Она учит меня спокойствию. Гармонии. Но это не значит, что я не выхожу из себя. Поэтому мне приходится так долго настраиваться каждый вечер. Днем я катаюсь на серфе, по вечерам влезаю в пьяные драки, думая о девочке, что находится за тысячи километров от меня. Мне пришлось отказаться от алкоголя из-за лекарств. Я выматываю себя, как могу, физически. Настолько, чтобы быть не в силах драться с Итаной.
Настолько, чтобы быть не в силах думать о Леа. Чтобы не искать с ней встреч, не возвращаться в штаты и не преследовать ее до конца дней. Это слишком опасно. Деймон может убить ее.
Я этого не вынесу.
Отпустить. Отпустить…вдох. Выдох.
Но я не могу отпустить. Все внутри меня рвется и тянется к Леа, и пусть это звучит отвратительно, учитывая, что я трахаю других женщин. Но мне плевать. Через мой член могут пройти сотни, тысячи женщин, но в сердце всегда будет только Леа. Первая любимая женщина и последняя.
Она моя жизнь. Я осознал это только сейчас, когда потерял и сломал ее. Может, Египет и гора таки пошли мне на пользу.
Каждый день мне приходиться бороться с самим собой. Между выбором. «Отпустить с миром, дать моей девочке быть счастливой с нормальным мужчиной» и «вернуть, привязать к себе, любить, оберегать, никогда не покидать. И никому не отдавать. НИКОМУ».
Когда по вечерам я заваливаюсь к Итане в хижину на берегу океана, она делает мне расслабляющий массаж, выискивая на теле специальные точки. Чертова ведьма.
Я погружаюсь в эйфорию, позволяя себе мельком все-таки взглянуть на Итану – длинные каштановые волосы и изрисованный хной лоб, руки, и все тело.
Она умеет держать на себе мое внимание. Околдовывает, но ненадолго.
В остальные дни, часы и минуты не проходит и мгновения, чтобы я не думал о Лейле.
В воспоминаниях о ней я не нуждаюсь. Она живет во мне. Всегда. Вечно.
И прекрасно осознав за эти месяцы скитаний, какой я ублюдок и мразь, все масштабы своей порочной души, я не могу отрицать, что впустил ее в свое сердце. Я люблю, Леа.
Люблю.
И я не знаю, нужна ли мне жизнь без нее.
Есть ли смысл?
Лейла
В моем чулане стало по-божески за эти три с половиной года. Очень тесно, но чисто. Стены стали белые правда, как в психушке…но я не там, и на этом «спасибо».
Я сильная. Я справлюсь.
Просыпаясь утром, я каждый день обещаю себе, что вот сегодня начну новую жизнь. Без мыслей о Кае. Пока чищу зубы и умываюсь, почти держусь, думая о детках в приюте. А потом… вспоминаю Энджи. Сидящую у Кая на руках. Вспоминаю, как он был ласков с девочкой.
Вижу любовь этого монстра, и сердце обливается кровью. Как там моя Энджи? Думает ли она обо мне? Скучает?
Хочу вернуться…
Так. Стоп. Хватит. Остановись, Леа. Не забывай пистолет у виска и истинное лицо Стоунэма.
Мейсон отвлекает меня за завтраком, родители разбрелись кто куда. Мама в парк на прогулку с подругами, отец с друзьями. Выходной, но только не у меня.
– Ты сегодня тоже отдыхаешь?
– Мм, нет, – Мейсон потягивается и зевает, отправляя в тостер два квадратных ломтика хлеба. На нем лишь спортивные штаны.
Он светит перед сестрой своим обнаженным торсом. Зачем?
У Мейса красивое тело. Всегда было таким. Рельефные кубики, подкаченные руки.
Брат пристально разглядывает меня в ответ, но, к счастью, я уже в длинной юбке и бирюзовой рубашке, застегнутой на все пуговицы.
– Я просто пойду попозже. Давно уже сам себе хозяин. Даже не верится. А ты? К детям?
– Да, – киваю, вновь думая об Энджи. – Каждый раз захожу туда и вспоминаю свое детство. Как чувствовала себя брошенной. Я такой и была, Мейс. Даже сейчас я не вижу, что родители скучали по мне эти два года. Они ДОЛЖНЫ были скучать, и видимо делали вид, ведь это правильно – «убиваться по своей пропавшей дочери». Но я не верю. Я никому не нужна, кроме тебя…
Даже Каю Стоунэму. Двенадцать месяцев молчания. Хоть бы свое злое и едкое черкнул что ли…
– Малышка, угомонись. Ты мне нужна, да. Ты удивительная. Многим нужна. Мужики по тебе слюни пускают, но пусть только попробуют тебя использовать. Зарежу, – шипит Мейс, обнимая меня. Неловко как-то прикасаться к его голому телу. Я вообще не уверена, что смогу контактировать с каким-либо другим мужчиной, кроме Кая.
Мейсон не знает правды. Всей правды. Я сказала ему только то, что была в плену у шейха, а потом он отпустил меня. Ни к чему ему знать. Еще полезет на Кая с ножом. Боюсь, мой любимый брат проиграет в этой кровавой битве.
Каким бы сильным не был Мейсон, со Стоунэмом ни у кого нет шансов на победу. Либо я пока с таким человеком даже заочно не знакома.
Прощаясь с Мейсом, я выхожу из дома, натягивая на себя улыбку. Вставляю наушники, приготовившись грустить под сопливую музыку пока иду до метро. Но, как только выхожу на улицу, мое сердце пропускает, кажется, десятки…сотни ударов. А потом пускается вскачь, посылая импульсы, полные огня и жизни, по венам. Потому что то, что я вижу, мог сделать только один человек.
На мое лицо падают лепестки красных и белых роз. Выдуваются из какой-то непонятной штуковины, установленной на крыше. В лепестках все – дорожка, забор. Их здесь тысячи, сотни тысяч.
Растерянно иду вперед, глядя на цветы – идеальные, свежие, благоухающие, красивые. Волшебные.
Закрываю за собой скрипучую калитку.
Это больше, чем безумие. Цветами украшена ВСЯ улица. ВСЯ!!!
Не понимаю…
Еще вчера поздно вечером здесь не было не единого цветочка. Я достаю из корзины одну белую розу и задумчиво вдыхаю ее аромат, глядя на то, как серая унылая улица нашего района превратилась в мираж, нереальную картинку.
Он помнит. Кай…
Слезы подступают к горлу, жгучая волна ненависти бьет меня прямо в сердце. На дороге лепестками выложено слово «ПРОСТИ».
Мои руки трясутся. Я ломаю белую розу на части. Крошу стебель на куски, стирая бутон в пепел.
Я безжалостна и зла.
Топчу лепестки и стебель ногами, обсыпая ЕГО проклятьями.
– Мерзкое отродье, – шиплю, пиная лепестки из слова «прости». – Гребанный мерзавец! Иуда! Думаешь, «прости» и цветочки твои нужны мне?! – ору во все горло, понимая, что бужу всех соседей, которые были намерены поспать в свой выходной. – Выходи! Выходи, мерзавец, и посмотри мне в глаза!! Дай в руки нож, а лучше пистолет! – кричу я, добавляя шепотом. – Встань на колени, на гребанные осколки, и сделай то, что заставил делать меня… Урод! Я тебя ненавижу! – слезы льются сами собой. Живые и горячие ручьи полные жизни и ненависти. Они обжигают мои щеки, и я понимаю: чувствую. Я чувствую! Ох, как сладка эта ненависть…не хватает только Стоунэма, его тела прямо здесь. Но не для нашего слияния, а для того, чтобы я выцарапала ему глазницы, содрала кожу живьем! Сделала все то, что он творил со мной! Ненавижу!
Уничтожаю слово «прости» и иду вперед, попутно выхватывая цветы из корзин. Каждую, что попадается в мои руки, кромсаю на кусочки! Думает цветов достаточно?! И миллионов не хватит, чтобы перечеркнуть прошлое. Ничего не хватит.
– Оставь меня в покое! Мне прекрасно жилось без тебя, подонок! Тварь! Гребанный маньяк…, – рыдаю, держа в руках бедную розу. Мне нравится ломать эти ни в чем невиноватые цветы.