Конец времен. Элиты, контрэлиты и путь политического распада
При взгляде на заработную плату предполагаемое улучшение экономических условий размывается еще больше. Средняя реальная заработная плата с 1976 по 2016 год увеличилась с 17,11 до 18,90 доллара в час, то есть на 10 процентов 67. Раскладывая эти цифры по расовому признаку, мы видим, что повышение для чернокожих рабочих оказалось чуть выше – на 12 процентов. Но, поскольку в 1976 году чернокожие начинали с более дешевого труда, их медианная заработная плата в 2016 году составляла всего 16,06 доллара. А для латиноамериканцев повышение составило всего 6 процентов. В нижней части распределения заработной платы мы также видим, что первый дециль (10 процентов самых низкооплачиваемых работников) отмечен повышением всего на 6 процентов.
По мере того как мы углубляемся в цифры, радужная картина экономического развития, якобы приносящего блага большинству населения США, становится все менее радужной. Десять процентов, разбросанные по сорока годам, на самом деле не так уж поражают воображение. Причем надо иметь в виду, что это общее изменение ни в коем случае не было постоянным. Например, в 1990-е годы рабочие, как правило, беднели – фактически зарабатывали меньше, чем в 1970-е годы.
Проследить изменение реальной заработной платы в разных частях ее распределения – подход полезный, но не единственный и, может быть, далеко не лучший. Резких разрывов между децилями нет, распределение выглядит плавным. Альтернативный же подход состоит в том, чтобы оценить изменение заработной платы для разных групп работников. В последнее время социологи начали обращать внимание на то, как уровень образования влияет на экономическое благополучие 68.
Статистики делят американцев на пять групп с учетом образовательных достижений: начальная школа (9 процентов населения в 2016 году), средняя школа (26 процентов в 2016 году), колледж (29 процентов в 2016 году), степень бакалавра (23 процента в 2016 году) и ученая степень (13 процентов в 2016 году) 69. Налицо немалый разрыв в экономическом благополучии между первыми тремя группами (менее образованными), которые все потеряли в доходах, и последними двумя (более образованными), причем он нарастает. Средняя реальная заработная плата работников со степенью бакалавра увеличилась с 27,83 до 34,27 доллара в час. (Как и прежде, я сравниваю 1976 и 2016 годы с поправкой на инфляцию.) Американцы с учеными степенями добились еще большего: их зарплата выросла с 33,18 до 43,92 доллара. Но у работников со средним образованием заработная плата снизилась с 19,25 до 18,57 доллара. У тех, кто не окончил среднюю школу, заработная плата сократилась с 15,50 до 13,66 доллара. При взгляде на различные демографические категории мы наблюдаем особенности этой общей модели: мужчины зарабатывают меньше женщин, а чернокожие – меньше белых и латиноамериканцев 70. Впрочем, в целом разрыв между менее и более образованными со временем только усугубляется.
Печальный вывод из этих данных будет следующим: американцы, не имеющие четырехгодичного высшего образования (а это 64 процента от общей численности населения), уступают в абсолютном выражении; их реальная заработная плата сократилась за сорок лет (1976–2016 годы). Но мы еще не закончили. До сих пор мы опирались на заработную плату с поправкой на инфляцию, то есть на «реальную» заработную плату. Но что делает ее реальной? Корректировка заработной платы с учетом инфляции не так проста, как может показаться. За последние десятилетия некоторые товары подешевели: например, телевизоры и многие игрушки. Стоимость других предметов, тех же новых автомобилей, не сильно изменилась в долларовом выражении, из чего следует, что новые автомобили стали дешевле в долларах с поправкой на инфляцию. Но стоимость других предметов и продуктов росла гораздо быстрее, чем официальная инфляция. Чтобы оценить этот показатель, правительственные экономисты должны определить товарную корзину, а затем рассчитать, как меняется ее стоимость из года в год. Вот только есть кое-какие затруднения. Во-первых, товарные корзины Стива и Кэтрин совершенно разные. Иными словами, у каждого свой уровень инфляции. Во-вторых, товарная корзина со временем резко меняется. Например, в 1976 году у людей не было смартфонов, а сейчас все ими пользуются. Как это учитывается?
Процесс, с помощью которого правительственные экономисты составляют и корректируют товарную корзину, довольно непрозрачен и, как утверждают некоторые критики, уязвим для манипуляций. Так что, когда государственные органы сообщают об экономическом росте, нужно помнить, что им свойственно занижать уровень инфляции (чтобы правительство выглядело лучше). ВВП рассчитывается как сумма всех товаров и услуг, произведенных в стране, которая затем делится на численность населения, что дает показатель ВВП на душу населения. Последний корректируется на стоимость товарной корзины, и мы получаем реальный ВВП на душу населения. Недооценка инфляции приводит к завышению реального ВВП на душу населения, потрафляя правительству. Отдельные критики предлагают собственные методики оценки инфляции, хотя мейнстримные экономисты обыкновенно отвергают все такие методики как ошибочные. Кто бы ни был прав, главное то, что корректировка заработной платы с учетом инфляции не является простой процедурой и может привести к значительным погрешностям в используемой нами статистике. Разные государственные учреждения используют разные индексы цен: индекс потребительских цен (ИПЦ) и индекс расходов на личное потребление (ИПР). Средняя разница между ними составляет 0,5 процента 71. Как будто немного, но примем во внимание тот факт, что 10-процентное изменение за сорок лет (именно настолько увеличилась реальная медианная заработная плата) приводит к изменению на 0,25 процента в год (половина разницы между индексами ИПЦ и ИПР).
Тем не менее ясно, что доллар, заработанный в 2016 году, отличается от доллара, заработанного в 1976 году, и нам нужно как-то учесть это обстоятельство. Обычным способом будет использовать государственную статистику. Как мы видели, по такому расчету реальная медианная заработная плата выросла за сорок лет на 10 процентов, или на 0,25 процента в год. Довольно хило, согласитесь. Другой подход заключается в «разборе» товарной корзины и отдельном рассмотрении цен на различные виды товаров и услуг. Например, какие основные элементы определяют качество жизни американского среднего класса? Несомненно, высшее образование. Еще владение домом и возможность поддерживать физическую форму. Любопытно, что стоимость этих трех основных факторов росла гораздо быстрее, чем официальная инфляция.
Чтобы усвоить сказанное, давайте забудем о реальных долларах (которые оказываются не совсем реальными) и проведем расчет, используя только номинальные (текущие) доллары, пропуская тем самым поправку на инфляцию. В 1976 году средняя стоимость обучения в государственном университете составляла 617 долларов в год (звучит почти немыслимо!). Рабочий, получавший медианную заработную плату в 1976 году, должен был отработать 150 часов, чтобы оплатить год обучения в колледже. В 2016 году среднегодовая стоимость обучения в государственном университете составляла 8804 доллара. Работнику с медианной заработной платой нужно было отработать 500 часов, чтобы заплатить за обучение (более чем в три раза больше). С медианной стоимостью дома аналогичная история: среднему работнику нужно было трудиться на 40 процентов дольше, чтобы оплачивать свой дом в 2016 году, по сравнению с 1976 годом. Так 10-процентное повышение реальной медианной заработной платы начинает выглядеть еще более ничтожным.
Хуже того, если провести те же расчеты, но вместо медианной заработной платы взять среднюю заработную плату выпускника средней школы (напомню, что она снижалась в абсолютном выражении с 1976 по 2016 год), количество часов труда, необходимых для оплаты обучения в колледже, выросло почти вчетверо (в 3,85 раза, если быть точным). В 2016 году родители из «рабочего класса» (менее образованные) должны были работать в четыре раза дольше, чтобы оплачивать обучение своих детей в колледже, по сравнению с 1976 годом. Это означает, что возможность перехода из менее образованной в более образованную группу резко сократилась всего за несколько десятилетий.
Биологическое благополучие
До сих пор в этом исследовании изменчивой судьбы американского рабочего класса мы рассматривали только экономические аспекты благосостояния. Но благополучие и его противоположность, обнищание, имеют и другие измерения: биологическое и социальное. Первое из них, в целом относящееся к здоровью человека, во многих отношениях является лучшим и более надежным индикатором качества жизни. Что мы можем сказать о здоровье?
Одним из наиболее чувствительных показателей биологического благополучия является средний рост населения 72. Физическое телосложение определяется балансом между поступлением пищи и требованиями, которые предъявляет к организму окружающая среда в первые двадцать лет жизни. Наиболее важно с точки зрения питания потребление энергии, но качество рациона (например, наличие свежих овощей) также влияет на рост. Давление окружающей среды, которое может остановить рост, подразумевает высокую распространенность болезней, поскольку борьба с инфекцией требует энергии и усилий, если речь идет о детях и подростках. Словом, на многие факторы здоровья организма влияет экономическое положение семьи. Больший доход означает большее количество и качество пищи. Богатство также позволяет приобретать более качественные медицинские услуги и освобождает детей от необходимости работать. Пляжный отдых позволяет растущим организмам пополнять запасы витамина D. Получается, что средний рост населения – показатель, полезно дополняющий такие чисто экономические индикаторы вроде реальной заработной платы. Надежные оценки роста можно составить по человеческим останкам, что позволит нам отслеживать благополучие населения в доисторических популяциях.
В восемнадцатом веке в Америке жили самые высокие люди в мире73. Средний рост американцев, родившихся в США, продолжал увеличиваться вплоть до когорты[21] родившихся в 1830 году. За следующие семьдесят лет он уменьшился более чем на четыре сантиметра. После очередного поворота в 1900 году еще около семидесяти лет рост опять прибавлялся: в среднем увеличился на колоссальные девять сантиметров. Затем произошло что-то дурное. С детей 1960-х годов рождения рост прекратился. Это изменение затронуло только США, в других демократических странах с высоким уровнем дохода средний рост продолжал увеличиваться; сегодня самые высокие люди на Земле живут в таких странах, как Нидерланды, Швеция и Германия. Но не в Соединенных Штатах Америки. Почему?
Полный рост достигается, когда подростки в возрасте от пятнадцати до двадцати лет проживают физические «скачки». В возрасте немного за двадцать мы перестаем расти (и в конце концов начинаем уменьшаться, хотя и очень медленно). Итак, рост детей, родившихся в 1960 году, частично определялся условиями окружающей среды, в которых эти дети находились с 1975 по 1980 год. Сами условия во многом определялись заработной платой поколения родителей. В результате, когда в конце 1970-х годов реальная заработная плата типичных американцев перестала расти, то же самое произошло и со средним ростом их детей .
Еще одним крайне полезным показателем биологического благополучия является ожидаемая продолжительность жизни. Ее, конечно, довольно затруднительно оценить для населения, жившего на планете в далеком прошлом. Тем не менее благодаря исследованиям лауреата Нобелевской премии Роберта Фогеля и других историков экономики мы располагаем сегодня соответствующими данными за всю историю Соединенных Штатов Америки 7475. На протяжении двух столетий изменения продолжительности жизни точно отражали динамику изменений роста 76. Это ничуть не удивительно, поскольку на индивидуальном уровне существует сильная положительная корреляция между ожидаемой продолжительностью жизни и ростом, за исключением крайне высокого роста. Иными словами, эти два показателя обеспечивают взаимодополняющие представления о биологическом благополучии. Когда они оба приходят в упадок, становится понятным, что с населением что-то не так.
Ныне мы обладаем очень подробными данными, которые позволяют социологам реконструировать тенденции продолжительности жизни или, наоборот, смертности для различных слоев населения внутри общества. Например, когда человек умирает в Соединенных Штатах Америки, ему выдается свидетельство о смерти, в котором содержатся всевозможные сведения об умершем, в том числе уровень образования. Выдающиеся экономисты Энн Кейс и Ангус Дитон недавно применили эти статистические данные для выявления тревожной тенденции в этом показателе благосостояния. Они установили, что ожидаемая продолжительность жизни белых американцев на дату их рождения снизилась на одну десятую часть года в 2013–2014 годах. В следующие три года ожидаемая продолжительность жизни снизилась и для населения США в целом. Смертность росла во всех возрастных группах, но самый быстрый рост отмечался среди белых американцев среднего возраста. «Любое снижение ожидаемой продолжительности жизни – крайне редкое явление. С трехлетним спадом мы вступаем на неизведанную территорию; ожидаемая продолжительность жизни американцев никогда не падала три года подряд с тех пор, как в 1933 году в штатах приняли регистрацию актов гражданского состояния», – пишут Кейс и Дитон 77. Снижение ожидаемой продолжительности жизни американцев началось за несколько лет до пандемии COVID-19, а та нанесла дополнительный серьезный удар. К 2020 году ожидаемая продолжительность жизни на дату рождения сократилась на 1,6 года по сравнению с 2014 годом 78.
Книга Кейс и Дитона рассматривает преимущественно белых американцев, представителей рабочего класса. Белые американцы неиспаноязычного происхождения составляют 62 процента трудоспособного населения страны, и отслеживание их благополучия очень важно для понимания того, куда движется Америка. Но будет ошибкой сводить все исследование Кейс и Дитона только к «разгневанным белым мужчинам», как делают порой СМИ. Экономические и социальные силы, наносящие ущерб труду, затронули всех американцев из рабочего класса, независимо от пола, расы или этнической принадлежности. При этом сама хронология влияния этих сил может заметно различаться.
Нынешняя волна глобализации, которая началась приблизительно в 1980 году, особенно сильно ударила по чернокожим американцам, прежде всего по городским жителям. Более образованные чернокожие американцы перебрались в более безопасные районы и пригороды. В центре города количество браков снизилось; уровень преступности и смертность от насилия выросли; двойная эпидемия крэка и СПИДа оказали непропорционально большое воздействие на чернокожих. В целом ситуация с чернокожими американцами из рабочего класса в 1980-е годы может служить предвестником аналогичных событий, которые затронули белых американцев тридцать лет спустя. Уровень смертности чернокожих всегда был выше, чем у белых американцев, а в начале 1990-х годов он более чем вдвое превышал таковой у белых. Но после 2000 года, когда уровень смертности белых вырос, уровень смертности чернокожих стал быстро снижаться, сократив разрыв до 20 процентов. К сожалению, улучшение ожидаемой продолжительности жизни чернокожих прекратилось к 2013 году. Основным фактором, повлиявшим на изменение этой тенденции, стал рост «смертей от отчаяния» среди менее образованных чернокожих американцев после 2013 года 79.
Смерти от отчаяния
Выше указывалось, что за последние четыре десятилетия экономическое положение «дипломированного класса» (американцев со степенью бакалавра или с ученой степенью) и «рабочего класса» (менее образованные люди) заметно разошлось в абсолютном выражении. Заработная плата более образованных росла, а у менее образованных сокращалась. Что происходило с другими измерениями благополучия? Благодаря масштабному исследованию, проведенному Кейс и Дитоном, мы знаем ответ на этот вопрос – и он мало кому понравится: показатели смертности у дипломированных продолжили снижаться, а вот у представителей рабочего класса смертность увеличилась, тогда как ожидаемая продолжительность жизни снизилась.
Первой группой населения, в которой Кейс и Дитон зафиксировали рост смертности, были белые мужчины из рабочего класса в возрасте от сорока пяти до пятидесяти пяти лет. Изменение тенденции для этой группы произошло в конце 1990-х годов 80. Рост уровня смертности был вызван сочетанием причин, которые Кейс и Дитон в совокупности называют смертями от отчаяния: это самоубийства, алкоголизм, злоупотребление наркотиками, то есть способы избежать физической и психологической боли. Самоубийство – самый быстрый выход, но смерть от передозировки наркотиков и алкогольного цирроза в равной степени происходит по собственной вине, просто занимает больше времени. Особенно примечательно то, что, пусть смертность «от отчаяния» среди менее образованных мужчин увеличилась в четыре раза, у более образованных она почти перестала встречаться 81.
Однако смерть от отчаяния поражает не только мужчин. Кейс и Детон пишут:
«Раннее освещение нашей работы в средствах массовой информации часто сопровождалось заголовками о смертности “разгневанных” белых мужчин, что, как мы думаем, произошло из-за неспособности вообразить, будто и женщины могут кончать с собой сходным образом. Верно, что исторически такого не случалось, но все изменилось. Женщины менее склонны к самоубийству – похоже, это справедливо для всего мира, даже для Китая, который раньше считался исключением из правила; также они реже умирают от болезни печени, вызванной алкоголем, или от передозировки наркотиков. Тем не менее графики показывает, что эпидемия смертности затрагивает мужчин и женщин почти в равной степени, будь то суицид, передозировка наркотиков или алкоголизм… Эта беда не делает различий по половому признаку».
В начале 1990-х как менее, так и более образованные белые женщины практически не сталкивались с риском смерти от злоупотребления алкоголем, самоубийства или передозировки наркотиков. Однако позднее образовательные траектории женщин стали расходиться, как и у мужчин.
В 2005 году количество смертей от отчаяния начало увеличиваться для группы досреднего возраста. Уровень смертности американцев в возрасте от 30 до 40 лет рос быстрее, чем уровень смертности их родителей, хотя обычно наблюдается обратное из-за эффектов старения. Возникла парадоксальная ситуация, при которой у старшего поколения смертность была ниже, чем у молодого. Как пишут Кейс и Дитон: «Родители не должны смотреть, как умирают их взрослые дети. Это изменение нормального порядка вещей; дети должны хоронить своих родителей, а не наоборот».
Еще в 2010 году, излагая свой прогноз на бурные двадцатые, я указывал на снижение относительной заработной платы, сокращение роста (особенно для неблагополучных слоев населения) и ухудшение социальных показателей благосостояния (об этом ниже). Но ожидаемая продолжительность жизни в Америке росла по-прежнему, хотя и отставала от ситуации в других богатых демократиях. В то время я объяснял это так: «Мы живем в постмальтузианском мире, в котором вряд ли следует ожидать, что обнищание приведет к абсолютному снижению ожидаемой продолжительности жизни». Я ошибался. Впервые прочитав работы Кейс и Дитона в 2015 году, я был по-настоящему потрясен.
Изменение тренда в эпоху Рейгана
Как прикажете все это понимать? Экономические условия – скажем, нарастание неравенства – играют, конечно, важную роль, но будет чрезмерным упрощением предполагать прямую причинную зависимость обнищания и неравенства. Вот как я реконструирую совокупность причин, которые привели к сокращению средней продолжительности жизни в Америке и ухудшению благосостояния в целом. Мое объяснение согласуется с объяснением Кейс и Дитона, а также таких экономистов, как Джон Комлос 82. Разве что я углубляюсь в прошлое и помещаю это объяснение в общие рамки клиодинамики 83.
Соединенные Штаты Америки, как и любое другое сложное общество, прошли через чередование интегративной и дезинтегративной фаз. Первая дезинтегративная фаза началась около 1830 года и закончилась около 1930 года 84. За этот период отмечено два всплеска коллективного насилия, разделенных приблизительно пятьюдесятью годами: Гражданская война (и ее насильственные последствия) и пик нестабильности около 1920 года. В конце первого века раздора в США правящие элиты, напуганные уровнем политического насилия, сумели сплотиться и согласовать ряд реформ, положивших конец этой эпохе. Реформы начались в Эру прогрессивизма, где-то с 1900 года, и завершились при «Новом курсе» 1930-х годов. Одним из наиболее важных результатов стал неписаный общественный договор между предприятиями, работниками и государством, дававший рабочим право на организацию и ведение коллективных переговоров, а также гарантировавший более полное участие в распределении выгод от экономического развития. Это соглашение выходило за границы экономики, закрепляло идею социального сотрудничества между различными частями общества (в терминах клиодинамики – между простолюдинами, элитой и государством). Хотя поначалу договор встречал ожесточенное сопротивление со стороны определенных слоев элиты 85, успех страны в преодолении последствий Великой депрессии, а затем и Второй мировой войны убедил всех, за исключением относительно малочисленной группы, в своей полезности.
Мы не должны забывать, что рабочий класс, подписавший этот договор, был белым рабочим классом; чернокожие американцы остались в стороне. (Я вернусь к этому важному факту в главе 6.) По иронии судьбы, противоположная часть шкалы благосостояния – сверхбогатые – также оказалась среди проигравших, потому что трехстороннее соглашение остановило и даже повернуло вспять «насос богатства». Почти половина миллионеров, радовавшихся жизни в бурные двадцатые, сгинула из-за Великой депрессии и последующих десятилетий, когда заработная плата рабочих росла быстрее, чем ВВП на душу населения. Размер наивысшего состояния в США с 1929 по 1982 год уменьшился как в реальном выражении, так и в сравнении со средней заработной платой рабочего 86. Главным победителем оказался средний класс.
Но это длилось недолго. В 1970-е годы на смену «великому гражданскому поколению» пришло новое поколение элит87. Эти новички, не познавшие на себе бурь предыдущего века раздора, забыли его уроки и начали постепенно убирать столпы, на которых покоилась эпоха послевоенного процветания. Идеи неоклассической экономики, которых раньше придерживались экономисты-маргиналы, вдруг сделались преобладающими 88. В президентство Рейгана в 1980-х годах от идеи сотрудничества между рабочими и бизнесом отказались, и мы вступили в эпоху алчности: «Жадность – это хорошо».
При этом заработная плата работников подвергалась давлению со стороны различных сил, менявших баланс спроса и предложения на рабочую силу. Предложение было щедрым вследствие того, что многочисленное поколение беби-бумеров искало работу, а также из-за притока женщин в рабочую силу и значительного прироста иммиграции. А спрос уменьшался, поскольку предприятия переносили производство за границу, откликаясь на глобализацию, или внедряли автоматизацию и роботизацию рабочих процессов. В результате избыток предложения труда в сравнении со спросом начал оказывать понижающее давление на заработную плату работников. По мере ослабления институтов, которые защищали рабочих, заработная плата переставала справляться с этим понижающим давлением. Реальная заработная плата снизилась, особенно у менее образованных, чьи навыки были менее востребованы в новой экономике: они испытывали более сильную конкуренцию со стороны иммигрантов, страдали от автоматизации и переноса производства за границу больше, чем работники с высшим образованием 89.
Хотя баланс спроса и предложения труда явно оказал заметное влияние, одних чисто экономических факторов недостаточно, чтобы объяснить, почему относительная заработная плата рабочих неумолимо снижалась с 1970-х годов. Статистический анализ данных о заработной плате показывает, что дополнительным (и ключевым) фактором было изменение культурных и политических взглядов на приемлемый уровень оплаты «простого» труда. Хорошим показателем этого «внеэкономического» фактора является реальная минимальная заработная плата 90. От «Нового курса» до «Великого общества»[22] эти нерыночные силы повышали минимальную заработную плату с опережением инфляции. Однако в 1970-х годах возобладала противоположная тенденция, позволившая снизить реальную минимальную заработную плату вследствие инфляции. Однако здесь важно не прямое влияние минимальной заработной платы на общую заработную плату (вероятно, незначительное, ведь оно касалось лишь малой части американской рабочей силы; кроме того, во многих штатах минимальная заработная плата установлена на уровне выше федерального значения); нет, важно прежде всего то, что перед нами – свидетельство действия совокупности нерыночных сил, в том числе отношения элиты к коллективным договорам .