Братья Карамазовы. Том 3. Книга 2

ВТОРАЯ ВСТРЕЧА

Алексей Федорович, шел по улицам Женевы очень воодушевленный. На стенах домов и столбах висели листовки и прокламации. На одной из них он увидел свой портрет и это его обрадовало, затем он купил газету и прочел в ней репортаж о себе.

«Оказывается я не просто священник поднявший рабочий люд на борьбу с режимом душегубца – я целый бакалавр, ученый муж! Иначе бы обо мне не писали в газетах» – заключил Алексей Федорович, и молодецкий дух взыграл в нем. Он зашел на квартиру к Ширко, взял написанное им «Открытое письмо к социалистическим партиям России» и оправился в приемную ЦК большевиков.

Войдя в комнату предшествовавшей самой приемной, где был сам вождь пролетариата, он обнаружил довольно много народу.

– Здесь, Ленин принимает? – Спросил сходу Алексей Федорович.

Владимир Ильич?! Если вы к нему, то он здесь, и очень занят, – откликнулся на его призыв Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич.

– Сколько ждать потребно?

– В течение двух часов, он вас примет, – отвечал Бонч-Бруевич.

– Скажите, что Карамазов пришел с письмом.

– Я же вам уже доложил, что он примет вас в течение двух часов. Вон место свободное. Садитесь и ждите, когда вас позовут.

– Но я не могу, мне надо знать мнение вашей партии относительно моего письма.

– Какого письма, простите?

– Я написал письмо ко всем партиям к конференции, которую планирует провести партия эсеров, а точнее я!!!

Владимир Дмитриевич, развернулся и зашел в приемную.

М е ф и с т о ф е л ь

Едва успел до кресла доплестись,

Знакомый гость откуда ни возьмись!

Он – человек формации новейшей

И, следовательно, нахал глупейший.

Б а к а л а в р

(стремительно входя через коридор)

Что я вижу? Сняты скрепы

С двери каменного склепа?

Стало быть, конец гнездовью,

Портившему столько крови

Молодому поколенью

Духом падали и тленья?

Стены этой древней кладки

В разрушенье и упадке.

Лучше не соваться близко,

Чтоб не подвергаться риску.

Можно жертвой стать обвала, —

Этого недоставало.

Узнаю тебя, твердыня!

Мальчиком я, рот разиня,

Слушал в этих же палатах

Одного из бородатых

И за чистую монету

Принимал его советы.

Все они мой ум невинный

Забивали мертвечиной,

Жизнь мою и век свой тратя

На ненужные занятья.

Вот один из них в приемной

Скрылся в нише полутемной.

Ба! Никак он в том же платье?

В этом меховом халате,

Видя, как еще я мал,

Он мне пыль в глаза пускал.

Как глубок его подлог,

Я тогда понять не мог.

В нынешнее время – дудки!

Не пройдут такие шутки.

Милейший! Если Леты муть в разлитье

Вам памяти песком не затянула,

Я ваш студент тех лет, успевший выйти

Из-под академической ферулы.

Я в вас не замечаю перемены,

А я переменился совершенно.

М е ф и с т о ф е л ь

Рад, что пришли вы без заминки.

Я оценил вас в тот приход.

Мы бабочку уже в личинке

Угадываем наперед.

Вы радовались так по-детски

Своим кудрям и кружевам.

Но стрижка без косы, по-шведски,

Идет гораздо больше вам.

Лишь философский абсолют

Не заносите в свой уют.

– А, это вы! ‘Гат видеть вас! С каким таким письмом вы пожаловали? – прямо ему на встречу, вышел вождь большевистской партии.

– Вот, извольте, – сказал Алексей Федорович и протянул Ленину лист бумаги.

– Так-с посмот’гим, посмот’гим, что тут у вас, – сказал Ленин, принимая письмо. – Ага. Да вы п’гисядьте пожалуйста.

Алексей Федорович, послушно сел на ближайший стул.

– Инте’гесно, инте’гесно, – пробубнил себе под нос Ленин. – Ну-с! А что за ‘гефо’гмация тут у вас?

– Это наше общее дело и тут надобно нам с вами сговориться. У вас есть опыт, а у меня идеи.

Б а к а л а в р

Почтеннейший! Хоть мы на месте старом,

Зато у нас иные времена.

Двусмысленности не пройдут вам даром,

Мне сущность их теперь насквозь ясна.

Над мальчиком вы потешались вволю!

Вы б этих штук теперь не откололи.

Такой прием теперь недопустим.

М е ф и с т о ф е л ь

Как неприятна правда молодым,

Когда ее в лицо мы говорим.

Когда-то нами вбитые начала

Жизнь после подтверждает, что ни шаг,

Им кажется, что тут развитья знак:

«Мы возмужали, мы народ бывалый,

А наш учитель жалкий был дурак».

Эти идеи, – Ленин поднял вверх его письмо, – нам не подходят, батенька!

Как, так?

Не г’ефог’мация, а г’еволюция – вот наша, а’гхиважная цель.

Но…, но…, конференция… И реформация… она же лучше, чем революция. Никого убивать не надо. Нужно просто душегубца призвать к покаянию и созвать Учредительное собрание, и все обойдется без крови. А революция – это кровь. Понимаете?

Б а к а л а в р

Скорей хитер, чем глуп. Где педагог,

Который бы сказать всю правду мог?

Тот лишнее приврет, а тот убавит

И детскую доверчивость обставит.

М е ф и с т о ф е л ь

Как и всему, ученью есть свой срок.

Вы перешли через его порог.

У вас есть опыт, так что вам пора,

По-моему, самим в профессора.

‘геволюция, – сказал Владимир Ильич и заложил большие пальцы обеих рук за жилетку, – это батенька обновление госуда’гственн про реформацияого о’гганизма. Если хотите знать, п’говедем па’галлель с медициной. Когда тело больно, то ему необходимо сделать к’говопускание, чтобы здо’говая к’говь возобладала над по’гаженной болезнью. Понимаете меня?

Но реформация…?

Забудьте про ‘гефо’гмацию. ‘Геволюция и только ‘геволюция спасет ‘Госсию! А для этого необходим опыт, а вы с отк’гытым заб’галом на ‘гужья хотите идти.

Б а к а л а в р

Все опыт, опыт! Опыт – это вздор.

Значенья духа опыт не покроет.

Все что узнать успели до сих пор,

Искать не стоило и знать не стоит.

М е ф и с т о ф е л ь

Я это с незапамятных времен

Подозревал, и сам себе смешон.

Б а к а л а в р

Признать ошибку никогда не поздно.

Вы – первый старец, мыслящий серьезно.

М е ф и с т о ф е л ь

Неутомимо клада я искал

И находил лишь уголь да отвал.

Б а к а л а в р

Теперь ваш лысый череп, на поверку,

Не лучше тех пустых под этажеркой.

М е ф и с т о ф е л ь

Знай только вы, какой вы грубиян!

Б а к а л а в р

Ведь по-немецки вежлив лишь обман.

– Но у нас с вами общее дело!!! Потому, прошу вас быть на конференции! – воскликнул Алексей Федорович.

– А что это вы со мной официально загово’гили? Нет у нас с вами, никаких общих дел. У нас с вами никаких д’гугих отношений не было и нет, да нав’гяд ли будут. Вы чего, собственно, хотите от меня? – спросил Ленин и в приемную вошел Бонч-Бруевич.

– Да как же? Нам с вами, о многом столковаться необходимо, – сказал Алексей Федорович.

– Если что-то вам нужно, то вот ‘гекомендую вам: Владими’га Дмит’гиевича, к нему и об’гащайтесь со всеми вашими воп’госами. Он уполномочен и все мне пе’гедаст. И, если будет необходимо я п’гиму участие. А сейчас, я занят. Всего вам, наилучшего, – сказал Ленин и вышел из приемной.

М е ф и с т о ф е л ь

(постепенно подкативший свое

передвижное кресло на авансцену, к публике)

Предо мной тут затворяют двери.

Прошу мне дать убежище в партере.

Б а к а л а в р

Большая дерзость – притязать на то,

Чтоб что-то значить, превратясь в ничто.

Ключ жизни – кровь, она родник здоровья|

А что свежее юношеской крови?

Кровь юноши – в цвету, она горит

И жизнь из жизни заново творит.

Кипит работа, дело создается,

И слабость перед силою сдается.

Пока полмира мы завоевали,

Что делали вы? Планы сочиняли,

Проекты, кучи замыслов и смет!

Нет, старость – это лихорадка, бред

С припадками жестокого озноба.

Чуть человеку стукнет тридцать лет,

Он, как мертвец, уже созрел для гроба,

Тогда и надо всех вас убивать.

М е ф и с т о ф е л ь

Тут черту больше нечего сказать.

Б а к а л а в р

Я захочу, и черт пойдет насмарку.

М е ф и с т о ф е л ь

(в сторону)

Тебе подставит ножку он, не каркай.

Б а к а л а в р

Вот назначенье жизни молодой:

Мир не был до меня и создан мной.

Я вывел солнце из морского лона,

Пустил луну кружить по небосклону,

День разгорелся на моем пути,

Земля пошла вся в зелени цвести,

И в первую же ночь все звезды сразу

Зажглись вверху по моему приказу.

Кто, как не я, в приливе свежих сил

Вас от филистерства освободил?

Куда хочу, протаптываю след,

В пути мой светоч – внутренний мой свет.

Им все озарено передо мною,

А то, что позади, объято тьмою.

(Уходит.)

М е ф и с т о ф е л ь

Ступай, чудак, про гений свой трубя!

Что б сталось с важностью твоей бахвальской,

Когда б ты знал: нет мысли маломальской,

Которой бы не знали до тебя!

Разлившиеся реки входят в русло.

Тебе перебеситься суждено.

В конце концов, как ни бродило б сусло,

В итоге получается вино.

(Молодежи в партере, которая не аплодирует.)

На ваших лицах холода печать,

Я равнодушье вам прощаю, дети:

Черт старше вас, и чтоб его понять,

Должны пожить вы столько же на свете.

СУРОВЫЙ РАЗГОВОР

После визита Алексея Федоровича, к Ленину прошло три дня. За это время он успел снять квартиру на окраине Женевы и переехать в нее со всеми своими вещами. Прошлые события негативно повлияли на него. Ему хотелось пригласить в новое жилище Еву Александровну, но нахлынувшая тоска парализовала все его действия. Он купил детский пистолет, стреляющий резиновыми пульками и теперь, лежа на кровати палил в мишень прикрепленной к стене и тихо радовался попаданиям в нее.

И вдруг зазвонил колокольчик над входной дверью. Алексей Федорович, лениво встал и пошел открывать. На пороге стояли: председатель партии эсеров Чернов Виктор Михайлович, лидер партии социалистов-революционеров Савинков Борис Викторович и Азеф Евно Фишелевич – руководитель Боевой организации эсеров.

– Входите…, – растерянно произнес Алексей Федорович, удивившись прибывшей депутации.

– Мы к вам официально, – сходу начал Чернов.

– Заходите в комнату. Случилось чего? – Спросил Алексей Федорович.

– Случилось. Вы зачем к Владимиру Ильичу ходили? – Спросил Чернов.

– И вели себя там не подобающе, всю партию осрамили, – сказал Савинков.

– Я письмо ему представил и о конференции сказал, – попробовал оправдаться, Алексей Федорович.

– А о Боге, все еще размышляете? – спросил Азеф.

– Иногда, надо признаться думаю, – ответил Алексей Федорович.

– Вы вступили в нашу партию, это значит, что вы взяли обязанности на себя, что ни о каких самостоятельных планах, деловых переговорах без предварительного совета и разрешения Центрального Комитета не может быть. Исходя из этого я обвиняю вас в самоуправстве. Вы есть, нарушитель внутрипартийной дисциплины! – сказал Чернов.

– Ни о каких двусмысленностях, недоговоренностях – тем более, – добавил Савинков.

– Вам предоставляется грандиозная возможность: читать, учиться, а когда выяснится ситуация в России, мы определим вам роль в нашей партии, – сказал Чернов.

– А пока пишите статьи. И знаете, мой вам совет: не думайте о Боге. Я вам давеча, еще в Париже доказал божьего небытия. Вот, и придерживайтесь этого, очень вас прошу, – сказал Азеф.

– Преданность и откровенность перед партией! Вот, чего мы требуем от вас, – сказал Савинков.

– А в остальном, вы свободны, – сказал Чернов.

– Но товарищи, так жить нельзя, – вырвалось невольно у Алексея Федоровича.

Так жить нельзя.

Так жить нельзя! В разумности притворной,

С тоской в душе и холодом в крови,

Без юности, без веры животворной,

Без жгучих мук и счастия любви,

Без тихих слез и громкого веселья,

В томлении немого забытья,

В унынии разврата и безделья…

Нет, други, нет – так дальше жить нельзя!

Сомнений ночь отрады не приносит,

Клевет и лжи наскучили слова,

Померкший взор лучей и солнца просит,

Усталый дух алкает божества.

Но не прозреть нам к солнцу сквозь туман,

Но не найти нам бога в дальней тьме:

Нас держит власть победного обмана,

Как узников в оковах и тюрьме.

Не веет в мир мечты живой дыханье,

Творящих сил иссякнула струя,

И лишь одно не умерло сознанье-

Не то призыв, не то воспоминанье, —

Оно твердит: так дальше жить нельзя!

Семен Надсон,

(написано в 1882 году).

– Можно, еще как можно. Если хотите, мы все так живем, – сказал Савинков.

– Вы через Международное социалистическое бюро разослали приглашение на конференцию, без нашего ведома и только от своего имени, а не от имени партии, хотя в ней состоите, – сказал Чернов.

– Я…, я…

– Вы оппортунист. Вот вы кто, – заключил Азеф.

– Нет, мне просто нужен секретарь, чтобы он координировал мою работу, – сказал Алексей Федорович.

– И кого вы хотите в секретари? У вас есть кто-то на примете? – Спросил Чернов.

– А что Петр Моисеевич, вам не подходит? – спросил Савинков.

– Он скорей помощник, нежели секретарь, – ответил Алексей Федорович.

– Так кого вам надо? – Спросил Чернов.

– "Председателя Невского отдела", "рабочего" Петрова. Вот, кто мне нужен, – сказал Алексей Федорович.

– Хорошо, выпишем вам Петрова, а пока никакой самостоятельности, – сказал Чернов.

– Сидите тихо, и не заставляйте нас больше являться к вам, иначе следующее свидание может для вас стать последним. Зачем нам, отщепенцы и раскольники, – сказал Савинков.

– Нам, позора не надо, – язвительно сказал Азеф.

– Прощайте, Алексей Федорович, – сказал Чернов.

– Не расслабляйтесь, – сказал Савинков.

– Всех вам благ, – сказал Азеф и все трое как по команде развернулись и вышли за дверь оставив Алексея Федоровича, в недоумении.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Над Женевой лил дождь, снег на тротуаре под его воздействием стремительно таял. На ее улицы явился март месяц принеся с собой оттепель. Часы пробили восемь вечера после полудней. В домах по rue Carouge, уже зажегся свет. В этой пространственной обстановке, в шляпе с широкими полями, в кожаном плаще и лакированных ботинках ходил в зад и вперед Петр Моисеевич Рутенберг. Он периодически посматривал на окна второго этажа дома № 27, которые были тепло освещены.

Он был сильно разгневан из-за того, что его телеграммой вернули прямо с границы назад в Женеву. И теперь его страстная натура жаждала удовлетворения своих горячих эмоций и чувств, переполнявших его. Но что-то мешало ему подняться наверх и войти в желанную им обитель.

ДЕМОН

Часть II

VII

Вечерней мглы покров воздушный

Уж холмы Грузии одел.

Привычке сладостной послушный,

В обитель Демон прилетел.

Но долго, долго он не смел

Святыню мирного приюта

Нарушить. И была минута,

Когда казался он готов

Оставить умысел жестокой,

Задумчив у стены высокой

Он бродит: от его шагов

Без ветра лист в тени трепещет.

Он поднял взор: ее окно,

Озарено лампадой, блещет;

Кого-то ждет она давно!

И вот средь общего молчанья

Чингура стройное бряцанье

И звуки песни раздались;

И звуки те лились, лились,

Как слезы, мерно друг за другом;

И эта песнь была нежна,

Как будто для земли она

Была на небе сложена!

Не ангел ли с забытым другом

Вновь повидаться захотел,

Сюда украдкой слетел

И о былом ему пропел,

Чтоб усладить его мученье?..

Тоску любви, ее волненье

Постигнул Демон в первый раз;

Он хочет в страхе удалиться…

Его крыло не шевелится!

И, чудо! из померкших глаз

Слеза тяжелая катится…

Поныне возле кельи той

Насквозь прожженный виден камень

Слезою жаркою, как пламень,

Нечеловеческой слезой!..

Время шло, а Петр Моисеевич все медлил. Наконец поняв, что бесконечно стоять на улице бессмысленно, он собрался с моральными силами и вошел в подъезд.

VIII

И входит он, любить готовый,

С душой, открытой для добра,

И мыслит он, что жизни новой

Пришла желанная пора.

Неясный трепет ожиданья,

Страх неизвестности немой,

Как будто в первое свиданье

Спознались с гордою душой.

То было злое предвещанье!

Он входит, смотрит – перед ним

Посланник рая, херувим,

Хранитель грешницы прекрасной,

Стоит с блистающим челом

И от врага с улыбкой ясной

Приосенил ее крылом;

И луч божественного света

Вдруг ослепил нечистый взор,

И вместо сладкого привета

Раздался тягостный укор:

– Петр Моисеевич? А вы какими судьбами здесь? – Спросил, удивленно улыбаясь Алексей Федорович, открыв входную дверь.

– Я по вашу душу приехал, – ответил он и вошел в прихожую.

– Но это не мой номер, а здесь у меня с Евой Александровной тет-а-тет, – сказал Алексей Федорович.

IX

«Дух беспокойный, дух порочный,

Кто звал тебя во тьме полночной?

Твоих поклонников здесь нет,

Зло не дышало здесь поныне;

К моей любви, к моей святыне

Не пролагай преступный след.

Кто звал тебя?»

Ему в ответ

Злой дух коварно усмехнулся;

Зарделся ревностию взгляд;

И вновь в душе его проснулся

Старинной ненависти яд.

«Она моя! – сказал он грозно, —

Оставь ее, она моя!

Явился ты, защитник, поздно,

И ей, как мне, ты не судья.

На сердце, полное гордыни,

Я наложил печать мою;

Здесь больше нет твоей святыни,

Здесь я владею и люблю!»

И Ангел грустными очами

На жертву бедную взглянул

И медленно, взмахнув крылами,

В эфире неба потонул.

– Возвращайтесь к себе. Настоятельно, вас прошу Алексей Федорович, – с твердым отзвуком сказал Петр Моисеевич.

– Но…, у меня…, у нас…, – запинаясь попробовал что-то сказать Алексей Федорович.

– Пошел вон!!! – громогласно провозгласил Петр Моисеевич, и достал из кармана револьвер. – Ну?!

– Да…, конечно…, я сейчас…, да как же это я…, – также запинаясь ответил Алексей Федорович, и ретировался в глубь прихожей пропустив Петра Моисеевича.

X

Тамара

О! кто ты? речь твоя опасна!

Тебя послал мне ад иль рай?

Чего ты хочешь?..

Демон

Ты прекрасна!

Тамара

Но молви, кто ты? отвечай…

Демон

Я тот, которому внимала

Ты в полуночной тишине,

Чья мысль душе твоей шептала,

Чью грусть ты смутно отгадала,

Чей образ видела во сне.

Я тот, чей взор надежду губит;

Я тот, кого никто не любит;

Я бич рабов моих земных,

Я царь познанья и свободы,

Я враг небес, я зло природы,

И, видишь, – я у ног твоих!

Тебе принес я в умиленье

Молитву тихую любви,

Земное первое мученье

И слезы первые мои.

О! выслушай – из сожаленья!

Меня добру и небесам

Ты возвратить могла бы словом.

Твоей любви святым покровом

Одетый, я предстал бы там,

Как новый ангел в блеске новом;

О! только выслушай, молю, —

Я раб твой, – я тебя люблю!

Лишь только я тебя увидел —

И тайно вдруг возненавидел

Бессмертие и власть мою.

Я позавидовал невольно