Мой препод — Лёд

Глава 13. Юля

– Купим кофе? – робко улыбаюсь незнакомому молодому человеку в небольшом павильоне, напоминающем по форме стаканчик, и обращаюсь к Демидову.

Он кивает, расстегивает замок на куртке и извлекает из внутреннего кармана кожаный зажим для денег. Посмеиваюсь в рукав и, чувствуя себя крайне невоспитанной особой, неуклюже откашливаюсь.

Все мои ровесники, в общем-то, как и я сама, оплачивают покупки с помощью телефона или кюр-кода.

«Наличные деньги» в наше время – практически архаизм, но Лев Викторович ещё тот динозавр, оказывается. А я впервые в жизни близка к тому, чтобы стать палеонтологом.

Моё настроение с каждым мгновением становится всё смешливее. Мы приехали в небольшой скверик в центре Москвы всего десять минут назад, гораздо раньше, чем планировалось, поэтому ближайшие полчаса судя по прозвучавшему брутальному бурчанию, будем «гулять». Он сам так сказал.

Облизываю губы, гоняя в голове мысли, как бы мне начать незатейливый разговор и сразу иду в бой:

– Хотите угадаю, как вы любите?

– Что-о? – взмахнув бровями, Демидов удивленно уставляется на меня. – Ты о чем?

– Кофе, – киваю на киоск. Выдерживаю на себе внимательный взгляд и нервно сглатываю слюну.

– Ааа, – почесывает он подбородок и устало вздыхает, переминается с ноги на ногу. – Это что обязательно?

– В смысле?

Парень за прилавком словно за игрой в пинг-понг наблюдает. Переводит взгляд на каждого из нас по очереди.

– Ну… нельзя просто выбрать кофе и молча походить здесь где-нибудь… по окрестностям? – озирается Демидов.

Синие глаза излучают снисходительность и в целом он, как ни странно, позитивен, поэтому я не обижаюсь. Щеки вспыхивают, как светофоры, когда я замечаю, что Лев Викторович снова смотрит на мои губы.

– Может, вы просто опасаетесь, что я окажусь права?

– Валяй, – пожимает он плечами и кивает на вывеску.

– Мне кажется, вы любите Глясе, – пожимаю плечами, глядя на шарик мороженого в чашке с кофе. Лёд должен любить мороженое.

– Почему? – усмехается.

– Не знаю. Но точно не Эспрессо и не Американо.

– Вот как…

– Да, – улыбаюсь продавцу, понимая, что мы его задерживаем. – Хотя в целом они вам подходят. Эти напитки предпочитают прямолинейные, консервативные люди с сильным характером.

– То есть я не такой, Юля?

– Такой, конечно, – закатываю глаза. – Но чувствую, что это слишком просто для вас.

Демидов забрасывает ладони в карманы парки. В отражении витрины вижу, что на его лице отпечатывается запускающийся в голове мыслительный процесс.

– Капучино? – приподнимает брови и с интересом смотрит на меня.

Поворачиваюсь к нему, прищуриваясь, потому что непонятно откуда взявшийся в серой Москве луч солнца ударяет в глаза. Боже. Того и гляди Айсберга мне растопит.

– Капучино с пенкой, – рассуждаю. – Это люди легкие на подъем, воздушные, мечтающие. Простите, – прикрываю рот ладонью. Привычка, оставшаяся с «брекетных» времён. – Но вы, Лев Викторович, на мечтателя не тянете.

– Латте?.. Нет?..

– Латте, – склоняю голову. – Тоже не вы.

– Опять недотянул?

– Да нет, – закатываю глаза. Какой он смешной, оказывается, когда в себе сомневается. – В Латте много молока, это люди, у которых тесная связь с мамой, – потупляю взгляд. – Например, я.

Его плечи каменеют лишь на несколько мгновений, но я и это успеваю заметить.

– Удивила, Юля, – произносит он сипло и снова отворачивается к меню. – А если я закажу банановый раф, ты скажешь, что это в честь моих предков, которые сидели на дереве и чесали от безделья волосатое пузо?

– Не-ет, – возмущенно проговариваю.

Молча наблюдаю, как он извлекает тысячную купюру и аккуратно укладывает её на прилавок.

– Мне чай, будьте добры. Черный и без сахара. Без надписей, молока и бананов, пожалуйста. А девушке Латте.

– С сахаром, – киваю. – Лев Викторович, давайте я переведу вам деньги за кофе.

– Спасибо, оставь это в качестве платы за молчание.

– За молчание?

– Да. Никому не говори про моих предков, - произносит серьезно.

– Да хватит, – машу рукой.

– Мы сейчас пойдем вот туда, – указывает в сторону вычищенной от прошлогодних листьев дорожки. – Будем пить кофе и чай, идти вперед. И молчать, Юля. Мол-чать. Во что бы то ни стало. Чтобы ты ни услышала. Это ясно?..

– Ладно, – забираю свой стаканчик и грустно вздыхаю. – Спасибо за кофе.

Следующие двадцать минут мы действительно молча гуляем.

Я гордо задираю подбородок всякий раз, когда мне отчаянно хочется чем-то с ним поделиться. Например, тем, как на улице внезапно потеплело или насколько в этом небольшом сквере всё продумано: и для велосипедистов дорожки есть, и для пенсионеров и мамочек с колясками – лавочки. Даже телефон зарядить можно в специальном автомате.

Вот она московская цивилизация.

Демидов же будто проваливается в свои мысли. Меня абсолютно не замечает, хоть хнычь. Так и не воспользовавшись крышкой, осторожно отпивает свой горячий чай из стаканчика и невозмутимо вздыхает. Смотрит прямо перед собой, кажется тем, кем и является: неподвижной ледяной скалой... Но ровно до того момента, пока я не замечаюдвижущегося к нам навстречу человека…

Его отца.

До назначения на высокую должность в столице, бывшего мэра я видела лишь дважды, но всё равно сразу же узнала. Потому что они похожи, как и полагается близким родственникам.

– Добрый день, – проговаривает мужчина сухо.

– Здравия желаю, – спокойно отвечает ему сын, словно не замечая, как отец недовольно морщится.

– Похвально, что ты решил встретиться. Только не понимаю, зачем теперь?

От того, насколько равнодушно разговаривает родитель с собственным сыном, я вжимаю голову в плечи и пытаюсь казаться незаметной.

– Надеюсь, ты не думаешь, что мне от тебя что-то нужно? Просто решил тебя увидеть.

После признания, произнесенного бархатным голосом, следует звенящая тишина. Они смотрят друг на друга в упор.

– А это кто? – равнодушно кивает на меня Виктор Андреевич.

Робко высовываюсь из-за широкой спины, чтобы разглядеть поближе старшего Демидова. Мужчина представительный, лет шестидесяти, в строгом пальто и классическом костюме. Вполне обыкновенный.

– Это моя студентка. Чужой человек. Будь аккуратнее в выражениях, – отвечает Лев Викторович отцу.

У меня от лица кровь отливает. «Чужой человек». Чужая я ему…

Вот как он меня классифицирует?..

– Здрасьте, – приветливо улыбаюсь и тут же отворачиваюсь, пряча обиду за стаканчиком с кофе.

Украдкой, конечно, поглядываю за мужчинами и навостряю уши. Они так похожи. Правда, отец вроде ещё замороженнее. Разве папы могут быть такими? Мой хоть и серьёзный, но добрый, внимательный, с любовью во взгляде. А у Демидова старшего глаза дохлой рыбы. Какого-нибудь карпа. Мёртвые и пустые.

– Студентка, – морщится сенатор. – Кто тебе студентов-то доверил? У Арсеньича вашего совсем крыша поехала? Или ректорское кресло жмёт?

– Вот и встретились, па-па, – отвечает ему сын насмешливо.

– Я тебе сказал. Чтоб с Морозовыми мне ничего не испоганил. Понял? Сделай в жизни хоть что-то полезное.

Быстро встряхиваю волосами, приосаниваюсь и не выдержав, бойко выпаливаю:

– Зря вы так про сына. Он у вас просто замечательный. Я бы даже сказала самый лучший.

– Лучший? – издевательски смеется мужчина, щелкает пальцами и снова внимательно на меня смотрит. – Как твоя фамилия, девочка?

– Моя…

– Заткнись, Юля, – хрипит Лев Викторович и больно хватает меня за локоть.

От возмущения сама превращаюсь в карпа, только на этот раз в самого-присамого живого и активно хлопаю ртом.

– Рано встретились, пап. Всего хорошего. Пашке привет передай.

– Ты издеваешься? Выдернул меня с доклада. Для чего? – кричит сенатор нам в спину. Его голос разлетается по всему скверу. – Сам тунеядец и меня туда же?.. Дал же бог сыночка. Весь в свою мать-потаскуху…

Ахаю от смысла сказанных слов. Ужасных, чудовищных.

Боже. Разве можно так с родным сыном?..

Бравада Виктора Андреевича продолжается. До самого выхода на нас оглядываются случайные прохожие и это неимоверно бесит.

Быть в центре внимания – не моя история.

– Да отпустите вы, – вырываю локоть и всхлипываю от боли. – Чуть руку мне не свернули.

Пытаюсь привести конечность в чувство, разминая. А ещё успокоиться.

– Ты больная? – нависает надо мной Демидов.

В глазах – животная дикость и такая разрушающая волна гнева, что всё моё негодование этим штормом смывает. На смену приходит липкий страх, он заставляет сжаться всем телом.

– Я больная? Да что я сделала-то? – оправдываюсь.

– Что ты сделала? Зачем полезла со своими умозаключениями? Кто тебя просил? Кто всё время тебя просит ошиваться со мной рядом?..

– Да не ошиваюсь я.

Смертельная обида закупоривает сосуды. Дышать не даёт. С ним просто невозможно оставаться спокойной. Вот только что он свысока шутил со мной возле киоска с кофе, а сейчас обвиняет в домогательствах?..

– Что мне сделать, чтобы больше никогда тебя не видеть? – выплевывает Лев Викторович со злобой. Лицо искажается и кривится, скулы темнеют. – Скажи мне?

– Да пошли вы, – наконец-то вырываюсь, разворачиваюсь и бегу куда глаза глядят...

Лишь бы от него подальше.

Глава 14. Юля

– Долго ещё? – тихо спрашивает Лев Викторович, поглядывая на часы.

– Скоро подъедем, – отвечает таксист вежливо. – Вам ещё повезло, что я пути объезда знаю. Стояли бы до завтрашнего утра.

– Повезло, - бурчит Демидов.

Чувствую на себя тяжелый взгляд, но продолжаю пристально смотреть в своё окно.

Далеко я от сквера не убежала. Быстро пришло осознание, что без него я вряд ли тут что-то найду. А общаться с незнакомыми людьми – ещё хуже, чем с этим ненормальным. Даже несмотря на то, что он вылил на меня ведро с помоями и даже не извинился до сих пор.

– Ребята с тобой не связывались? - спрашивает он спокойно.

– Связывались, – отвечаю равнодушно.

Уши напрягает противный писк поворотника. Хочется оказаться далеко-далеко.

– У них всё в порядке?

– Да.

Наконец-то создается тишина, которую тут разрезает мужской трудный вздох.

– Хорошо, Юля, – произносит он тихо.

Ещё больше отворачиваюсь от него, давая понять, что общаться я не намерена, и легонько дую на стекло, а потом пишу пальчиком своё имя и разглядываю его, словно могу узнать что-то новое.

После произошедшего с нами два года назад я не хотела никого видеть. Отказывалась выходить из дома. Даже с Мией и Мироном не общалась.

Было стыдно, горько, тошно. Внутренности каждый раз выворачивало от накатывающего чувства вины. До хрипоты обидно, что я оказалась такой дурой и попала в тот дом. Возможно, случись это сейчас – вела бы себя по-другому. Но мне было шестнадцать.

Я росла крохотным, задиристым птенцом, который случайно выскользнул из гнезда и осознал, что такое лес, полный опасностей. Жестокий лес.

Не знаю, по своему ли желанию к нам в дом часто начал приезжать Демидов?..

Сейчас не покидают сомнения – может быть, его папа мой надоумил? Отец тогда что только не пробовал. Психолог, клиника, друзья, отпуск – все попытки были напрасными.

А когда Лев Викторович проявил ко мне дружеский интерес, я воскресла. Действительно, начала забывать ту ночь. Потихоньку стала почти что прежней. С оговорками, конечно.

А потом он уехал. Как раз начался новый учебный год, поэтому я быстро переключилась на десятый класс. Тем более, Демидов сам заверил меня, что никогда в жизни больше не вернется в наш город.

Эгоистично, но так мне было легче.

Знать, что никогда его не увижу...

Я просто начала жить дальше.

Единственное, за что мне немного стыдно – это моё поведение в то время. Его общение я восприняла как что-то большее и возможно была надоедлива.

Закатываю глаза от раздражения на саму себя.

Совершенно точно была.

Ничего особенного. Я не вешалась на него и ни в коем случае не приставала. Слишком хорошо воспитана для этого. Просто меня было много, а Демидов не очень и возражал. Наше общение было чудаковатым хотя бы потому, что мы часто просто молчали. Я была не очень болтлива в силу психологической травмы, он – в силу дурацкого характера.

Мотаю головой.

Прошло два года.

Сейчас, видит бог, я больше за ним не увиваюсь. И его обвинения удивительны.

– Приехали, – слышу бодрый голос водителя.

Молча выбираюсь из машины и, надев рюкзак, складываю руки на груди. Украдкой наблюдаю, как мой спутник застегивает куртку, закрывая горло от ветра.

– Нам туда, – кивает Лев Викторович.

Дожидается, пока я начну движение и невозмутимо следует за мной. До канатки добираемся довольно быстро, молча. Вокруг довольно много людей, это немного ослабляет напряжение между нами.

– Юль, погоди, – говорит он, ухватываясь за мой локоть.

– Что? – поворачиваюсь, освобождая руку.

Демидов внимательно изучает моё лицо и немного потерянно озирается по сторонам, словно говорить ему сложно.

– Прости. Я не должен был срываться на тебе. Ты стала очевидцем сцены, у которой я бы не хотел свидетелей. Поэтому разозлился и вывалил всё это на тебя.

Киваю еле заметно.

– Я не преследую вас, – сужаю подозрительный взгляд.

– Я знаю.

– Вы сами настаивали, чтобы я здесь оказалась. Поездку я не планировала и не хотела. Ехать вместе с вами на встречу с вашим отцом – тоже ваше предложение.

– Я знаю, Юля, – повторяет он.

– Если уж кого-то обвинять так это вас. Немного не понимаю – зачем вам все это? - начинаю заводиться.

– Что? – теперь его очередь насторожиться.

– Ну вот это, – размахиваю руками. – Ты поедешь в Москву, Юля. Ты будешь участвовать в конкурсе. Ты должна… – пародирую его низкий бас. – Может, это вы меня преследуете, Лев Викторович?

– Я тебя преследую?.. Ага, – горько усмехается и, подцепив меня за локоть, отводит в сторону, потому что прямо на нас несется парень на самокате.

– Ну да, а что смешного? – продолжаю сканировать широкое лицо.

– Потому что это бред.

– Тогда зачем это всё? - смотр ему в глаза и вымученно спрашиваю.

– Я не для того… – хмурится, ругается и сжимает кулаки. – Чёрт. В общем, хочу, чтобы ты жила, Юлька.

– Я и живу.

– Не так, а обычной жизнью… Как все подростки.

– Подростки? - морщусь. –Это как?

– Не знаю, – качает он головой и перечисляет. – Ничего не боялась, спокойно путешествовала, с парнем со своим встречалась, любила! Жила!

– С парнем? – пытаюсь унять дрожь в ладонях.

Я, конечно, знала, что ему всё равно, но слышать это не приятно и грустно. Как бы я ни старалась изображать безразличие.

– С парнем, – подтверждает Лев Викторович хладнокровно. Сжимает резко очерченные губы. – Живи и радуйся, Юля. Хватит цепляться за прошлое.

Резко отворачиваюсь, слыша знакомые голоса.

– Ой, а мы вас ищем, – устало сообщает Галя.

– Зай, ты как? – Алан обнимает меня за плечи и целомудренно целует в лоб, а затем и в губы.

Отвечаю на поцелуй, чтобы просто отвлечься от сказанного Демидовым.

Жить, значит?

– У меня предложение, – прищуривает мой парень и обводит взглядом всех присутствующих. – А давайте останемся сегодня здесь? Поменяем билеты на завтра, я посмотрел, доплата небольшая. Гостиницу забронируем. Покутим как следует. Чё нам в своей деревне делать? А?

– Блин… – сокрушается наша староста.

– Твои расходы беру на себя, пролетариат, – шутит Алан и снова смотрит на меня. – Давай останемся, Юль? Побудем вместе? А?

Крепко меня обнимает, впечатывая в своё тело. Внутри становится страшно холодно.

Вздрагиваю, но при этом улыбаюсь.

Жить, значит?

– Плохая идея, – слышу я сзади ультимативный голос. - Я против.

– А давай, – отвечаю Рудакову, больше не замечая Демидова за спиной. Хватит с меня. – Давай останемся, Алан. А кто не хочет, вполне может улететь сегодня.

Глава 15. Юля

– Завидую иногда Алиевым, – выговаривает Алан, чуть-чуть грустно вздыхая. – Что бы ни случилось, они всегда есть друг у друга.

Братья только что уехали. Эмиль живёт недалеко от института в квартире Алиевых. Оставаться в гостинице Дамик не захотел.

Мы неплохо провели день. Гуляли по набережной, потом зашли в кафе поужинать. Много смеялись и болтали.

– Да, это здорово, – отвечаю, прикрывая рот и зевая. – Но Дамик с Эмом не всегда были дружными. В девятом классе влюбились в одну девчонку и почти год не разговаривали.

– И как потом помирились? – ахает Галя.

– А она уехала из города. Уж не помню куда, но родители братьев тогда выдохнули, а в семье поселился долгожданный мир.

В лобби-баре гостиницы приглушенный свет и обстановка располагает к таким задушевным беседам. Пусть внутри немного беспокойно, особенно после звонка родителям. Пришлось долго объяснять им, что решение остаться полностью моё и Алиевы тоже остаются.

Рудаков придвигается и обнимает крепче. Чем быстрее приближается ночь, тем его объятия становятся откровеннее, а я… смотрю напротив всё отчаяннее. Смотрю на растянувшуюся в кресле здоровенную фигуру зависающего в телефоне Демидова.

Естественно, наш Айсберг никуда не улетел. Он ведь такой исполнительный и правильный, считает, что, если мы прибыли в Москву вместе – уезжать должны тем же составом.

– Я вот один в семье. Раньше, казалось, классно – все плюшки мне, даже наследство в случае чего, – горько усмехается Алан, – а сейчас жалею.

– А у меня сестренка младшая есть, – делится Галя смущенно.

– Сколько ей? – включаюсь в разговор со своей соседкой по комнате.

В гостинице, выбранной Демидовым, мы сняли три номера. Один для нас с Галей и два отдельных – для Льва Викторовича и Рудакова.

Правда, Алан надеется, что я буду ночевать с ним. Но… в общем, ещё не решила.

– Иришке только пять, – улыбается наша староста. – Я по ней очень скучаю, хорошо хоть видеосвязь спасает. Мы с ней по вечерам болтаем. Лев Викторович, а у вас есть кто-нибудь? – открыто спрашивает.

Слежу за тем, как синие глаза лениво поднимаются и первым делом фокусируются на моем лице, а затем обводят взглядом всех присутствующих.

– Что? В каком смысле? – хмурится.

Он что нас не слушает?.. С Морозовой переписывается?..

– Ну, мы обсуждаем есть ли у нас братья или сестры, – продолжает Галя. – У Алана нет никого, у меня вот… Иришка. У Юльки есть Мирон, его все знают.

– Кто бы сомневался, – закатывает глаза Демидов и я усмехаюсь, но когда вижу, что он засекает, резко делаю лицо серьезным.

Черт.

– А у вас, Лев Викторович?

– Пашка, брат. Десять лет, – получается это ему он передавал привет в разговоре с отцом?..

– Ой, как здорово, – Галя машет руками. – Вы близки?

Демидов склоняет голову и трудно вздыхает, а потом резко поднимается.

– Я пойду, – произносит равнодушно, снова бросая взгляд на нас с Рудаковым. – Сбор на завтраке. В девять. Надо успеть добраться в аэропорт.

Лихорадочно сминаю салфетку. Вот и всё.

Он уходит.

Ему действительно всё равно. Буду ли я ночевать с Аланом или одна? Да хоть вообще в номер не приходи.

– Я что-то не так сказала? – спрашивает Мухаметова, посматривая на удаляющуюся широкую спину. – Блин, теперь зачет мне не поставит.

– Не переживай, – успокаиваю её. – Он даже не вспомнит.

– Думаешь?

– Развал, девчонки, – произносит Алан потягиваясь. – Ты ведь ко мне? – обращается уже ко мне.

Решение принимаю молниеносно. Киваю. Галя тактично молчит и когда все вместе поднимаемся на второй этаж, прощается.

Мы же заходим к Рудакову и быстро скидываем обувь. Пока я скрываюсь за дверью ванной комнаты, Алан, небрежно скинув покрывало на пол, расправляет постель.

– Иди ко мне, зай, – тянет меня за руку.

Просто не верится, что сейчас всё случится… Ноги подкашиваются от волнения.

Опускаюсь на простыни и стараюсь думать о чем угодно.

Боже. О чем угодно, лишь бы не о чужих руках на моём теле, которые раздевают… и касаются в самых разных местах.

Это пытка, которая снится мне каждую ночь. Пытка, которую много раз пытались вытравить из моего сознания. Гипнозом, аффирмациями, психоанализом.

Я не люблю прикосновения в темноте.

Не выношу запах перегара.

А ещё когда меня окружают сразу несколько мужчин.

И черт возьми, в данный момент я прикрываю глаза от бессилия, потому что в этой комнате нет ничего из перечисленного.

Рудаков здесь один. Он трезв. В номере горит приглушенный свет, и мы вроде как шли к этому давно. Почему же я не могу расслабиться?

Почему?..

Проворные пальцы одну за одной расстегивают пуговицы на моей кофточке. Когда добираются до последней, ладони ныряют под неё и разводят тонкую ткань по сторонам.

Задерживаю дыхание.

– Ты такая красивая, Юлька, – шепчет Алан, рассматривая атласный лиф шоколадного цвета и впалый живот.

Закидывает руку за плечо и тянет футболку наверх. Сняв, отшвыривает в сторону.

Молча изучаю обнаженную грудь, абсолютно ровный, идеальный пресс и резинку желтых трусов, выглядывающую из-под пояса джинсов.

– Снимем это? – спрашивает он, указывая на лиф.

– Попозже, – шепчу, облизывая пересохшие губы.

– Окей, малышка, как скажешь, – улыбается Алан сексуально, чешет выбритую наполовину бровь и склоняется над моим лицом.

Опускаю взгляд, замечая внушительный бугор в паху. Где взять сил на это всё?..

– Хочу тебя целовать, – говорит он, касаясь губами моей щеки. – Можно?

Киваю и сама его целую. Первая. Глаза держу открытыми, потому что единственное чего сейчас не хочу – представлять другого. Или других…

Сначала всё идет хорошо. Мне даже приятно. Ощущение, что начинаю плыть по волнам и всё больше раскачиваюсь, а солнце сверху припекает, припекает... М-м-м.

Кажется, наконец-то успокаиваюсь.

Губы у Рудакова теплые и вкусные, изо рта не пахнет. Не дай бог, вообще-то. Целовалась я однажды на свидании с парнем, которому потом с умным лицом посоветовала проверить пищеварительную систему. Что-то там явно было не так.

Обнимаю шею Алана и пальчиками вспахиваю короткий ежик на голове, затем робко оглаживаю лопатки. Неожиданно перенесенный на меня вес его тела встречаю сравнительно стойко, но снова чуть напрягаясь внутренне.

Живи, живи, живи.

Это секс. Все им занимаются. Даже мопсы, черт возьми.

– Разведи ноги, малыш, – шепчет Алан, дыша, как паровоз. Ещё не понимает, что тремя словами выколачивает воздух из моих лёгких и совершает роковую ошибку.

Вспышка.

Мои зрачки расширяются, а нутро горячим паром обдаёт. Тело становится натянутым, как струна.

В глазах ужасающее пламя. «Противопожарные» системы организма стремительно мобилизуются и словно из брандспойта стреляют первые, обжигающие роговицу слезы.

Стоп. Упираюсь в жёсткие плечи и резко отталкиваю Рудакова от себя. Нет.

Это. Просто. Невозможно.

Соскакиваю, всхлипывая и утирая щёки тыльной стороной ладони. Судорожно управляюсь с пуговицами как придётся.

– Да что не так? – непонимающе узнаёт Алан, поднимаясь с кровати вслед за мной. – Зай, я стараюсь быть ласковым. Что случилось? Можешь мне сказать?

Если бы я знала.

Лев Викторович мне приказал жить.

«Живи, Юля».

Твою мать, проклятый Айсберг.

Разве это так просто?

Разве можно жить, когда внутри всё выжжено дотла? Разве можно жить, когда душу утрамбовали и там… в сердце гробовая тишина?

Да-да, его душа заморожена. А моя мертва.

Мертва.

Есть ли в трупе хоть что-то живое? Это также противоестественно, как если бы Лев Викторович вдруг решил поучаствовать в конкурсе «Самый жизнерадостный человек на планете».

– Прости, – проговариваю тихо. – Я не могу, Алан. С Галей переночую.

– Блядь. Пиздец какой-то.

Рудаков скидывает с тумбочки лампу и телефон. Не обращая внимания на поток нелицеприятных эпитетов, хватаю рюкзак и выскальзываю из номера.

В длинном коридоре, как в тоннеле, пусто и жутковато, потому что одна из лампочек, размещенных в светильниках на стенах по обе стороны, мигает от неисправности.

А что мне терять, в общем-то?..

Целенаправленно прохожу свой номер и направляюсь к восемнадцатому.

Долго изучаю покрытые золотой краской цифры. Мне, как фанату игры в лото, они сейчас кажутся как никогда символичными.

Протягиваю ладонь и, сжав её в кулак, стучу.

В ночной тишине раздаются тяжелые шаги, а затем дверь отворяется, а в лицо мне бьёт яркий свет.