– Да, я передал ему записку, но не знаю…
Помолчали.
– Ого, – тихо сказал кто-то.
Все обернулись.
– Смотрите, кто пришёл, – усмехнулся Невилл. – Что тебе нужно, индеец?
В десятке шагов от них стоял молодой высокий индеец и смотрел. На них и сразу как бы сквозь них.
– Вход для цветных там, – доктор Моран взмахнул рукой со стаканом, показывая направление. – Иди и жди там. Кто там сегодня дежурит, коллеги?
– Ох, кажется, я, – томно простонал Роджер. – Что там у него?
Индеец попятился, но не ушёл. Его глаза по-прежнему не отрывались от врачей. Доктор Рудерман поймал этот взгляд и встал.
– Ты ко мне?
– Да, сэр, – кивнул индеец.
– Это безобразие! – возмутился Моран. – У нас перерыв. Пусть подождёт, и Роджер им займётся.
– В самом деле, на умирающего он не похож, – усмехнулся Невилл.
Но доктор Рудерман уже подошёл к индейцу.
– Что случилось?
За столом притихли, прислушиваясь.
– Там одному… нашему плохо. Совсем плохо, сэр.
Доктор Рудерман кивнул.
– Он ранен?
– Нет, сэр. Ему плохо, сэр.
– Ну, так тащите его сюда, – вмешался Роджер. – Положите в приёмной и ждите.
– Где он? – доктор Рудерман словно не слышал реплики Роджера.
– На станции, сэр.
– Хорошо. Подожди меня здесь, я сейчас.
– Да, сэр, я буду ждать, сэр.
Рудерман быстро ушёл в дом, а индеец остался стоять. Теперь он стоял, потупившись и словно не видя, и не слыша врачей.
– Нет, это хамство! – кипятился Моран. – По такой жаре тащиться через весь город из-за какого-то черномазого!
– Им что, до больницы его тяжело дотащить? Лентяи!
– Просто обнаглели.
– Спорим, ничего там серьёзного нет.
– Стукнули в драке, скорей всего.
– Эй, парень, почему вы так дерётесь?
Индеец никак не отреагировал на вопрос. Он стоял, заложив руки за спину и опустив голову. Губы плотно сжаты, лицо неподвижно, и только ещё ходившая ходуном грудь и блестящая от пота кожа выдавали, что к больнице он бежал.
– Однако, коллеги, – Невилл отхлебнул из стакана и усмехнулся. – Всё-таки прогресс. По-моему, врач им понадобился впервые.
– Вы правы, – Моран, отдуваясь, плеснул себе в стакан воды. – Я думаю, Роджер, вам следует сходить туда и посмотреть. Ведь вы сегодня дежурите по цветным.
Роджер со стоном закатил глаза.
– Может, они его всё-таки принесут сюда… Слушай, индеец, принесите его.
– Он не слышит, – констатировал Невилл. – Не трудитесь, Роджер. Индейцы славятся своим упрямством. Он пришёл за Айзеком, а вы ему не нужны.
– Эта скотина ещё выбирает! – немедленно возмутился Роджер.
– Но я вам советую пойти, – Невилл тоже умел не слышать ненужное. – У старого Айзека есть чему поучиться.
– Два врача?! Слишком много чести черномазым. И зачем это Айзеку? Грязь, вонь, и я уверен, что от платы они увильнут.
– Айзек никому не отказывает, блюдёт заповеди Гиппократа, – Моран подмигнул Невиллу. – А вы должны быть ему благодарны, что он берёт на себя ваши обязанности, доктор Роджер.
Роджер не успел ответить. Доктор Рудерман уже со своим чемоданчиком быстро подошёл к столу.
– Коллеги, прошу прощения, вот моя доля. Доктор Роджер, не беспокойтесь, я всё сделаю сам. – Он выложил деньги за коктейль и сэндвич и кивнул индейцу. – Идём.
– По такой жаре… – Моран сокрушённо покачал головой и налил себе ещё воды.
– Иногда, – красный от злости Роджер перестал владеть собой, – профессиональное рвение неуместно, док.
– Возможно, коллега, вполне возможно, – Рудерман приподнял, прощаясь, шляпу и пошёл к выходу.
Индеец последовал за ним.
На улице доктор Рудерман обернулся к индейцу и жестом попросил его идти поближе.
– Так что случилось?
– Ему плохо, сэр.
– Ушибся, ударили?
– Нет, сэр. Он… ему нечем дышать, сэр.
– Так, – доктор оглядел залитую солнцем улицу. – Есть короткая дорога?
– Да, сэр.
– Веди. И ещё, все зовут меня доктором. Доктор Айзек. Понял?
– Да, сэр. Хорошо, доктор Айзек. Вот сюда…
Они свернули в проулок.
Когда эти белые стали говорить, что должен идти другой, белоглазый, Эркин испугался. Он сам вызвался сбегать за врачом, и всё поначалу было удачно. У входа для цветных он встретил Дашу, а может, и Машу – разбираться было некогда, – и она ему показала, где сидят на ленче врачи. И доктора Айзека он узнал и смог вызвать. А потом… Эркин даже оглянулся пару раз, проверяя, не идёт ли белоглазый следом.
Рудерман искоса поглядывал на индейца. Ну что ж, шрам уже не так выделяется, асимметричность прошла. Выцветшая тенниска аккуратно зашита и заправлена в джинсы. Чистый, даже пахнет от него чистотой. Женя следит за ним. Всё-таки очень красив. Понятно, что Женя не устояла. Будем надеяться, что он ценит эту заботу. Хотя… у Жени вид счастливой, любимой и любящей женщины. Значит, всё в порядке? Понимают ли эти дети, как они рискуют? Ведь если что и не дай Бог… его же просто убьют. А с ним и Женю, и девочку.
Рудерман переложил чемоданчик из руки в руку.
– Я помогу, сэр?
– Спасибо, он не тяжёлый. Так как это случилось?
– Мы грузили, сэр, извините, доктор. Он вдруг захрипел и упал. Мы отвалили мешок, но ему всё равно… он… ну, будто его душат. И холодный стал. Мы его в тень хотели перенести, но его как тронешь, ему хуже… Ну, мы и подумали… ну, я побежал в больницу… Я работал там и знаю где что.
– Да, я помню тебя. Ты делал стеллажи. И вас было двое, так?
– Да, сэр. Мы работаем вместе, сэр.
Эркин вёл проулками, придерживаясь теневой стороны. Шёл доктор быстро, но Эркин всё время сдерживал шаг. Да ещё заборы обходить. Он-то бежал напрямик. И всё равно, короче дороги нет.
– А как у тебя со здоровьем?
Помимо воли Эркин вздрогнул и сделал шаг в сторону, увеличив расстояние между собой и врачом.
– Я здоров, сэр.
Быстрый, автоматически чёткий ответ. Возможно, судя по его виду и движениям, это и правда. Но какой панический, неконтролируемый страх в этом кратком ответе и рывке в сторону. Как они все боятся врачей. Приходят на приём, когда действительно уже ничего нельзя сделать, потому что тянут до последнего. И не принимают лекарств, сбегают от уколов… Заставить их лечиться невозможно. И этот… ведь всё же пришёл, сам, его послали… к врачу, которому доверяют – Рудерман мысленно улыбнулся – и всё равно, боится.
– Вот здесь, сэр.
Через пролом в заборе они прошли на станцию. Какие-то штабеля, склады, пути. Впереди гул голосов. Доктор прибавил шаг. Он уже видел лежащего прямо на земле негра и толпу. И полицейского, размахивающего дубинкой.
– Убирайте к чёрту эту падаль!
Полицейский кричал и ругался, но нападать впрямую не решался – цветных было много. Уворачиваясь от ударов, они не подпускали полицейского к лежащему.
Так, в первую очередь убрать полицейского.
– Я врач. Можете идти, сержант.
Приосанившись от такого повышения в чине, полицейский отдал ему честь.
– Добрый день, доктор Айзек. Эти скоты вас потревожили?
– Нет, я шёл мимо и услышал шум.
Эркин невольно посмотрел на старого доктора с уважением – так естественно у того это получилось.
– Вы можете идти, сержант. Я всё улажу.
– Ну, как хотите, док. И охота вам об это дерьмо пачкаться.
Полицейский вытянул дубинкой зазевавшегося подростка и величественно удалился.
Доктор наклонился над лежащим, взял левое запястье. Сердце? Да, похоже, сердце. Глубокий обморок. Он не обратил внимания на тихий переливчатый свист, которым обменялись его спутник и толпящиеся вокруг цветные. Но толпа сразу и заметно растаяла. Остались трое. И с ними приведший его индеец. Стоя поодаль, они наблюдали, переговариваясь так тихо, что уже в шаге не подслушаешь.
– Уверен в нём?
– Плохого о нём не говорят.
– Легко пошёл?
– Сразу.
– Тебя прикрыли, свою долю получишь.
– Спасибо. Жив ещё?
– Вроде, да.
– Чего это он?
– Это не опасно. Слушает.
– Лишь бы не колол.
– А если будет?
– Не помешаешь.
– Сами звали.
Негр задышал, задвигался, мотнул головой.
– Лежи, – доктор надавил ему рукой на плечо, достал из кармана и ловко засунул ему в рот таблетку. – Держи под языком и соси.
Доктор выпрямился и огляделся, нашёл взглядом эту четвёрку. Они поняли и подошли ближе.
– Перенесите его в тень, и пусть полежит. А потом… кто-нибудь поможет ему добраться до дома?
Доктору ответили кивками.
– Ну и отлично, – доктор повернулся к лежащему, тот пытался улыбаться непослушными губами. – Недельку полежи. И на солнце тебе нельзя работать.
– Я могу работать, – захрипел негр.
– Можешь, – кивнул доктор. – Но пойми, следующий приступ станет последним. Понимаешь?
Доктор достал из чемодана пакетик, вложил туда таблетки, присел над лежащим.
– Ну, как, легче? – тот слабо кивнул. – Смотри, здесь таблетки. Как станет плохо или заболит здесь, – доктор, показывая, коснулся его груди, – здесь сердце, так, когда заболит, возьмёшь одну под язык как сейчас и полежишь, пока не пройдёт. Носи их всегда с собой. Понял?
– Да, масса.
– Я доктор, – серьёзно, но не строго поправил его Рудерман.
Эркин, прищурившись, глядел, как доктор кладёт пакетик в руку лежащего и зажимает его пальцы в кулак. Эти пакетики он помнит. Те таблетки его подняли…
– Ну, вот и всё.
Доктор Рудерман убрал стетоскоп и выпрямился. Индеец подошел к нему. Хочет проводить?
– Не надо, я уйду через главные ворота. Помогите ему.
– Да, масса.
– Сделаем, масса.
Доктор Рудерман вежливо приподнял шляпу и пошёл к зданию конторы. Оглянувшись, он бы увидел, что за его спиной идет яростный, но почти беззвучный спор, к которому присоединяются подбегающие со всех сторон цветные.
Доктор уже почти дошёл до ворот, когда его окликнули.
– Доктор, доктор Айзек…
Он остановился и оглянулся. Его нагоняли двое. Индеец и один из стоявших всё время рядом негров.
– Кому-то еще плохо?
– Нет, доктор, – индеец перевёл дыхание. – Вот, возьмите. Здесь мало, но мы собрали. И… спасибо вам, доктор.
Индеец протянул доктору несколько радужных кредиток и повторил.
– Возьмите.
Он улыбнулся им.
– Не надо.
– Нет, – в почтительном голосе индейца звенела твёрдая нота. – Мы работаем… Возьмите.
Он внимательно осмотрел их напряжённые лица и кивнул.
– Хорошо. Пойдёт на лекарства.
– Спасибо, доктор.
Индеец улыбнулся, и от этой улыбки, мгновенно изменившей его лицо, у доктора ёкнуло сердце: таким беззащитно мальчишеским, детским, оно стало.
– Спасибо, масса, – повторил, улыбаясь до ушей, негр.
И они мгновенно исчезли в станционной суматохе. Рудерман покачал им вслед головой и, не считая, сунул деньги в карман. Гордые. А может, просто хотят, чтобы у них всё было как у белых.
А в воротах он столкнулся с тем самым полицейским.
– Уже закончили, док?
– Да.
– Не стоят они ваших стараний. Были скоты и остались скотами, – полицейский махнул рукой. – Из-за таких по жаре вам теперь тащиться… Счастливо, док.
Доктор Рудерман молча приподнял шляпу, покидая станцию.
Эркин подбежал к Андрею, перехватил мешок.
– Ну?
– Порядок. Посмотрел, лекарство дал. Вроде, оклемался мужик.
– Тогда порядок, – кивнул Андрей.
– Здесь как?
– Не заметили. Да и по фигу им, сколько нас работает. Было бы сделано.
Эркин виновато кивнул. Андрей всё это время ворочал за двоих. Он так рьяно взялся навёрстывать, что Андрей засмеялся.
– Смотри, сам не свались.
Эркин сбавил темп, втягиваясь в привычный ритм. Откуда-то из-под вагонов вывернулся оборванный темнолицый подросток, подбежал к ним.
– Ну?
– Сам ушёл. Длинный и Серый с ним.
– Хорош, – Андрей на бегу сбросил в его ладонь сигарету.
Оборвыш радостно ухмыльнулся и исчез. Эркин и Андрей перекидали последние мешки и присели передохнуть тут же у колёс.
– Так и пахал один?
– Нет, подбегали двое. Да малы больно, гнутся под мешками. Куда им, малолеткам.
Эркин кивнул, переводя дыхание. Тяжело всё-таки в жару.
– Идёт, – толкнул его локтем в бок Андрей и встал.
К ним вразвалку подходил белый в полувоенной форме. Эркин встал. Белый, пренебрежительно оттопыривая губу, расплатился с ними, выбирая самые грязные и засаленные бумажки. У Андрея озорно заблестели глаза, но белый ничего не сказал, и заготовленная шутка пропала даром.
Они прошли к закоулку с краном, умылись и сели в тени от штабеля старых шпал. Собирались и остальные, закончившие работу. По рукам пошли сигареты. Бутылку пустить не рискнули: из конторы всё ж видно.
– А хреново с работой, парни.
– В городе, считай, нет.
– Работа есть, – хмуро отозвался Андрей. – Да не про нашу честь.
Все сразу загалдели, перебирая последние дни. Выходило одно. Им оставалась разгрузка с погрузкой, дрова и кое-что по мелочам. Всё, что хоть чуть почище и получше, уходило белым.
– Пленных навалило.
– Да? И берут они дороже, и что, лучше работают? Ни хрена же! А дают им.
– А шакальё кто на работяг натравливает?
– А полицию чуть что зовут…