Планета Ган, или Исповедь молодого офицера

– Вы ещё молодые, – продолжал Жак, – ещё не поздно на третьего замахнуться.

«Вот шахматист, – подумал Лекс, помятуя о способностях начальника, – с пешки заходит. Тонко.»

Лицо Забавы исказилось в горестной гримасе, в глазах мелькнул недобрый огонёк:

– Этих-то, как без отца растить, не знаю, Лекс уходить собрался, не нужны мы ему, – горестно произнесла она.

– Я что-то такое краем уха слышал, но не поверил. Так что жена правду говорит? – обратился он к Лексу.

Лекс только сжал губы и презрительно – негодующе глянул на жену, всем видом давая понять, что не намерен обсуждать эту тему.

-Ну, понятно! – продолжал начальник,– как детей делить будете? Кому кто достанется?

-Говорит – у него любовь,– противным голосом съехидничала жена.

– А эта-то чем тебе не угодила? Красивая, умница, хозяйственная. Чего ещё тебе надо? Детишек заводить – так любил. Послушай, Лекс, крепко надо подумать прежде чем такие решения принимать. Не даром написано, что семья – это ячейка общества. Это фундамент, основа на чём стоит государство. Что бы не случится в твоей жизни, единственно на кого можешь положиться – это семья. Ни друзья, ни знакомые, ни тем более любовница. Все разбегутся. А семья никогда не бросит, – закончил Жак.

А сам подумал: «Что же тебе, собака паршивая, ещё надо-то, глаза разуй». Лекс слушал и думал, «Ну как им объяснить, что они говорят всё правильно: он и сам всё это знает, но они не понимают что с ним случилось страшное, непоправимое – он влюбился. Да так, как никого никогда не любил и все их правильные слова сейчас не имеют никакого значения. Всё ничто по сравнению с его любовью».

Ему хотелось только одного, чтобы они отстали от него как можно скорее. Лексу повезло: начальник попался хороший, душевный и мудрый. Ни клятв, ни заверений не требовал.

Жак сообразил, что сейчас давить нельзя: с подчинённым творилось, что-то нехорошее. Взгляд выражал такую неизбывную тоску и отчаяние. Мудрый начальник догадался, что в таком состоянии человек может не контролировать себя и натворить бед и разных глупостей, о которых потом будет сожалеть. А может и того хуже – что-то непоправимое. За свой долгий век он всякое видел. Поэтому даже не допив чай, быстро засобирался.

– Послушай меня, Лекс, все эти глупости надо выкинуть из головы, о семье надо думать, – прощаясь подытожил начальник, и добавил, – ты мужик грамотный, не глупый, я думаю – ты примешь правильное решение.

И, уже уходя, один на один,– жена осталась на кухне прибрать со стола,– крепко пожимая руку, на ухо добавил:

– Ты их хоть десяток заведи, но семья это святое.

Последняя фраза у Лекса даже вызвала лёгкую улыбку.

– Спасибо, Жак, я подумаю. Хороший ты мужик, – ответил он.

Начальники всех уровней кинулись спасать «заблудшую овцу» от морального разложения, спасать ячейку общества. Конечно все они хотели добра и заслуживали, по крайней мере, понимания. Они делали свою работу. Каждый по-своему. Кто-то, как Жак, с душой и пониманием, а кто-то для галочки. Но все они не понимали, что чем больше было давление, тем сильнее сжималась внутри у Лекса какая-то невидимая, но очень жёсткая пружина.

Теперь зам. командира по политической части и секретарь парторганизации решили, что пришло и их время поставить галочку и подстелить себе соломки, на всякий случай, если вдруг, там наверху, спросят: – какую работу они провели, чтобы предотвратить распад советской семьи. Провести, так сказать, разъяснительную работу с морально неустойчивым офицером, который может стать лёгкой добычей для врагов Советской Родины.

Заявились вечером, чтобы застать и жену. После представления, брошенной жены, которое она разыграла перед Жаком, Забава на удивление успокоилась. Такой фортель муженёк выкидывает не первый раз. Блажь. Пройдёт и это. У мужиков такое случается – подвернётся смазливая красотка и всё – любовь. Погуляет, есть домой придёт. Придумали мужики себе отмазку - любовь у них, а кто её видел. Правильно тогда сказал начальник – глупости всё это. Помается дурью и пройдёт. Всё вернётся на круги своя, повернётся колесо Сансары и пойдёт всё опять своим чередом и станет как прежде.

До сих пор «та» была чем-то далёким, эфемерным, не заслуживающим внимания, капризом влюбчивого мужа. Даже ревновать не к кому. Поэтому обстановка в доме внешне оставалась спокойной. Может он в Мону Лизу влюбился, и что же теперь ревновать?

Единственно, что смущало, расстраивало и волновало её – это то, что муж перестал выполнять супружеские обязанности. Раньше такого никогда не было. Когда последний раз он сильно задурил – она забеременела вторым.

А у него и в мыслях не было прикоснуться к ней в постели. Напротив, её попытки призвать его к выполнению супружеского долга невинными шалостями, ласками, кроме отвращения у него не вызывали никаких чувств.

В этот вечер на их головы обрушилась вся бестолочь Системы. Эти неуклюжие, твердолобые посланники морали начали воспитательный процесс с того, что озвучили фамилию его любимой. Вряд ли можно было изобрести что-то более взрывоопасное. В одну минуту всё полетело в тартарары. Эффект от сказанного был подобен разрыву бомбы в маленьком помещении. Из уст замполита слетело то, что не должно было прозвучать.

Весь установившийся хрупкий статус-кво с шумом рухнул. Не будь озвучена её фамилия, может быть так и держалась бы эта ситуация в более-менее равновесном состоянии. Очень неустойчивом, но тем не менее всё-таки это было равновесие.

Худой мир значительно лучше, чем хорошая война. Но уже ничего не исправить. « Аннушка уже купила подсолнечное масло и не только купила, но и уже разлила». Казалось бы, никчёмная фраза Булгаковского Воланда, а сколько безысходности.

А пружина продолжала сжиматься и чем больше препятствий возникало перед ним, тем ярче горело его чувство, оно толкало его на безрассудные поступки. Зрело ожесточение, росла, как будто ничем не обоснованная ненависть ко всему миру. Хотя любовь должна окрылять, делать человека счастливым и люди хотели ему добра, хотели помочь разобраться в себе, принять правильное решение.

Но выходило всё наоборот. Да и разве могут быть в таких делах советчики? Чем больше пытались залезть к нему в душу, как ему казалось, грязными руками, тем тоньше, чувствительнее становилась оболочка.

Чем глубже он уходил в себя и становился замкнутым и отчуждённым, тем больше росло в нем ожесточение. Это был способ выживания, самосохранения: нервы были на пределе. Чтобы не

свихнуться. Но они, все они продолжали и продолжали топтать, мять, пачкать всё то, что было для него свято и неприкасаемо.

Эти люди, они не имели право произносить её фамилию. Касаться её светлого образа. Кто им дал право лезть в чужую семью? Кто? Скажите – Кто? Но вот они своими грязными ртами посмели… и прозвучала фамилия!

Забава тихо охнула. И куда делась вся её сдержанность, всё её мужество, её здравый рассудок? Её, на генетическом уровне полученная от всех женщин предыдущих поколений, живших в условиях жесточайшего патриархата, мудрость.

Впитанная с молоком предыдущих поколений матерей земли Русской, покорность судьбе, вдруг рухнула и вырвался на свободу, тот самый страшный бабий протест, который веками таится под спудом и лучше его никогда никому не знать.

Все те душевные силы, которые она брала неизвестно откуда и сохраняла, какой ценой они ей дались, можно было только догадываться. Какая титаническая ежедневная, ежеминутная внутренняя работа души совершалась, знала только она.

После того как взрывная волна оглушив их затихла, повисла такая же оглушительная тишина. Только жалобный «ох» жены нарушил её. Она побледнела и поджав посиневшие губы, свирепо-пристально посмотрела на мужа.

Грозовые тучи, ходившие вокруг да около, сгустились. Отдалённые раскаты слились в один грозный. И вот наконец туча, так долго копившая в себе все громы и молнии, разразилась шквалом.

Лекс только и смог, на выдохе чуть слышно, сказать с такой неизбывной тоской и болью в голосе:

– Ну, что же вы… Эх! Кто же вас просил ? Вы же ещё хуже сделали, – произнёс и безнадёжно махнув рукой, покачал головой.

Так может говорить раненый воин, предчувствую скорую смерть.

-Да мы ж не знали, – только и смог пробормотать секретарь, – извини.

Они быстро сообразили, что грязное дело было сделано и им лучше удалиться. Поспешно, прощаясь на ходу секретарь успел шепнуть:

– Ну ты держись!!!

И Лекс держался, сколько мог. Он был вынужден выслушать от жены шквал нелепых, грязных да и просто мерзких обвинений, какие только может задетое женское самолюбие адресовать своей сопернице.

И каждое слово нестерпимо жгло, терзало обнаженную, и так уже растревоженную донельзя душу. Ему нечем было крыть,– да, он виноват. И, видя его беспомощность, она дала волю, выход, давно копившейся обиде, и с упоением, отчаянием жгла, хлестала словами как могла.

Только обиженная женщина может так изощрённо низвергать соперницу с пьедестала. Мелочно колоть, жестоко унижать. Может оно и не так было бы обидно, если бы в сказанном была хоть капля правды. Но, что бы Забава не говорила, Лекс видел свою любимую совсем другой.

Невозможно укрыться от слов. Боль переполняла, он сжимал челюсти и кулаки. Сердце, то бешено билось, то совсем замирало и прекращало стучать. Ноги подкосились и он, как стоял, так и сполз по стене, нервы сдали и свернувшись улиткой издал горлом какой-то звериный стон: горе было неизбывно. Только слёзы могли облегчить душу. И они сами, непроизвольно, катились по щекам.

Лекс схватился за сердце. Оно горело огнём и рвалось из груди. Видя такую реакцию Забава испугалась: лучше такой – неверный, чем никакого. И фонтан иссяк. Она взволновалась не на шутку, но что делать она не знала. Сочла, что наверное самое лучшее – это оставить его в покое. Помощь из её рук он всё равно бы не принял.

Через полчаса он поднялся с сухими горящими глазами, шатаясь, добрёл до постели, обессиленный рухнул и мгновенно уснул. Молодой здоровый организм перемолол и эту тяжёлую ситуацию, позволив проспать крепким сном всю ночь. Сработала защита. Но пружина продолжала сжиматься, ища предела.

Казалось бы уже все круги ада были пройдены: по всем инстанциям протащив Лекса. Ан нет. Оказывается и нашим доблестным органам государственной безопасности тоже до него есть дело. А как же! За морально неустойчивыми надзор особый, от них все беды. Это же потенциальный враг, коль самые, что ни на есть, основы государства подрывать, ячейку разрушать удумал. У-у, вражина! Ату его!

С куратором из особого отдела Лекс был в хороших отношениях, даже в приятельских, конечно, если с этими ребятами могут быть такие отношения. Время, нужно прямо сказать, особист выбрал не самое удачное для душеспасительной беседы.

Тут ещё замполит никак не мог успокоиться. После неудачного посещения квартиры Лекса, его терзало чувство не выполненного долга – это раз. А второе – это меленькое, подленькое любопытство. Поэтому он попросил Лекса зайти к нему в кабинет. На редкость непонятливый и чересчур любопытный – наихудшие черты, какими только может обладать человек на этой должности.

Минут сорок он выносил Лексу мозг, пытаясь выяснить, чем одна женщина может быть лучше другой. По нему, так все они одинаковые. Так из-за чего было устраивать весь этот сыр-бор? Живи себе спокойно и не мути воду в тихом омуте. Наверно под тихим омутом он имел в виду своё подразделение. Вдруг ляжет пятно. Показатели испортит. Придётся получать нагоняй от политотдела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.