Книга Моя Люси - читать онлайн бесплатно, автор Элпис Март
Моя Люси
Моя Люси
Оценить:

Рейтинг: 3

Моя Люси

Надежда Вения

Моя Люси

Между горем и надеждой

На опушке старого леса, укрытый в объятиях густых, переплетающихся ветвей, стоял дом. В ясные дни тишина здесь была почти осязаемой — густой, медовой, нарушаемой лишь переливами птичьих трелей и сухим шелестом листвы на ветру. Воздух, настоянный на запахах хвои и влажной земли, пьянил с первого вдоха. Рассветы здесь горели расплавленным золотом, а закаты заливали небо багрянцем, превращая его в полотно неземной красоты. В такие мгновения казалось, что можно по-настоящему, до боли в груди, почувствовать себя живым.

Но сегодня природа плакала вместе с хозяйкой.

Серые космы ливня хлестали по стеклам, превращая мир за окном в размытое, дрожащее пятно. Элиза Фиесто лежала в постели, свернувшись под тяжелым пуховым одеялом, и безутешно рыдала. Её плечи сотрясались от сухих, надрывных всхлипов, которые уже не приносили облегчения, а лишь выматывали до тошноты. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие, обманчиво-уютные тени, но их тепло не могло растопить ледяную глыбу, сковавшую её сердце.

Всего несколько дней назад она была счастлива. Она носила под сердцем их первенца, чувствовала его легкие толчки и мечтала об этом волшебном дне. Она представляла, как будет укачивать его здесь, в этой самой комнате, при свете ночника, читать ему сказки с пожелтевших страниц и вдыхать его молочный, сладковатый запах. Теперь же её мир рухнул, превратившись в пепел. Мечта разбилась вдребезги, и осколки впивались в грудь при каждом вдохе.

В комнату, словно вихрь, разметав складки домашнего платья, ворвалась мадам Фиесто. Её лицо, обычно мягкое и доброе, было искажено тревогой. — — Элиза, гонец от Генри! — воскликнула она, протягивая сложенный вчетверо пергамент, запечатанный сургучом. — Он прислал письмо!

Элиза вздрогнула. Сердце, только что казавшееся куском мертвого льда, на мгновение подпрыгнуло к горлу, заходясь в безумной, отчаянной надежде. Генри. Жив.

Она с трудом приподнялась на локтях. Пальцы, ставшие чужими и непослушными, дрожали так сильно, что едва не выронили письмо. Она узнала этот почерк — размашистый, уверенный, с наклоном вправо. Его рука.

Задыхаясь, она сломала печать. Развернула плотную бумагу.

«Моя дорогая Элиза...»

Элиза затаила дыхание, боясь читать дальше. В ушах стоял гул, заглушающий и шум дождя, и треск поленьев. Она знала, что в этих строках — их будущее. Или его полное отсутствие. Как она посмотрит ему в глаза? Как сможет произнести вслух то, что их общая мечта, их дитя, не выжило? Как объяснить человеку, который сейчас, возможно, бежит под этим ливнем к ней, что она не уберегла самое дорогое, что у них было?

«Моя дорогая Элиза, — начиналось письмо. — Наконец-то всё закончилось, и я с радостью сообщаю тебе, любовь моя: через три дня я буду дома и надеюсь обнять тебя и нашего малыша. Твой Генри».

Слова поплыли перед глазами. Буквы прыгали, складываясь в насмешливую, чудовищную издевку. Нашего малыша.

Воздух в легких закончился. Элиза издала странный, клокочущий звук — нечто среднее между всхлипом и удушьем — и выронила пергамент. Лист, подхваченный сквозняком, пролетел через всю комнату и упал на мокрый подоконник, перечеркивая их будущее жирной чернильной строкой.

— Что пишет Генри? — голос мадам Фиесто дрогнул. Она сделала шаг вперед, её руки, комкавшие фартук, были белы как мел.

— Он... он скоро вернётся, — произнесла Элиза чужим, деревянным голосом. Она смотрела на расплывающиеся строки, но видела не буквы, а лицо Генри. Как он будет улыбаться? Как он протянет руки, ожидая, что в них положат сверток? Как он посмотрит на неё, когда она скажет, что их мир, который они строили в письмах два года, — пуст?

— Как я ему скажу? — прошептала она в пустоту. — Как я скажу ему, что его сын... что его надежды... Как?

— Тише, милая, — мадам Фиесто подошла вплотную. Её объятия были тяжелыми, пахнущими лавандой и старым бельем. Она прижала голову Элизы к своему плечу, крепко, почти до боли, словно пытаясь удержать её на краю пропасти. — Ты сильная, Элиза. Ты пережила самое страшное. Генри любит тебя. Он поймет.

— Но как? — Элиза вцепилась в рукав мадам, её ногти впились в плотную ткань. — Он так ждал… Он воевал за нас, за наше будущее. А я… я не смогла его сохранить. Я пуста, мама. Внутри меня просто... ничего нет.

— Не вини себя, дитя, — голос мадам Фиесто стал ниже, в нем зазвучали властные, материнские нотки, не терпящие возражений. — Это не твоя вина. Такова воля судьбы. Ребёнок был слишком слаб. Господь забрал его, чтобы не мучить.

Слова о воле судьбы не приносили утешения. Они звучали как приговор. Элиза отстранилась, вытирая мокрое от слез и дождя лицо тыльной стороной ладони. Она подошла к окну. За стеклом бушевала весенняя гроза, молнии пронзали темное небо, а ветер яростно трепал ветви старой яблони — той самой, под которой они с Генри прошлым летом строили планы. Природа за окном бушевала, но внутри Элизы царил вакуум, звенящая, мертвая пустота.

— Я должна быть честной с ним, — прошептала она, глядя на свое отражение в темном стекле. Бледная тень с красными, воспаленными глазами. — Он заслуживает правду.

— Да, это так, — мадам Фиесто тяжело вздохнула за её спиной. — Но не спеши. Дай ему время прийти в себя после войны. Дай ему почувствовать себя дома. Снимет сапоги, выпьет горячего вина... А потом, когда он успокоится, когда пройдет первый восторг встречи, ты расскажешь. Мужчины после боя... они хрупкие, Элиза. Не ломай его своей болью сразу.

Элиза кивнула, хотя знала, что это лишь отсрочка. Отсрочка казни.

— Я напишу ему, — сказала она, отстраняясь от окна. Её голос звучал чуть тверже, чем прежде, обретая механическую решимость. — Напишу, что жду его. Что люблю. Но я не буду... не буду говорить о ребёнке. Пока не буду.

Она не могла представить этот момент. Не могла вообразить, как посмотрит в его сияющие глаза и произнесет: «Прости, дорогой, я не уберегла». Эта мысль была физически невыносима, она разрывала её изнутри.

— Вот и правильно, — мадам Фиесто, кряхтя, разогнулась. — Напиши ему. А я пока спущусь вниз. Распоряжусь, чтобы тебе разогрели ужин. Ты совсем ничего не ела сегодня. Генри не обрадуется, если увидит тебя измождённой, словно призрак.

Мадам вышла, оставив Элизу наедине с её мыслями и смятым письмом, валявшимся на подоконнике.

Рука Элизы дрожала, но она заставила себя подойти к секретеру. Она обмакнула перо в чернила.

«Мой любимый Генри, — выводила она. — Я жду тебя. Каждый час считаю минуты. Я так скучаю по твоему голосу...»

Закончив письмо, она запечатала его. На мгновение ей стало немного легче, словно она вдохнула, пробыв под водой слишком долго. Но это была лишь иллюзия. Она знала — это отсрочка. Рано или поздно ей придется посмотреть в глаза мужу и рассказать, что их мечта разбилась вдребезги. Но сейчас, в этот момент, она могла позволить себе немного надежды. Надежды на то, что, когда он окажется рядом, станет хоть немного легче.

Она отдала письмо мадам Тюль, чтобы та отправила его с гонцом. Затем снова села у окна. Ветер стихал, и сквозь рваные тучи пробивались первые, бледные лучи закатного солнца, окрашивая мокрую листву в золото. Элиза закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она знала, что впереди её ждёт самый трудный разговор в её жизни.

Затем она снова села у окна и стала смотреть на грозу. Ветер стихал, и сквозь тучи пробивались первые лучи солнца, но дождь не прекращался. Элиза закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она знала, что впереди её ждёт трудный разговор. Но она также знала, что она не одна. У неё есть Генри, её любовь, и у неё есть мадам Фиесто. Элиза долго сидела и слушала шум дождя.

Одиночество стало невыносимым. Стены комнаты давили, напоминая о пустоте. Элиза спустилась вниз и прошла в кабинет мужа. Комната, пропитанная запахом табака и старой кожи, всегда успокаивала её. На столе, под тёплым светом лампы, лежали бумаги, исписанные аккуратным почерком Генри. Элиза взяла одно из писем, поднесла к лицу, пытаясь уловить фантомный запах его табака.

Вдруг в коридоре раздался грохот — что-то тяжелое упало на пол. Элиза вздрогнула. Сердце пропустило удар. А затем она услышала это.

Тонкий, надрывный, вибрирующий звук. Плач. Младенческий плач.

Он доносился откуда-то снизу. Из сада.

Забыв о слабости и тошноте, Элиза бросилась к задней двери, выскакивая прямо под моросящий дождь, не чувствуя холода. В тени старого дуба, у самой кромки леса, стояла плетеная корзина.

Элиза замерла, словно громом пораженная. Она подошла ближе, не веря своим глазам. В корзине, на подушке из промокших кружев, лежал младенец. Его личико было багровым от крика, а крошечные кулачки молотили воздух.

Элиза опустилась на колени прямо в мокрую траву, не обращая внимания на холод и грязь. Её пальцы коснулись щеки ребенка — кожа была ледяной. — Боже мой... — выдохнула она, глядя на крошечное личико. — Кто здесь?

Никто не ответил. Лишь дождь и плач.

Не раздумывая, Элиза подхватила корзину и прижала её к себе, стараясь согреть маленькое тельце своим теплом. — Тише, маленький, тише, — зашептала она, баюкая сверток. — Я здесь. Я с тобой.

Она уже сделала шаг к дому, когда её взгляд зацепился за край одеяльца. Что-то белело в складках. Элиза осторожно, стараясь не потревожить ребенка, развернула ткань. К кружеву был приколот сложенный вчетверо листок плотной бумаги. Запах роз и чего-то еще — горького, тревожного, похожего на полынь — ударил в нос. Элиза узнала этот аромат. Так пахли самые дорогие бумаги, которые она видела в руках у знати.

Пальцы её похолодели. Медленно она извлекла сложенный лист. Почерк был знаком ей до боли — изящный, летящий, с сильным наклоном. Почерк королевы.

«Дорогая моя подруга Элиза! — начиналось письмо, и чернила на последних строках слегка расплылись, словно от слез. — Во дворце сгущается тьма, и я не знаю, переживу ли эту ночь. Варвары захватили почти всё. Этот ребёнок — наш с королём. О его существовании никто не знает, я тщательно скрывала свою беременность. Элиза, ты единственная, кому я могу доверить его. Укрой нашего ребёнка у себя. Дай Бог, мы еще свидимся, и мы отблагодарим тебя за твоё добро. Береги его, Элиза. Береги его как своего».

Элиза прижала письмо к груди, стоя под дождем с корзиной в руках. Слова «наш с королём» эхом отдавались в голове. Варвары. Дворец в осаде.

Она опустила взгляд на сверток. Ребенок, надрывавшийся от крика, вдруг затих, словно почувствовав её оцепенение. В его чертах Элиза увидела отблеск королевской крови. Это был не просто подкидыш. Это был принц.

Мадам Фиесто, привлеченная шумом, выбежала из дома на крыльцо. — Элиза! Что это? Откуда он взялся? — воскликнула она, но, увидев лицо подопечной, осеклась.

Элиза подняла на неё глаза. В них не было слез. Только звенящая, страшная пустота и внезапная, пугающая ясность. — Я не знаю, — её голос звучал ровно, почти безжизненно. — Я услышала плач... Он лежал здесь.

Мадам Фиесто ахнула, прикрыв рот рукой. Её глаза расширились от ужаса и благоговения. — Королевский ребёнок? Здесь? Боже милостивый...

— Мы должны его защитить, — сказала Элиза. Она крепче прижала корзину, словно защищая младенца от невидимых врагов. Её голос, ещё недавно дрожавший, теперь звучал твёрдо, как сталь. — Мы вырастим этого ребёнка как своего. Никто не должен узнать правду.

Мадам Фиесто покачала головой, её глаза наполнились слезами. — Но, дитя моё, это же ложь! И какая опасность! Если узнают, кто он...

— Я знаю, — перебила Элиза. — Но это единственный способ. Если варвары захватят трон, они убьют его. А так... так у него будет шанс.

Мадам Фиесто долго смотрела на неё, потом на ребенка. По её щеке скатилась слеза. — Хорошо, дитя моё, — прошептала она. — Как скажешь.

Через три дня вернулся Генри.

Он ворвался в дом, не замечая ни хмурого неба, ни напряженной тишины, повисшей между сестрами. Его лицо, заросшее жесткой щетиной, светилось такой чистой, мальчишеской радостью, что у Элизы на мгновение перехватило дыхание.

— Любовь моя! — воскликнул он, заключая её в объятия. Его губы были солеными от дорожной пыли и ветра.

Он отстранился, заглядывая ей в глаза, и лишь потом заметил плетеную корзину, стоявшую у камина. — А это кто у нас тут? — его голос мгновенно стал тише, наполнившись тем самым трепетом, о котором она мечтала месяцами.

Генри присел на корточки перед корзиной. Он осторожно, почти благоговейно, откинул край одеяльца. Младенец — их сын — мирно спал, причмокивая губами. — Он... он прекрасен, Элиза, — прошептал Генри, и его глаза подозрительно заблестели. Он осторожно, двумя пальцами, коснулся крошечной ручки. — Совсем как ты.

Всё было спокойно. Слишком спокойно. Семья проживала свои дни в хрупком, обманчивом равновесии. Элизе казалось, что кошмар остался позади.

Через пару недель, когда грозовые тучи снова затянули небо, Генри вернулся с охоты раньше обычного. Элиза сидела в гостиной, вышивая, когда услышала тяжелый стук входной двери.

— Элиза! Иди сюда, скорее! — его голос звенел от странной смеси изумления и тревоги.

Она выбежала в холл. Генри стоял посреди прихожей. В руках он держал плетеную корзину. Маленький свёрток лежал там, тихо посапывая, укутанный в дорогой, хоть и влажный шелк.

Сердце Элизы рухнуло в ледяную пропасть. Кровь отхлынула от её лица, в ушах зазвенело. Она пошатнулась, хватаясь за косяк. — Генри, что это? — прошептала она, её глаза расширились от ужаса. В голове билась только одна мысль: Королева. Они нашли её. Нас всех убьют.

— Я нашёл его на пороге, — ответил Генри, его голос был полон недоумения. Он сделал шаг к ней, протягивая корзину. — Записки нет. Просто лежал под дождем.

Элиза поняла, что это её единственный шанс. Если она замолчит сейчас, если позволит Генри начать задавать вопросы («Почему здесь пахнет королевским дворцом?», «Почему одеяло с вензелями?»), всё рухнет. Она должна заполнить эту пустоту своей ложью первой.

— Генри, это... это ребёнок королевы, — выпалила она. Слова прозвучали резко, почти грубо, но она заставила себя смотреть ему прямо в глаза, стараясь выглядеть убедительной.

Генри замер. Корзина в его руках дрогнула. Он уставился на жену, словно она лишилась рассудка. — Королевы? — переспросил он шепотом. — Анны? Что ты имеешь в виду, Элиза?

Элиза, собравшись с духом, шагнула к нему и положила руку на край корзины. Она начала рассказывать историю, которую придумала прямо сейчас, на ходу, цепляясь за обрывки слухов, что доходили до их глуши. — Варвары захватили дворец, Генри. Ты же знаешь, там резня... Королева... Анна... перед тем как её свергли, она боялась за жизнь своего наследника. Она знала, что варвары не пощадят сына короля. Поэтому она тайно отправила его к нам. Она доверяла твоему отцу, Генри. Она знала, что мы сможем его защитить.

Генри слушал, затаив дыхание. Его лицо менялось на глазах. Сначала на нем проступил испуг. Он побледнел: укрывать наследника престола — это государственная измена. За это их семью сотрут с лица земли.

Но потом его взгляд упал на спящего младенца. И испуг сменился чем-то другим.

В его глазах вспыхнул странный, лихорадочный огонь. Это была гордость. Теперь у них с женой было два сына. Один — плод их любви, их плоть и кровь. А второй... второй — спасенный принц. Наследник.

— Элиза... — его голос дрогнул от благоговения. — Ты понимаешь, что это значит?

Королевская семья была свергнута. Варвары, жестокие и безжалостные, правили теперь страной. Имя свергнутого короля было проклято, а его сторонники преследовались. Но здесь, в их доме, дышал законный наследник.

Генри посмотрел на жену с таким обожанием, что ей стало страшно. — Мы растим короля, Элиза, — прошептал он. — Нашего короля.


Семейство Фиесто

В самой большой комнате, залитой утренним солнцем, стоял веселый гвалт. Мадам Тюль, заслышав девичьи голоса, которые звучали слишком громко для приличного дома, направилась к двери. С тревожным предчувствием она приоткрыла створку.

Сняв очки, она быстро протерла стекла о плотный шелк подола и снова водрузила их на переносицу, надеясь, что зрение её обманывает. Но нет. Взглянув ещё раз, она убедилась в худшем: это был не погром, это был бунт.

— Что здесь происходит?! – не выдержав, рявкнула мадам Тюль.

Не теряя ни секунды, она вошла в комнату. Её грузная фигура в строгом сером платье казалась айсбергом в этом море шелка и кружев. Она тяжело ступила на ковер, и её шаги заставили девушек вздрогнуть. Встав посреди огромного зала, она окинула его орлиным взглядом.

Повсюду царил хаос: атласные ленты, обрезки кружев, увядшие цветы и даже остатки миндальных пирожных были разбросаны по паркету. На кушетках громоздились вороха старых платьев, напоминая пестрые палатки на ярмарке. — Я повторяю свой вопрос, — её голос стал опасно тихим.

— Мадам, мы выбираем платье к сегодняшнему балу, – ответила средняя сестра, Роза. Она выступила вперед, дерзко вскинув подбородок и глядя на гувернантку исподлобья. Такого открытого своеволия мадам Тюль не ожидала. От смеси злости и беспомощности её полное лицо пошло красными пятнами.

Младшая, Эмили, толкнула Розу локтем в бок, пытаясь подавить смешок. Сёстры переглянулись и громко, совершенно не по-аристократически захихикали, прикрывая рты ладонями. Мадам Тюль вспыхнула, как сухой порох.

Когда её самообладание с трудом вернулось, она заговорила, чеканя слова: — Выбор платья к балу? – переспросила она, и в её голосе зазвенел металл. – И вы решили устроить этот... этот рынок старьевщика здесь? Насколько я помню, ваши бальные платья висят в ваших комнатах. Аккуратно развешанные!

— Ах, эти платья, — капризно протянула Эмили, обмахиваясь веером так быстро, что её грудь нервно вздрагивала. — Их уже не носят в этом сезоне. — Верно, — подхватила Роза, копируя интонацию сестры. — Сейчас носят с открытыми плечами, а у нас всё наглухо закрыто, как у старых дев. — У вас прекрасные платья, — уже мягче, почти умоляюще, ответила мадам. Она смущенно одернула свой воротник. — Мы с вашим отцом выбирали их...

Она не понимала этих двух очаровательных, но совершенно невыносимых созданий. Ей, женщине старой закалки, было глубоко безразлично, что нынче носят в Париже. Свои наряды она не меняла годами. Единственное, что её искренне печалило — это то, что её подопечные высмеивали всё, кроме старшей сестры. Люси, к её тихому облегчению, в этом безумии не участвовала.

Мадам Тюль тяжело вздохнула, чувствуя, как начинает болеть голова. Битва проиграна. Она уже собиралась развернуться и выйти, хлопнув дверью, чтобы сохранить остатки достоинства, как её остановил обиженный, плаксивый голос Эмили:


— Почему тогда у Люси платье с открытыми плечами? Оно намного красивее, чем у нас! — взвизгнула Эмили. — Люси восемнадцать, а вам обеим всего пятнадцать, — отрезала мадам Тюль, чувствуя, как терпение иссякает. — И потом, так решил ваш отец. — О-о, небеса! — пробормотала она себе под нос, возводя глаза к потолку. — За какие грехи ты посылаешь мне этих вертихвосток на мою несчастную голову? Сейчас же всё уберите, иначе я позову сюда мистера Фиесто. Думаю, он вас быстро убедит, — добавила она с победной, хищной ноткой в голосе.

Услышав имя отца, девушки мгновенно сникли. Их дерзость испарилась, сменившись испуганным писком. Они тут же бросились собирать разбросанные ленты и стали умолять мадам не жаловаться. — Мы всё уберем! Мы спустимся к завтраку вовремя! Честное слово! Мадам Тюль, почувствовав, что одержала победу, позволила себе усталую улыбку и, махнув рукой, оставила их одних.

«Как же трудно с этими девчонками», — подумала она, снова поднимая глаза к лепнине на потолке и беззвучно шевеля губами. Она бормотала молитву, хотя, скорее, это было что-то гораздо менее благочестивое. Закончив свой монолог, женщина тяжело повернулась и пошла по коридору, чтобы заглянуть к Люси.

Хотя у старшей сестры тоже был непростой, своенравный характер, мадам Тюль любила её больше остальных. Люси была не просто красивой — она была изящной. В ней чувствовалась та острота ума и ловкость, которых так не хватало её пустоголовым сестрам. Девятнадцать лет, а она уже с легкостью ведет светскую беседу, заставляя всё высшее общество замирать и слушать. Природа одарила её не только красноречием, но и внешностью, от которой захватывало дух. И мадам Тюль, глядя на неё, чувствовала не только гордость, но и глубокую, саднящую грусть.

«В этом году она должна выйти замуж», — мысль обожгла сердце. На глазах гувернантки выступили слезы. Они не были выражением радости — это были слезы ностальгии. Мадам Тюль пришла в этот дом, когда эти девочки были ещё неуклюжими, пахнущими молоком детьми. А теперь они, подобно птицам, вот-вот покинут гнездо, и дом опустеет.

Слегка помедлив у двери, она спустилась вниз по лестнице, стараясь, чтобы ступени не скрипели. Нужно было проверить, как Кэтти справляется на кухне. В обычные дни в доме было немного прислуги, но, когда хозяин устраивал праздник, он привозил людей из соседней деревни. Те, в свою очередь, с удовольствием шли сюда — хозяин был добр и щедр.



Тем временем Люси давно проснулась, но всё ещё сидела в своей длинной ночной рубашке, не желая впускать в комнату новый день. Как только она открыла глаза, первым делом вскочила с постели — привычка рано вставать въелась в кровь.

Когда она выпрямилась, потягиваясь, с прикроватного столика с глухим стуком упала книга, забытая там с ночи. Собачка Бигги, дремавшая в кресле, вздрогнула и звонко затявкала. — Тише, Бигги, — тихо приказала Люси, машинально протягивая руку, чтобы погладить её.

Песик тут же послушно сел, склонив голову набок и глядя на хозяйку с обожанием. Но это продолжалось недолго — собаки не могут долго сидеть в статике. Бигги снова спрыгнула на пол и с радостным лаем начала носиться по комнате, путаясь под ногами.

Люси вздохнула и села за свой письменный стол, придвигая к себе чернильницу. Она обмакнула перо и начала записывать свои мысли, пытаясь привести в порядок хаос, царивший в голове после вчерашнего.

В этот самый момент дверь скрипнула. В комнату заглянула мадам Тюль.

Люси раздраженно поморщилась, не отрывая пера от бумаги. «Вечно она сует свой нос в чужие дела, — подумала девушка. — Неужели нельзя просто оставить меня в покое?»

Она не знала, что это вторжение — последнее спокойное мгновение перед бурей.

Запись в дневнике

Сегодня я проснулась в прекрасном расположении духа. Мне ничего не снилось этой ночью — первая за долгое время ночь без снов. Даже немного жаль! Ах, совсем забыла: сегодня день бала. Это, конечно, не первый мой бал, но сегодняшний — особенный. Папа сказал, что подыскал мне жениха. Надеюсь, он умный и хотя бы чуточку симпатичный. Хотя нет, почему я должна соглашаться на меньшее? Пусть он будет умен, богат и красив. Иначе я просто откажусь.

Мои сестрички совсем обезумели: они кричали вчера весь вечер и полночи, споря из-за лент. Роза сказала Эмили, что у меня платье лучше. Хорошо, что их не слышал отец, а то бы им досталось на орехи. Жаль только, мама не дожила до этого дня. Думаю, она бы смогла их присмирить одним лишь взглядом. Пожалуй, мне пора спускаться на завтрак, иначе отец будет недоволен моей медлительностью. Он терпеть не может, когда опаздывают к столу.



Люси отложила перо, закрыла дневник и подошла к зеркалу. Она расчесала свои густые каштановые волосы и собрала их в высокую, сложную прическу, которую мадам Тюль называла «бабочка».

Вместе с Бигги, который крутился у ног, виляя хвостом так сильно, что казалось, сейчас взлетит, она вышла из комнаты. Собачка знала, что сейчас её покормят, и приплясывала от восторга.

За круглым столом на первом этаже уже собралось всё семейство. В центре, во главе стола, сидел мистер Фиесто. Его лицо было хмурым, он задумчиво крошил круассан, не притрагиваясь к еде.

Справа от него расположился Франц. Молодому человеку недавно стукнуло восемнадцать, и он выглядел именно так, как и должен выглядеть наследник миллионов, который этих миллионов в глаза не видел: немного растерянным, но сытым. Всеми его делами занимался дядя, и Франца это вполне устраивало. Управление капиталом его не интересовало, зато он живо интересовался лошадьми и фехтованием. Высокий, стройный, с правильными чертами лица и белоснежными волосами, он казался ангелом, случайно забредшим на ферму. Для всех соседей он был лишь дальним родственником-сиротой, но Люси знала правду о его королевской крови.

Слева от отца, отчаянно пытаясь сидеть прямо, ерзали Роза и Эмили. Они украдкой кидали друг в друга скатанными в шарики кусочками хлеба, но замолкали, стоило отцу поднять глаза.