Письма и дневники. Книга вторая

Всё, абсолютно всё находится в человеке, находится в нас с вами. Мы же упорно ищем что-то вовне, не доверяя самим себе. Именно в нас с вами и сосредоточены наши счастье, радость, наши сверхвозможности и вечность. Внешний мир абсолютно не с нами, он существует сам по себе. Но мы упорно выстраиваем свою жизнь в нем, не понимая, что всё зависит от того, как ориентирована, как настроена наша духовная природа. Мы не пытаемся убедиться в этой истине, внушить ее себе и поверить в нее, хотя именно с этого и начинается чудо нашего существования. Мы постоянно двигаемся вовне, где нас ждет смерть, но не идем в себя, где нас ждет бессмертие. Человек — внутреннее существо. Духовная жизнь — это совсем не созерцание неба и звезд, а видение своего собственного сердца, ощущение тех внутренних процессов, которые и составляют нашу уникальную личность.

Суть веры

Как вы думаете, могут ли в человеке одновременно уживаться зло и добро, зависть и кротость, ревность и благодушие? Может ли человек быть одновременно красивым и ужасным, умным и глупым? Совместимы ли гениальность и злодейство, ложь и честность, добродетель и порок? Вопросы эти вовсе не лишены смысла, и ответить на них, как оказывается, далеко не просто. В моей библиотеке есть книга монаха Илиодора о Григории Распутине с необычным названием в духе нынешнего времени — «Святой черт». Но оставим в покое героя книги и обратим свое внимание к названию. Поскольку мы все стремимся стать лучше, значит, в нас есть ориентиры этого лучшего, что и называется добродетелью. Стремясь к лучшему, мы пытаемся избавиться от худшего: от болезней души, от порока, который в нас также есть, ибо, проявляясь, заставляет нас избавляться от него. Всякий человек и есть такое соединение света и тьмы. Откуда же в нем появилось зло? Почему нельзя взять и раз и навсегда заставить себя не обижаться, не ревновать, не ругаться, не завидовать, не обманывать, не вредить, не мстить? Почему нам хватает сил лишь на то, чтобы не делать этого тогда, когда мы ресурсны, когда у нас хорошее настроение и вообще всё хорошо? Почему пороки, если они есть, вылезают, когда нам плохо? А если они вылезают из нас, значит, они в нас есть всегда, они не исчезли, но ждут только своего времени и часа, своих обстоятельств, чтобы о себе напомнить.

Законный вопрос: а можно ли от них избавиться? Можно ли стереть их из памяти, очистить от их присутствия душу, очистить так, чтобы впредь они ни при каких обстоятельствах не проявлялись, чтобы человек не обижался, не отвечал злом на зло, не ревновал и не завидовал? Всякий опыт отцов духовных, испытавших нечто подобное, говорит нам о том, чтобы мы не возмечтали, будто сами сможем победить этих демонов. Полезно вспомнить историю аввы Пахомия, упомянутую Палладием Еленопольским в Лавсаике. Авва Пахомий сорок лет жил в келии, пекся о своем спасении и, несмотря на свои удивительные подвиги, постоянно подвергался искушениям. В продолжение двенадцати лет после того, как он достиг пятидесяти, ни дня, ни ночи не проходило для него, чтобы не нападал бы враг. Подумав, что Бог отступился от него, и потому демон так его мучает, Пахомий решил, что лучше умереть безрассудно, чем постыдным образом предаваться сладострастию. Выйдя из своей келии, он пошел по пустыне и нашел пещеру гиены. Целый день он лежал в ней нагой, дабы звери при выходе из пещеры пожрали его. Когда настал вечер, самец и самка, выходя из пещеры, с ног до головы обнюхали его и облизали. Он уж думал, что будет съеден, но они не тронули его. И так пролежав целую ночь, он уверился, что, конечно, помилован Богом, и тотчас возвратился в свою келию. Демон же, переждав несколько дней, восстал на него еще сильнее прежнего, так что он едва не произнес хулу на Бога. Враг принял вид эфиопской девицы, которую он видел в своей молодости, когда она летом собирала солому. Ему представилось, что она сидит у него, и до того демон довел его, что он думал, будто уже согрешил с нею. В исступлении он дал ей пощечину, и она исчезла. Два года не мог Пахомий стереть нестерпимого зловония от своей руки. И вот он стал унывать еще больше и, наконец, в отчаянии пошел скитаться по пустыне. Найдя небольшого аспида, святой взял его и стал подносить к своему телу, чтобы, как только тот ужалит его, умереть. Но сколько он ни подносил его, тот не жалил, и было это по промыслу благодати.

И тогда он услышал говоривший его сердцу голос: «Иди, Пахомий, подвизайся. Я для того попустил демону такую власть над тобой, чтобы ты не возмечтал, будто можешь сам победить этого демона, но чтобы, познав свою немощь, никогда не уповал на свое житие, а всегда прибегал к помощи Божией». Успокоенный этим голосом, Пахомий возвратился в свою келию. С того времени ощутил он в себе бодрость и, не тревожимый более этой бранью, проводил остальные дни свои в мире. Таких примеров в святоотеческом предании много, видимо, потому, что прямого способа одоления подобных обстоятельств не существует и простыми саморекомендациями держать себя в руках и больше не делать ничего дурного не так-то легко воспользоваться. А потому и советует нам псалмопевец: «Возложи на Господа печаль твою» (Пс. 54, 23). Сам же Иисус говорит нам: «…человекам это невозможно, Богу же всё возможно» (Мф. 19, 16—26). Казалось бы, каждый из нас может сказать от сердца, что он в Бога верит и Бога любит — но это не так. Если мы верили бы в Бога, мы не ставили бы под вопрос подобные обстоятельства нашей жизни, мы не упрекали бы Его в том, что все, что с нами случается горького, мучительного, дурного — Его ответственность. Да, мы не всегда говорим, что Он виноват непосредственно, но о том, что Он нас не сохранил, не оградил, не защитил — мы думаем довольно-таки часто. Мы часто не даем Богу самому решать нашу жизнь, оправдываясь известным мнением: мол, на Бога надейся, а сам не плошай. Тем не менее, надо всегда помнить, что есть обстоятельства выше этого самого «не плошай», и именно в них и следует полностью полагаться на Бога. Попущение в ревности, зависти, блуде, гневе, обиде будет для нас до тех пор, пока мы окончательно не поймем, что избавление от них во власти одного только Бога, и будем на него в этом полагаться. В этом и есть начало, в этом суть всей нашей веры. Таково мое разумение.

Графомания

Если я спрошу вас, как бы вы назвали человека, который много и часто ест, то вы мне скажете, что он обжора. А если много думает? То, вероятно, вы назовете его мыслителем, не так ли? А если много сочиняет и всё записывает, то… писатель? Все верно. Но найдутся среди вас и такие, которые скажут, что он графоман. Так откуда же взялось это понятие — графоман, и действительно ли оно употребимо ко всякому много пишущему человеку? Неужели такие плодовитые мастера слова, как Толстой, Бальзак, Драйзер, да и тот же В. И. Ленин, оставивший после себя более пятидесяти томов сочинений, были графоманами? Конечно же, это не так, и в этом нам с вами следует основательно разобраться. Но для начала, как и подобает всякому исследователю, давайте заглянем в кладезь мировой мудрости, в энциклопедический словарь, и посмотрим, как в нем трактуется это явление. Итак, читаем: «Графомания (от греч. Γραφο — писать и греч. Μανία — безумие, исступление) — болезненное влечение и пристрастие к усиленному и бесплодному писанию, к многословному и пустому, бесполезному сочинительству». Вроде все ясно, и тогда получается, что графомания есть профанация всякой темы, естественно, неосознанная, размышлениями и трудами человека несведущего, не понимающего, за что он взялся. У него нет знания сути того, о чем он думает, говорит и тем более пишет, и потому количество написанного, как мы видим, не может стать напрямую критерием для определения такого диагноза, как графомания. Тогда всё тем более очевидно: получается, что даже одно-единственное стихотворение, одна статья или один рассказ могут дать основание для того, чтобы назвать написавшего их подлинным графоманом, если он взялся писать о том, о чем не имеет никакого понятия и представления, ибо дело здесь, как нам теперь известно, вовсе не в количестве, а в качестве вынесенного на суд читателя материала. Всякое рассуждение необразованного, самонадеянного человека, как и многозначительные потуги неуча или убедительные вопли популиста, да и просто занудная болтовня с потерей всяких ориентиров о чём и ради чего оно затевалось — все это в той или иной степени тоже относится к графомании, разве что не уложенной аккуратно на чистом листе бумаги.

Немного о большем…

И все-таки мне более по нраву такие стихотворения о любви, где в переливчатой строфе нет самого слова «любовь», где ты не находишь нарочитых, навязанных автором воздыханий и восторгов, но при этом не можешь оторваться от написанного мастером, а дочитав до конца, понимаешь, что всё стихотворение, абсолютно всё, начиная от запятой и заканчивая тайными смыслами, не просто о любви, а и есть сама любовь. Замечу, что это в полной мере может относиться и к религиозной поэзии, но не к той, где терминологически выверено всякое слово, где со знанием дела выделены духовные аспекты, но прежде всего к той, гениально созданной красоте, когда за всей прозрачностью и простотой изложенного стоит сам Бог. Мне нередко удается молиться келейно, уединённо, по-домашнему, с затепленной по случаю лампадкой, и я понимаю, что это хорошо. Но ярче вспоминаются те мгновения, чаще из путешествий, когда я, идя полем по дороге, внимал этой единой, неописуемой естественности и красоте, которая обволакивает всякого, решившего прогуляться таким образом. Вот тогда меня охватывало нечто иное, нечто подобное благодарению, причём ко всему сразу. Нет, я не спешил тут же начать вычитывать молитвы или же петь акафист, это происходило несколько иначе, и всё, что я мог сделать в такие минуты, так это, раскинув руки крестом, произнести: дивны дела Твои, Господи… И это тоже была самая настоящая молитва.

Душетворение

Всяк творящий зрит Бога, и всяк сотворящий зрит Бога, ибо творчество и есть самый совершенный оптический прибор, данный человеку во все и на все времена. Только творчество во всей полноте способно приблизить душу к непостижимому, дать ей рассмотреть и почувствовать невидимое. Осознание слова «Бог» мне доступно в меньшей степени, чем понятие «Творец», и я более чем ощущаю это, ибо, по моему разумению, Рождество и Крещение, Покаяние и Преображение, Вознесение, Успение и Воскресение — всё это и есть самое настоящее творчество во всём своём величии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.