Город и пустоши
Вечером пошел дождь. Унылый и медленный он моросил, пропитывая одежду и снаряжение. Земля стала податливой и вязкой, болотистой. Каждый шаг через промокший поломанный лес давался с трудом. На ночь решили остановиться как можно дальше от древней дороги. Среди высокой груды замшелых камней, когда-то бывших частью поселения, нашлось закрытое от дождя место, где разведчики смогли развести костер. Черная сырая ночь наполнилась шорохами и криками. Бес спал плохо. Промокшая одежда не хотела сохнуть, огонь поддерживать было трудно, потому что все вокруг пропиталось влагой.
Когда Бес все-таки уснул, он снова оказался в своем старом шатре у очага. Это было облегчение. Тепло и безопасно. Алия сидела совсем близко, и он хотел коснуться ее рукой, провести по снежно белым волосам, золотившимся в свете очага. Алия отстранилась.
— Ты уже близко, брат, поспеши. Я жду тебя.
— Ты думаешь, мы сумеем дойти?
— Я знаю это. Ты дойдешь.
— А мои люди?
— Все люди умирают, Ветерок. Эта земля наполнена мертвыми.
Алия улыбнулась ему. Ее улыбка была такой же, как в детстве. И вдруг Бес вспомнил мать. Он совсем позабыл ее лицо, ее руки. Это было слишком давно. Но вот сейчас он увидел, что улыбка Алии — это улыбка матери. И ему стало так горячо внутри, что он снова потянулся к сестре. Разделить с ней свое тепло и свою радость.
— Уже скоро, — Алия встала, набросила капюшон и беззвучно вышла из шатра. Бес не смог прикоснуться к ее белоснежным волосам. Пока не смог.
Бес проснулся. Ночь по-прежнему полнилась движением вокруг их лагеря, дождь не прекращал шуршать. Беса удивило, что его одежда, в отличие от одежды его спутников, была сухой, и сам он чувствовал себя отдохнувшим. Он, не вставая, оглядел своих товарищей. Лысый спал, завернувшись в широкий плащ с головой, совсем близко от Беса. Моль, спал сидя, ближе к огню. Если бы его одежда не была такой мокрой, она бы уже горела. Безухий следил за огнем, отбирал и подбрасывал в огонь самые сухие ветки, которые смог найти. Хорек, такой же крупный и сильный, как Бес, во сне мерз и пытался подвинуться ближе к огню. От его грязной безрукавки шел пар. Между ним и огнем лежал ствол мокрого дерева, и перебраться через него во сне Хорек не мог.
Бес почувствовал движение совсем рядом. Не увидел, не услышал, а именно почувствовал. Он не двинулся с места, только представил себе как можно отчетливее, где лежит его широкий тяжелый нож. Движение у его ног не прекращалось и, наконец, Бес рассмотрел, что это. Казалось, что ствол старого покрытого мхом дерева поблескивает в свете костра, но это было не дерево. Дерево не может затягиваться вокруг ног спящего человека. Хорек не почувствовал, как его ноги оказались в двойной петле. И Безухий, занятый гаснущим костром, тоже не видел этого. Бес встречал змей в пустошах. Но никогда не видел таких огромных. Тело змеи было толщиной с бедро взрослого мужчины. Бес ждал, когда покажется голова, он боялся, что нож будет слишком слабым оружием. Бес ждал и был как взведенная пружина, но все равно пропустил момент, когда змея сжала свои кольца и дернула в лес спящего Хорька. Очень быстро. Невероятно быстро. Безухий только начал поворачиваться на внезапный шум, а Бес уже упал, наваливаясь всей своей тяжестью прямо на Хорька, прижимая его к земле и изо всех сил вбивая нож в середину змеиного тела.
Раздалось пронзительное шипение, гигантская змея дернулась. И вдруг оказалось, что она везде. Лысого отбросило прямо в огонь, он закричал и покатился по углям, Безухий взлетел вверх. Он сидел на стволе дерева, тоже оказавшимся телом змеи. Хорек, стянутый двумя кольцами уже не спал, но ничего не мог сделать. Его тащило в лес с невероятной силой, и даже тяжесть Беса не могла остановить этого движения. Моль, озираясь, натянул тетиву арбалета, но стрелять было некуда. Безухий схватил топор и бросился прямо через костер на помощь Бесу. Но все было зря. Змея стряхнула Беса, дернула в темноту Хорька, и он, захлебываясь криком. Раздался хруст, и Хорек замолчал. Лысый с горящей веткой подбежал к месту, где пропало тело Хорька, но в черной густой тьме мокрого леса уже не было никакого движения. По-прежнему кричали ночные птицы, все также уныло шелестел дождь. Бес взглянул на нож в своей руке. Он был весь в густой слизи. В свете костра казалось, что это слизь черная. Утром Бес увидел, что она засохла бурыми, грязно-коричневыми пятнами. На рассвете они осмотрели все вокруг, но никаких следов змеи или Хорька не обнаружили. Нужно было идти дальше. Под дождем пробираться по лесу стало совершенно невозможно, и Бес решился выйти на дорогу. Они шли сквозь пронизывающий мелкий дождь. Усталые и промокшие. Но хуже всего было ощущение собственного бессилия.
Моль шел впереди и о чем-то злобно говорил. Тихо, сам с собой. Распределенная нагрузка между оставшимися путниками его почти миновала, Бес распорядился, чтобы руки у него всегода были свободны. Моль — лучший стрелок и снайпер среди диких. И на этот раз он успел среагировать. Лес подошел совсем близко к дороге, а сама дорога почти исчезла под мхом и завалами. Когда из леса наперерез отряду бросилась волчья стая, Моль срезал первого волка из арбалета, а во второго метнул топор. Оба волка кувыркнулись под ноги стае, сбивая скорость атаки. Это спасло отряд. Лысый и Бес успели сбросить рюкзаки, а Безухий опустил свой громадный тесак, раскроив голову первому прыгнувшему на него зверю. Два волка с разных сторон бросились на Лысого и сбили его с ног. Бес трижды выстрелил из револьвера и убил того, кто прыгнул на него. Еще две пули достались одному из волков, рвавших Лысого. Лысый смог встать, поднимая за горло второго зверя, и распорол ему брюхо ножом.
Волки закружили вокруг четверки, Моль выстрелил из арбалета трижды. И еще три волка покатились по земле. После этого стая отступила в лес. Последний болт Моли догнал еще одного волка уже между деревьев. Волки были крупными, гораздо крупнее тех, что встречались в пустошах.
Моль, перезарядил арбалет быстрым, плавным движением. Короткие арбалетные болты он держал в двух самодельных колчанах, зафиксированных на бедрах. Для скорости. Он был зол:
— Долго нам еще здесь бродить, вождь? Может, пора домой, а?
Он смотрел на Беса исподлобья, положив арбалет на сгиб локтя. Арбалет был направлен в сторону Беса. Почти. Этого «почти» хватило, чтобы Бес все понял.
— Мы идем, пока я не скажу, что пришли, — спокойно ответил Бес, глядя в глаза Моли и вспоминая, возведен курок револьвера или нет
— А я говорю, что хватит. Не выберемся потом. В общем, я возвращаюсь. Ты как, Безухий? Со мной?
Безухий помолчал, бросив виноватый взгляд на Беса.
И тут неожиданно опустился на землю Лысый. До этого он стоял, немного пошатываясь, и Бес думал, что он просто устал. Но Лысый упал, прижав обе руки к животу и глухо застонал, видимо, волки его все же достали...
— Стой, Бес, не двигайся. — Моль наставил на Беса арбалет, — Если Лысый готов, я уйду и один. Сейчас. Нечего мне здесь делать, а сдохнуть я всегда успею, — Моль сплюнул и глянул на Безухого. Тот хмуро кивнул, — Короче, Бес, иди по своим делам, а мы возвращаемся.
Бес и Моль смотрели в глаза друг другу. И Бес видел, что Моль уже все решил. Он не оставит Беса за спиной. Бес напрягся в ожидании болта. В грудь? В живот?
Моль понял движение Беса и усмехнулся:
— А ты думал? Уйду, а потом буду оглядываться всю жизнь?
Моль нажал на спуск. Однако мгновением раньше справа грохнул револьвер. Болт чиркнул по щеке Беса, оставив кровавую полосу. Моль уронил арбалет. Бес сделал шаг к оторопевшему Безухому и вогнал нож ему в основание шеи.
Лысый лежал на земле и улыбался. Ствол его револьвера дымился.
Моль еще пытался подняться, когда Бес подошел к нему. Моль прижал обе ладони к груди. Сквозь грязные пальцы сочилась ярко-красная кровь. Бес отодвинул арбалет от Моли, опустился на колени, навис своим грузным телом над стрелком. А потом медленно всунул ему между зубов клинок ножа и резко провернул. Вынул отрезанный язык из кровавого рта, и полоснул лезвием по глазам. Моль завыл. Бес снял с него пояс с метательными ножам, колчаны с арбалетными стрелами. Моль выл, держась за рану на груди и прижимая ноги к животу.
Бес поднялся, закинул на плечо арбалет Моли:
— Побудь здесь, Моль. Сейчас подойдут твои друзья. Они немного сердятся на тебя, но, думаю, вы договоритесь… — Бес глянул, в сторону леса. Поредевшая стая волков стояла на краю леса. Волки ждали. — Не печалься, Моль, они тебя хорошо видят. Они тебя сейчас будут есть. А мы пойдем дальше.
Бес подошел к Лысому, протянул ему руку и помог подняться. Вдвоем они распределили припасы из рюкзаков между собой, и тронулись в путь. Моль бессвязно мычал за их спиной. А потом хрипло кричал. Жалко и мучительно долго.
Бес сжал плечо Лысого. Это была благодарность. Лысый, прихрамывая, шел рядом, на полшага позади. Как всегда.
Глава 8. О тех, до кого никому нет дела
Ночью приличному человеку нечего делать на улице. Человека, который бродит после заката по Городу, ждут на темных улицах лишь неприятности. Во-первых, он точно встретит всех, кто никогда себя к числу приличных людей не относил. Во-вторых, он рискует встретить патруль Корпуса, который не любит ночных бродяг. Что лучше, а точнее, что хуже, неизвестно.
Кэп умудрился не просто оказаться на улице ночью. Он был при этом изрядно пьян. Настолько пьян, что потерял один из костылей. Где и как? Он не помнил. Может ли вообще калека потерять костыль?
Оба этих обстоятельства полностью его обездвижили. Кажется, последнее, что он успел сделать, перед тем как окончательно вырубиться – намочил штаны. Да, именно так. Самым позорным образом. Впрочем, Кэп не считал это позором. Все относительно. Сейчас он спал, втиснувшись в узкую темную нишу между домами. Здесь его и обнаружил патруль Корпуса. Их было четверо. Все молоды и совсем недавно окончили училище. Опытные солдаты в патрули ходят редко.
Старшим был капрал Скотт. Вся четверка была одного года выпуска, но Скотт чем-то больше понравился лейтенанту Майерсу и получил нашивки капрала. Возможно, вопрос решил отец капрала Скотта, известный торговец и владелец самой большой мясной лавки в центре города, где покупали мясо аристократы и офицеры. Патруль шел по мостовой, гулко топая подкованными ботинками, и обсуждая театральные новости. В частности, патрульных интересовало, встречается ли прима «Театра у ратуши» с лейтенантом Верге, штабным офицером и адъютантом полковника Бора. «Крошка Элина», как позволяли себе называть актрису патрульные, должна быть хороша в постели, Так считал капрал Скотт. Рядовой Рульке возражал, что «в постели подобные девицы холодны и неподвижны, как селедки». Аргументы обоих патрульных были совершенно неоспоримы. Оба ссылались на собственный опыт и знание женщин. Рядовой Рульке к тому же успел поработать в рыбной лавке и, стало быть, знал толк в селедке. В опыте своих молодых товарищей сомневались скептики Зоммерфельд и Бенсон. Рядового Рульке возмущало не то, что его точку зрения оспаривают его друзья, а то, что они сомневаются в его «обширных связях в театральной среде». А капрал Скотт считал, что нашивки младшего офицера на плече делают его утверждения на порядок весомее. И был, в целом, прав.
Занятный спор и прелести крошки Элины настолько отвлекли от службы капрала Скотта, что он споткнулся о последний оставшийся у спящего Кэпа костыль и под насмешливые возгласы товарищей растянулся на мостовой.
— Что за мерзость здесь валяется? — капрал Скотт чувствовал, что ладонью попал в какую-то зловонную лужу, отчего разозлился еще больше.
— Какой-то бродяга. Пьяный и вонючий, — сморщился рядовой Бенсон.
— Сволочь, — капрал Скотт поднялся и пнул пьяного заросшего бородой бродягу прямо в лицо, — А ну вставай, и проваливай в свою дыру.
— Выбросим его за ворота? — предложил Рульке
— Кто же его понесет, ты что-ли? — Скотт еще раз пнул пьяного бродягу и попытался вытереть руку о шершавую стену.
Самый молчаливый из четверки, рядовой Зоммерфельд заметил:
— Лейтенант сегодня на разводе просил докладывать о появлении бездомных бродяг ему лично.
— Зачем ему?
— Кто его знает? Вы разве не слышали? — Зоммерфельда удивленно смотрел на капрала. Скотт пожал плечами, но согласился, что доложить стоит. Это проще, чем тащить грязного нищего до ворот.
Через час по указанному адресу приехала паровая коляска с гербом доктора Герхарда, и пьяный до бессознательного состояния бездомный исчез за ее дверями.
В эту ночь и в последующие две ночи с улиц Города пропали еще несколько человек. Разумеется, эти отбросы никого не беспокоили, искать их тоже было некому.
-
Кэп проснулся в клетке. Было тепло и сухо. Последнее время Кэп перестал удивляться тому, где он посыпался. Способность удивляться зависит не от того, что ты видишь. А от того, как ты смотришь. А еще, как выяснил Кэп, она напрямую зависит от подвижности твоих нижних конечностей. Вместе с ногами Кэп потерял всю свою жизнь. Физически ноги были на месте. По крайней мере, он их видел. Но не чувствовал совершенно. Ножевые раны, как и предполагал доктор Маркес, зажили быстро. Но подвижность и чувствительность к ногам не вернулись. Доктор Маркес с сожалением выдал Кэпу два костыля и сообщил, что после недельной реабилитации госпиталь придется покинуть. И не только госпиталь. Накануне выписки к Кэпу пришел лейтенант Верге, адъютант полковника Бора. Лейтенанта сопровождал рядовой, который поставил рядом с кроватью Кэпа вещмешок и вышел. Лейтенант Верге уведомил Кэпа, что в результате расследования обстоятельств гибели рядового Пабло Эпштейна, командованием Корпуса принято решение уволить со службы капрала Джеронимо без предъявления ему обвинений в пренебрежении своими обязанностями, повлекшими гибель его подчиненного.
— Значит, я больше не нужен Корпусу, сэр? Я теперь не солдат?
— Нет, мистер Джеронимо.
— И это мои вещи из казармы, сэр? — Кэп кивнул в сторону вещмешка.
— Думаю, да.
— Куда же мне идти, сэр?
Лейтенант Верге неплохо знал Кэпа. Они были примерно одного возраста. И не раз встречались. Кэп был хорошо известен в Корпусе. Удачливый в бою, прекрасный стрелок и разведчик, он кроме прочего, участвовал в турнире Корпуса. Кулачные бои на приз пятьдесят монет серебром давно стали частью городской жизни. Кэп Джеронимо имел все шансы стать чемпионом нового сезона. Теперь, впрочем, это уже не важно.
Лейтенант Верге не участвовал в экспедициях за стеной, был никудышным стрелком и фехтовальщиком. Он занимался только административной, штабной работой. По сути, он был чиновником в форме Корпуса, неплохим человеком, по случайности надевшим военную форму. Склад, снабжение, обязанности секретаря полковника, отчеты в ратуше и прочие далекие от реальной военной службы обязанности. Лейтенант любил театр, хорошо играл на фортепиано и даже писал стихи. Лейтенант отлично знал, что вся вина Кэпа заключалась в том, что он не погиб вместе с рядовым Эпштейном. Отец Пабло Эпштейна, городской казначей, чуть не сошел с ума, потеряв единственного сына. Он требовал расстрелять капрала, за то, что тот не смог защитить его сына. Абсурдность обвинений, к сожалению, компенсировалась высоким положением Эпштейна старшего. И Корпус решил пожертвовать пешкой, чтобы выровнять позиции на доске. Пешкой стал Кэп Джеронимо.
— Вы совершенно свободны от обвинений, мистер Джеронимо, и не ограничены в передвижении, — повторил лейтенант Верге. И вышел, очевидно, избегая дальнейшего бессмысленного разговора. Несправедливость решения трибунала не волновали его. Мысли лейтенанта были заняты сегодняшней премьерой Отелло в «Театре у ратуши». Мысли о встреча с Дездемоной после спектакля, наполняли его смутным волнением и предвкушением. Розы или хризантемы?..
Так капрал Кэп потерял все и стал мистером Джеронимо. Его никто и никогда не называл «мистером», понял внезапно Кэп. Мысль эта привела его в ужас. Он все смотрел и смотрел на свои бессильные неподвижные ноги. Он ненавидел свою слабость, ненавидел мертвого рядового Пабло, лейтенанта Верге с его замашками аристократа, никогда не вынимавшего сабли из ножен. Кэп думал об огромной, бесконечной пустоте, в которой оказался. Впервые в жизни ему не на что было опереться, некуда идти.
Доктор Маркес помог Кэпу снять комнату на окраине города и даже распорядился, чтобы паровая повозка госпиталя доставила Кэпа по новому адресу. Доктор Маркес оказался единственным человеком в Корпусе, который не перестал называть Кэпа капралом. Но всего этого было недостаточно. И Кэп поступил так же, как большинство мужчин в его положении. Он запил. И пил до тех пор, пока не закончились деньги. А деньги имеют обыкновение заканчиваться гораздо быстрее, чем мы предполагаем. Платить за комнату Кэпу стало нечем, и его выбросил на улицу. Всего полгода такой жизни стерли бывшего капрала до пустоты, дыры, куда провалился храбрый разведчик, отличный стрелок и чемпион по кулачным боям. Ничего не осталось. Только два нелепых костыля и грязный, заросший бородой бродяга, который просил подаяние и пил любую крепкую бурду, что мог достать в трущобах за стеной.
— Сынок, нужно двигаться, двигаться, противник быстрый, а ты еще быстрее…
— Почему они называют тебя зверем, папа?
— Потому что настоящий боец рвет зубами, если у него сломаны руки, понимаешь?
— Нет, папа, не очень.
— Ладно, ты не понимай. Слушай и вот здесь, — здоровяк, что шел с мальчиком по улице остановился и постучал мальчику по макушке, — Вот здесь, все запоминай. Так, Котэ?
— Так, папа.
Здоровяка одетого ярко и безвкусно звали Рик. Некоторые звали его Крысодав Рик и говорили, что он справился с крысой голыми руками. Чушь полная, разумеется. Крысодав Рик шел по улице с вихрастым худеньким мальчишкой, лет восьми. Мальчишка, едва успевал за отцом. Кэп помнил Рика по своей прошлой жизни и сжался, втиснулся в нишу у дверей трактира, куда его только что не пустили. Он не хотел, чтобы его узнавали. Где-то глубоко внутри бродяги еще жил капрал Джеронимо.
Крысодав Рик не прошел мимо. Он остановился и присмотрелся к бородатому калеке:
— Котэ, сынок, подойди поближе, посмотри — эта пьянь когда-то хвасталась, что побьет твоего папу. Видишь? Вот эта вонючая дрянь обещала набить твоему отцу морду на турнире. Хочешь врезать ему? Не бойся, вмажь!
Кэп закрылся костылями, но Рик резким движением вырвал у него один костыль и швырнул в сточную канаву.
— Давай, Котэ, покажи мне твой лучший удар справа!
— Папа, пойдем, пойдем лучше домой. Там Ли одна совсем, и нас ждет, — мальчик тянул отца за руку, не глядя на Кэпа, ему было неприятно и стыдно и совсем не хотелось трогать этого несчастного бездомного бродягу.
Кэп опустил голову, по его ботинку потекло. Он обмочился. Не от страха, просто от того, что слишком замерз и долго терпел.
Рик захохотал, отодвинул сына и легко ударил Кэпа в лицо тыльной стороной ладони. Это была скорее пощечина, чем удар, но Кэп не удержался на одном костыле и упал.
— Ладно, сынок, пойдем… Двигаться и бить, Запомни, Котэ… А, знаешь, малыш, я, пожалуй, загляну в бар, а ты беги к сестре, она, и впрямь, там совсем одна! Только маме ни слова. Понял? Все между нами!
Кэп не слышал окончания разговора. Он отключился. Унижение стало для него привычным делом, ему было плевать.
-
Кэп проснулся в клетке. Тепло, сухо и чисто, что удивительно. Матрац, на котором он лежал, был самым лучшим, что с ним случилось за последние пару месяцев. Однако его беспокоило, что клетка заперта снаружи, и выпивка тоже снаружи. Вдобавок костыль был всего один. Кэп отчаянно не хотел возвращаться к самому себе трезвому. Выпить. Чем крепче и хуже, тем лучше. Когда-нибудь, возможно, даже сегодня, он, смертельно пьяный захлебнется собственной рвотой, упадет в сточную канаву и разобьет свою бесполезную голову. Она, кстати, страшно болела, и была совсем не против разбиться прямо сейчас. Ужасно хотелось воды. И Кэп закричал, замычал что-то нечленораздельное, застучал кулаками по решетке. Но ничего не произошло. Тюремщики не пришли, и Кэп забился в угол, затащил туда свои ноги и подтянул ближе костыль. Хотя один костыль все равно не помогал ходить.
Через некоторое время Кэп понял, что за ним кто-то наблюдает. Это была огромная серая крыса. Крыса сидела через решетку, в соседней клетке и вместо задних лап в нее была встроена часть паровой кареты без верха. Крыса с презрением наблюдала за тем, как он беспомощно ползает по клетке, как воет и стучит своими кулаками по железу. Слабый глупый человек.
Глава 9. В которой слишком много крови
Анабель была ошеломлена. Она возвращалась к разговору с Герхардом несколько раз, а ведь никогда не воспринимала этого человека всерьез. Его аристократические манеры, элегантность, доходящая до абсурда, и пристальный взгляд, который она часто ловила на себе раздражали. И еще его сюртуки. Такие приталенные и дьявольски модные… А еще привычка носить шпагу, словно он не ученый, а записной дуэлянт. Словом, человек этот был полной противоположностью того, что Анабель считала заслуживающим внимания.
Да, он занимал лабораторию на третьем этаже Башни. Да, его паровые коляски в свое время подняли престиж лабораторий и научные исследования стали лучше финансироваться. Но нет, Анабель просто не могла называть Герхарда настоящим ученым, а его манерность только раздражала.
Его работы носили слишком практический, коммерческий характер. Паровые коляски и кареты становились надежнее и быстрее с каждым годом, но оптимизация — это не наука. Это фабрика. В общем, на свою фабрику доктор Герхард и переехал, наведываясь однако в Башню ежедневно.
Когда Герхард зашел к ней вчера вечером и спросил, где она собирается содержать волонтеров, Анабель даже не поняла, о чем он говорит. Оказалось, что у него есть «человеческий материал для экспериментов», он согласовал этот вопрос с Корпусом, канцелярией бургомистра и уже привез два первых экземпляра.
— Два экземпляра чего? — не поняла Анабель
— Двух волонтеров для ваших экспериментов, дорогая Анабель, — последовал любезный ответ.
— Людей? — Анабель не могла поверить.
— Да, Если вам больше нравится такая формулировка, — ответил Герхард с улыбкой.
— Да, но прямо сейчас я не готова…
— Могу я посмотреть? — и, не ожидая разрешения, Герхард направился в лабораторию. Прошел мимо ошеломленной Анабель в открытую дверь внутренней лаборатории, кивнул крысе, которая оскалилась на него из своей клетки и решительно нацелился на центральный стол.
Но тут Анабель опомнилась. Догнала его и перекрыла дорогу к столу.
— Что вы себе позволяете, доктор Герхард! Это не выставка, не нужно здесь прогуливаться, как будто вы с подружкой на набережной…
— Что на набережной, дорогая Анабель?
Анабель задумалась. Что они там, действительно, делают на набережной?
— Откуда мне знать? — возмутилась она, наконец.
Герхард хотел было продолжить обсуждение набережной и подружек, но остановил сам себя. Анабель выглядела рассерженной, как маленькая решительная собачка. «Так ведь и укусить может», — мелькнула мысль, но Герхард сдержал улыбку. Еще не время. Но скоро можно будет совершенно все. Да, совсем скоро эта собачонка лизнет его руку.
— Я бы не хотел вторгаться в вашу работу, мисс Анабель. Ни в коем случае. Только помочь. Кстати, кажется, клетка возле той чудесной крысы свободна. Может быть, используем ее?
— Как используем? — Или Анабель сегодня были особенно погружена в свои мысли, или Герхард слишком быстро говорил.
— Внесем сюда вашего первого подопытного. А завтра… или когда вам будет угодно, я здесь не смею ничего предлагать, вы им займетесь.
Анабель осталось только согласиться, и двое сомнительного вида мужчин в синей фабричной униформе внесли и бросили в клетку тело. С виду, полумертвый бродяга, который вряд ли доживет до утра. От него отвратительно несло помоями, мочой и еще бог весть чем. Но Анабель не обратила на это внимание.
— Он в моем полном распоряжении?
— Абсолютно, дорогая мисс Анабель, абсолютно. Делайте с ним, что хотите. Если эксперимент завершится неудачно, сообщите мне, и я займусь утилизацией.
После этого Герхард откланялся, еще более учтивый, чем обычно. И ушел, постукивая подкованными каблуками остроносых сапог. Анабель стояла и смотрела на бродягу. Предложение утилизировать этого человека в случае неудачи ошеломило ее.
-
Анабель спала плохо. Тревожно. Утром, как только за окном посветлело, она поспешила в лабораторию. Анабель жила одна. Квартира ее, большая и светлая, в очень приличном двухэтажном доме была для нее одной слишком велика. Она осталась Анабель от деда. Собственно, Анабель в отличии от доктора Герхарда была самой настоящей аристократкой. Из семьи отцов-основателей Города. К сожалению, Анабель была последней в своей семье. Родители ее погибли в исследовательской экспедиции, когда Анабель была совсем маленькой. Об экспедиции этой она толком ничего не знала, хотя в свое время перерыла в поисках информации весь семейный и городской архив. Дед об этом разговаривать отказывался наотрез, а профессор Шульц, делал вид, что ничего не слышал. Анабель выросла в лаборатории деда. Тогда он занимал весь верхний этаже Башни. Анабель с пяти лет проводила здесь все свое время. В школу она не ходила. Дед не доверил внучку «неучам из нового времени». Сам он тоже получил домашнее образование, которое передавалось в семье по наследству вместе со страстью к науке. Образование Анабель было крайне односторонним, хотя и очень глубоким. Дед не жаловал философию, историю и прочие науки, в инструментарии которых не было точных расчетов и однозначных результатов.