Пират, не глядя забросил мятые рубли и мелочь в карман своих широченных клешей, и махнул Михасю рукой, дескать, пойдем.
– А гитара? – сердце Рапая ёкнуло, словно по нему ударила лопнувшая струна уплывающей красавицы-гитары.
Предмет его тайных вожделений мог отчалить навсегда. Пират вдруг резко развернулся:
– Чё, испугался? – на его наглой лисьей морде выступала довольная ухмылка, Михась услужливо подхихикнул. – Не очкуй, своих пацанов мы не обижаем, в натуре.
Блатные всегда, где надо и не надо, вворачивали в свой «базар» это непонятно откуда взявшее и неведомо что обозначавшее словечко «в натуре».
Пират ударил по струнам гитары, она фальшиво задребезжала.
– На! Пользуйся, – тоном благодетеля произнес Пират и смачно, по-жигански сплюнул в прозрачную воду фонтана, где Рапай только что охлаждал голову.
Принимая желанную покупку, покупатель продолжал смотреть на продавца растерянным взглядом. Пират истолковал его удивление по-своему:
– Гитара малость расстроилась, она не моя, в натуре, на ней давно не играли. Сам настроишь?
– А то! – Рапай начал приходить в себя, чувствуя, как в нем пробуждается ершистый волчонок.
– Ну тады бывай!
Рапай поспешил восвояси, крепко, но нежно обнимая за выступающий изгиб тело только что купленной им смуглянки.
А Пират с Михасем остались возле фонтана – наверное, ждут клиента с «планом», подумал Рапай. Такой товар его не интересовал. Анашу, именуемую планом, в город доставляли из Старого города, а туда она поступала с каких-то тайных конопляных плантаций, то ли с Афгана, то ли с Ирана. Рапай еще долго слышал приблатненный, но чистый и звонкий голос Пирата:
О, Гарри, Гарри, Гарри, ты не наш!
А ты с другого, Гарри, океана.
"Сейчас я рассчитаюся с тобой, о, с тобой",
– Раздался пьяный голос атамана.
Именно этой песенке о грозном морском атамане и его молодом сопернике Пират обязан был не только своей кличке, но и своему лидерству среди уличной шпаны.
Старшим сидельцам, уже успевшим "понюхать зону", понравилось незатейливое бряцание дворового гитариста, его приблатненный, по-юношески задорный голос.
И они взяли Пирата под свою опеку и защиту.
2
Шмель не отставал уже неделю:
– Дай поиграть хотя бы на пару дней.
Рапай отбрыкивался:
– Сам пока учусь, отстань.
Счастливый обладатель «Пиратской гитары» лукавил. А попросту говоря, врал. Его «учеба» длилась не более двух часов, после чего бесхозный инструмент тоскливо заскучал в темном углу спальной комнаты, рядом с письменным столом, где Рапай обычно готовил уроки. Забросив гитару, он вернулся к своему любимому Джек Лондону.
«Ни одна собака не могла бы сделать того, что сделал Белый Клык. Он – волк», – философия одинокого, но сильного хищника затрагивали какие-то тайные струны Рапаевой души.
Правда, сначала он добросовестно пытался настроить свою гитару. Как учили дворовые пацаны, первую открытую струну – по второй, зажатой на пятом ладу. Но как не крутил колки и не дергал струны, нужного унисона не получалось. Плохо давались и «блатные аккорды» – ни Ам, ни Дм, ни Е – ничего толком не зажималось, пальцы плохо слушались, красавица-гитара пищала и выла, а играть не хотела.
Дело в том, что у Рапая не было музыкального слуха. Абсолютно. Никакого. Мало того, что медведь на ухо наступил, так еще Топтыгин плотно забил ушную раковину еловыми шишками.
По пению в начальных классах больше тройки у него не выходило. При всем уважении и почтении добрейшего «Баяныча», высокого, полного, с внешностью запорожского атамана учителя музыки. «Баяныч» был не просто учителем пения, но еще и композитором. Именно он посвятил «оду» своему любимому городу: «В пустыне зноем опаленной»… возник мечтою окрыленный «город новый, город новый, город Навои!» И именно он позже стал директором самого красивого в пустынных Кызылкумах "очага культуры" – ДК «Фархад».
Но однажды «Баяныч» вынужден был-таки поставить Рапаю «пятерку». А куда деваться? Если мальчонка так азартно, с таким чувственным надрывом спел… Нет, не спел, так про исполнение маленького Рапая сказать нельзя, просто изобразил свою версию азербайджанской народной песенки «Жип-жип, жужаларим», да таким образом, что ошарашенный учитель вообще забыл не только об аккомпанементе на своем трофейном немецком баяне, но и вообще о существовании каких-то там нот…
А Шмель пристал, как навозный жук. Он тоже играл на баяне – окончил музшколу, и теперь хотел освоить гитару.
– Как ты будешь лабать, у тебя вон рука вся в гипсе?
Действительно, его левая рука, как раз та, которой берут аккорды, была плотно перебинтована от запястья до локтя.
– А я аккорды правой буду брать, левой – только бой.
– Ладно, черт с тобой, забирай, – сдался, наконец, Рапай. – Но только до утра.
Обрадованный Шмель потянулся здоровой рукой за инструментом.
– И еще одно условие, – Рапай не отпускал гриф своей красавицы, хотя она, как ему показалось, уже была не прочь отдаться в объятья нового воздыхателя.
– Слушаю, – напрягся и вытянул губы бантиком Шмель.
– Гитара малость расстроилась, я же днем и ночью на ней упражняюсь, – по обыкновению, соврал Рапай. – Ты ее настроишь.
… Честно говоря, Рапай давно арендовал бы своему другу гитару, но ему было неудобно, что она не строит. У Рапая был друг по имени Толян, он жил в соседнем доме и учился на два класса старше. Странной была эта дружба. Два года в юношеском возрасте – это все-таки большая разница. Высокий парень шутливо уклонялся от почти настоящих ударов неказистого футболиста, а тот высоко подпрыгивал и яростно рычал: «Изведу, собаку!» Толян хохотал до слез и в изнеможении падал на траву.
Помимо бокса, Толян играл на гитаре. Правда, на семиструнной, на которой вместо нормальных аккордов нужно было зажимать всякие «звездочки» и «лесенки». И репертуар у него был другой, перенятый от отца фронтовика, до войны жившего где-то в средней полосе необъятной России. Толян пел не:
Тополя, тополя – все в пуху,
Потерял я любовь, не найду…
А:
Зачем живут на свете все пережитки эти,
Все женщины обманщицы любви…
Рапай хотел попросить Толяна настроить свою гитару. Но сомневался, сможет ли? Он знал, что строй у семиструнной другой.
Через год Толян попал служить на Черноморский флот, он приезжал в отпуск и щеголял по городу во флотском костюме с матросским воротником. Даже на танцы в «клетку» ходил, лихо задвинув на затылок свою фуражку-бескозырку. Старого другана уже не замечал.
А Шмель замечал, да еще как!.. Да и ладно, оно, может, и к лучшему. Пусть сам и настраивает гитару, у Шмеля талантов много.