Лебединая песня. Любовь покоится в крови (сборник)
Мисс Торн, невозмутимо прошагав через все это великолепие, завела их в небольшую заднюю комнату, повернулась к Фену и произнесла хриплым шепотом:
– Ну и что у вас?
– Где мистер Шортхаус? – спросил в свою очередь Фен. – Он посмотрел на большую вазу, живописно расписанную «Похищением сабиянок», как будто ожидал, что композитор прячется за ней.
– Все дела маэстро веду я, – прошипела мисс Торн. – Поэтому можете все изложить мне. Я слушаю.
– Нет, так не пойдет, – Фен отрицательно покачал головой. – К сожалению, меня уполномочили говорить только с самим мистером Шортхаусом.
– Это невозможно.
– В таком случае я сегодня же возвращаюсь в Америку, – категорически заявил Фен.
– Но вам придется подождать пару часов.
– Да вы что, – возмутился Фен. – У меня еще намечена встреча с Рихардом Штраусом. Я ждать не могу.
Адам видел, что на мисс Торн решимость «американца» произвела должное впечатление. Ведь на самом деле эта дама была простодушной особой.
– Ну тогда, – произнесла она по-прежнему шепотом, – я попытаюсь его побеспокоить.
– Да, да, побеспокойте, пожалуйста, маэстро, – проговорил Фен, нахмурившись. – Не сомневаюсь, он будет сильно недоволен, если вы не позволите нам встретиться.
И тут мисс Торн окончательно сдалась. Последнее, что ей было нужно, – это недовольство маэстро.
– Ладно, я сейчас вернусь, – произнесла она, глубоко вздохнув, как будто собиралась войти в холодную воду.
Долго ждать не пришлось. Мисс Торн вернулась через минуту.
– Следуйте, пожалуйста, за мной. Маэстро вас примет.
Они снова прошли через холл, где, к сожалению, все дела так и не были закончены. Как хорошо было бы, подумал Адам, если б Меркурий улетел, фурии исчезли, барс, насытившись, успокоился, Лаокоон наконец одолел змей, а дракон оказался поверженным. Но нет, тут все оставалось как прежде.
Мисс Торн повела их вверх по лестнице, идя почти на цыпочках.
И вот они наконец оказались перед дверью в святая святых. Мисс Торн ее благоговейно открыла и заглянула внутрь.
– Да, прошу заходить, – раздался брюзгливый голос.
Через мгновение они предстали перед божеством, которое не высказало желания, чтобы мисс Торн присутствовала при разговоре.
– Можете идти, Беатрикс, – произнес композитор с некоторым раздражением.
– Но вы?..
– Да, да. Оставьте меня одного с джентльменами.
– Хорошо, маэстро. Но умоляю вас, не утомляйтесь.
– Я прекрасно себя чувствую.
– У меня и в мыслях не было, маэстро, что вы плохо себя чувствуете. Вам просто не следует без надобности утомляться.
– Прошу вас, Беатрикс, уходите.
– Хорошо, маэстро. Но если я вам понадоблюсь, пожалуйста, позовите.
– Сомневаюсь, что вы мне понадобитесь.
– Но если все-таки…
– Тогда я вас позову. А сейчас, пожалуйста, оставьте нас.
Тяжело вздохнув, мисс Торн удалилась.
Маэстро встал встретить гостей. Он был невысокий, полноватый, еще не старый. Крупная голова, очки в роговой оправе. Правда, выглядел он несколько изможденным.
– Рад встрече, – произнес маэстро с еле заметным выговором кокни. – Я понял так, что вы по поводу «Орестеи». Кто из вас поет?
– Вы что, меня забыли, Шортхаус? – спросил Адам.
– О, Лангли, конечно, я вас помню. Глупо было с моей стороны спрашивать такое. Так вы переходите в Метрополитен? Надо же, в последнее время мы теряем наших певцов одного за другим. Пожалуй, я сыграю вам арию Агамемнона из второго акта. Это даст вам представление об опере в целом.
– Позвольте представить. Это профессор Фен из Оксфорда.
– Рад познакомиться. Очень мудро поступили руководители Метрополитен-оперы, пригласив в качестве агента такого образованного человека.
– Нет-нет, профессор никакого отношения к Метрополитен-опере не имеет.
– Но как же, ведь Беатрикс сказала…
– Она не хотела сообщать вам о нашем приходе и пришлось схитрить, – признался Адам.
– Это меня не удивляет, – спокойно заявил маэстро. – Она редко кого ко мне допускает. – Он подошел к окну и увидел «Лили Кристин». – Какой славный маленький автомобиль. Хорошо бы иметь такой.
– Но разве вам кто-то мешает приобрести автомобиль?
– Конечно, Беатрикс. Она буквально помешана на защите меня от шума. Попавшие в наш дом люди ходят очень тихо, как будто здесь покойник. Вообще-то такое положение меня раздражает. – Он повернулся к гостям: – Пожалуйста, садитесь куда пожелаете.
Они осмотрелись. Гостиная у маэстро была обставлена скромно. Кроме рояля «Стейнвей», занимающего большую часть пространства, из мебели был только высокий дубовый стол, заваленный нотными листами, за которым маэстро работал стоя, и несколько стульев. Фен и Адам очистили для себя от нот по одному и сели. В вазе стояли увядшие оранжерейные цветы, на стене покосившаяся фотография Беатрикс Торн и маэстро, смущенно глядящих друг на друга.
Маэстро заходил по комнате туда-сюда.
– Я понятия не имею, что происходит в доме. Беатрикс меня от всего оградила. Ну нельзя же так, в конце концов. Кстати, у вас ко мне, наверное, какое-то дело?
– Да, – сказал Адам. – Мы приехали поговорить о вашем брате.
– Ах, Эдвин. – Маэстро всплеснул руками. – И как он там поживает, мой дорогой мальчик?
– Но вам должно быть известно, что он умер.
– Ах да, конечно. Сегодня утром пришла телеграмма. И когда похороны? Впрочем, я, наверное, не приеду.
– Есть подозрение, что его убили.
Маэстро нахмурился:
– Убили? Вчера? Надо же как совпало.
– Что значит «совпало»?
– Должен вам признаться, – маэстро наклонился, словно желая сообщить что-то по секрету, – ведь я сам замышлял убийство Эдвина.
– Вы это серьезно? – спросил потрясенный Адам.
– Ну, разумеется, нет, – ответил маэстро. – Взгляните на меня. Разве я похож на убийцу?
– Тогда в чем же дело? – вмешался Фен, закуривая сигарету.
– А в том, что Эдвин мог мне помочь в постановке «Орестеи». Во-первых, он был прекрасный певец, это общеизвестно. Просто замечательный. И, несомненно, украсил бы мою оперу. А во-вторых, и это главное, его деньги. Я на помощь Эдвина сильно рассчитывал. Но сам он, конечно, никогда бы денег на постановку «Орестеи» не предложил. Надо было встретиться, поговорить, попросить как следует. И как раз вчера вечером мы собирались встретиться у него в гримерной в театре. Я послал ему письмо, назначил время и место.
– А почему именно в театре, а не дома? – спросил Фен.
– Отношения у нас были непростые, так что на нейтральной территории разговаривать было бы легче. Но ничего не получилось. Ответа на письмо он не прислал.
– То есть вы с ним не увиделись?
– Нет. Но я все же приехал на случай, а вдруг он в своей гримерной появится. Мы выехали отсюда с Беатрикс в девять на большом несуразном, сильно грохочущем автомобиле, совсем не таком симпатичном и маленьком, как ваш. В Оксфорд прибыли в половине одиннадцатого. И тут, честно говоря, я пал духом и не решился идти в театр. Побоялся напороться на грубость. Мне как раз встретился приятель, и мы пошли в «Булаву и скипетр» выпить кофе. Где-то в полночь поехали назад.
– И вы все это время с мисс Торн не расставались?
– Наверное. – Маэстро задумался. – Впрочем, я не уверен. Может быть, кто-то из нас куда-нибудь отходил. Не помню. Но, если честно, – прошептал он, поглядывая на дверь, – я совсем не против хотя бы временно с ней, как вы удачно заметили, расстаться. Но это другая история.
– И кто он, этот ваш приятель? – спросил Фен, вздыхая.
– Уилкс, – ответил маэстро. – Очень симпатичный джентльмен. Вы же из Оксфорда, так что должны его знать.
– Да, – грустно проговорил Фен, – этот джентльмен мне знаком и даже больше, чем хотелось бы[9]. – Он посмотрел на маэстро: – Вы сказали, что в мечтах замышляли убийство брата. И как вам это представлялось?
– Я убивал его ножом, – произнес маэстро и сделал театральный жест. – Причем несколько раз проворачивал его в ране, чтобы потом не смогли определить размер лезвия. Подобный прием описан в одном или двух детективных романах. Я, знаете ли, любитель такого чтения.
Фен встал:
– Извините, но нам пора.
– Может быть, вы все же послушаете что-нибудь из «Орестеи»? – спросил маэстро.
Фен пожал плечами:
– К сожалению, нет времени.
– Но в Метрополитен все же должны иметь представление о моей опере.
– Вы забыли, Шортхаус, – вмешался Адам, – профессор Фен не имеет к Метрополитен-опере никакого отношения.
Маэстро грустно покачал головой:
– Очень жаль. Я, знаете ли, с годами становлюсь рассеянным.
Он открыл для них дверь.
– Всего вам доброго. И буду ждать предложений от американцев. Передайте, что мои условия очень мягкие.
Глава 11
Элизабет проводила взглядом автомобиль, на котором Фен и Адам выехали из главных ворот Сент-Кристофер, и, когда он скрылся из вида, почти пожалела, что не поехала с ними. Ведь Оксфорд во время каникул – скучнее места не найдешь. Если кое-где случайно встречались прогуливающиеся преподаватель или студент, то это лишь подчеркивало пустоту. Всюду были развешаны объявления, предупреждающие публику большими черными буквами о временном запрете входить в сад колледжа. В своих сторожках дремали швейцары, теперь их редко беспокоили. А если такое случалось, то они воспринимали это как неслыханную дерзость. В церквях, обычно заполненных во время служб прихожанами, теперь стало тихо. Священник перед немногочисленной паствой уныло произносил проповедь, а те украдкой позевывали.
Все это несколько угнетало, и Элизабет в растерянности стояла, не зная, куда направиться. Можно было вернуться в отель и провести день за чтением, посетить книжный магазин, посмотреть новинки или пойти в кино. Но ничто из этого ее не привлекало, и потому Элизабет неожиданно решила увидеть свою альма-матер, Колледж Сомервилл, и направилась туда по Вудсток-роуд.
Однако здесь ее постигло разочарование. Привратница сообщила, что все преподаватели в отпусках. Наверное, разъехались по курортам, подумала Элизабет, – одни в Швейцарию, другие – во Францию.
Элизабет пошла прочь, теперь уже нисколько не жалея, что не удалось встретиться и поболтать со своими старыми приятельницами. Не очень-то и хотелось. Она зашла по пути в телефонную будку позвонить нескольким знакомым, говорила, пока не кончились монеты, а потом двинулась в сторону университетской библиотеки. Захотелось взглянуть на новую книгу по отпечаткам пальцев автора из Германии. И после этого, что было уже неизбежно, пошла в кино.
Посмотрела два фильма. Один документальный, дико скучный, что-то о тех, кто «живет на земле», выращивает пшеницу, овощи и так далее. Второй художественный, про шпионов времен войны. Очень невнятный. Почти до самого конца она не могла разобраться, кто на какой стороне.
Кинотеатр Элизабет покинула в состоянии черной тоски. Задержалась, чтобы посоветовать пожилому джентльмену, собравшемуся купить билет, не тратить время и деньги.
Затем последовали долгие и нудные поиски виргинских сигарет. Наконец, получив заветную пачку, Элизабет, усталая, замерзшая и раздосадованная, в половине пятого вернулась в отель. В баре за накрытыми белыми скатертями столами сидели люди, в небольшом количестве, и вкушали чай. Среди них она заметила Джоан Дэвис и Карла Вольцогена.
Увидев Элизабет, они пригласили ее попить с ними чаю. Она отказалась. Сказала, что очень устала и хочет пойти полежать.
Карл Вольцоген встал.
– Пожалуйста, миссис Лангли, посидите с нами. – Он повернулся к Джоан: – Я как-то сказал ее будущему мужу, что она была бы великолепным Октавианом для вашей маршальши.
Элизабет хотя и повеселела, но все же не была склонна оставаться.
– В другой раз обязательно. А сейчас мне надо переодеться, а кроме того, тут придется долго ждать, пока обслужат.
Карл грустно кивнул:
– Ganz wahr[10]. Но я потороплю официанта. Скажу, что вы приятельница человека, который встречался в Байройте с самим Вагнером, и он все сделает быстро. Вот увидите.
– Сомневаюсь, что официант знает, кто такой Вагнер, – заметила Джоан.
– Не знает, кто такой Вагнер? – ошеломленно воскликнул Карл. – Это невероятно… – Он замолк, чтобы переварить такое жуткое откровение. – Эх, вы, англичане! Недаром ваш поэт Арнолд[11] назвал вас обывателями. А чего стоит номер, где я остановился.
– Карлу не нравится его номер, – пояснила Джоан.
– Ach, ja[12], – мрачно подтвердил Карл. – Там всюду кружева и эти… как вы их называете? Такие зеленые цветы в больших глазированных горшках.
– Фикусы?
– Ja, gewiss[13]. Но ничего не поделаешь, приходиться мириться.
– Ну как, продвинулось ли расследование смерти Шортхауса? – спросила Элизабет.
– А что может еще продвинуться? – удивился Карл. – Он мертв. И это большая для всех нас Божья милость. Будем надеяться, что убийца останется неизвестным.
– Ну, вы зря так, полиция старается, – промолвила Джоан. – Впрочем, Элизабет, скорее от вас мы должны узнать о ходе расследования. Вы же общаетесь с профессором Феном. Я слышала, что Эдвин покончил с собой.
Элизабет отрицательно покачала головой:
– В детективных анналах описаны случаи, когда самоубийцы так обставляли свой уход из жизни, чтобы он выглядел как убийство. Но в случае Эдвина Шортхауса такое маловероятно.
– А у вас самой есть какие-то версии? – спросила Джоан. – Как у эксперта.
– У меня не только версия, – неожиданно вырвалось у Элизабет. – Мне кажется, я знаю, кто это сделал.
Джоан приподняла брови:
– Знаете? И уже сказали об этом в полиции?
Элизабет отрицательно покачала головой:
– Для этого нужны доказательства, а у меня пока их нет.
– Может быть, поделитесь с нами?
– Наверное, не стоит. К тому же не исключено, что я ошибаюсь.
Джоан улыбнулась:
– Правильно, не стоит. Зачем посылать благодетеля на виселицу.
Элизабет понимающе кивнула:
– Конечно, убийство вряд ли можно считать благодеянием, но… А как с постановкой? – Она посторонилась пропустить спешащего официанта.
– Сегодня приезжает Джордж Грин, он будет петь Сакса. Голос у него не такой богатый, как у Эдвина, но зато он прекрасный актер. Премьеру если и отложат, то ненадолго. Джордж хорошо знает материал. Кстати, а где Адам?
– Поехал с профессором в Амершем поговорить с Чарльзом Шортхаусом.
– Если их пропустит эта ведьма Беатрикс. Желательно бы ему поскорее возвратиться, вечером репетиция.
– Вряд ли он догадается, что сегодня назначили репетицию, – сказала Элизабет.
– Но Джордж Грин уже приехал, и к тому же полиция разрешила работу в театре.
– Я пойду, – сказала Элизабет, осознав, что Карл Вольцоген все еще из вежливости стоит. – И большое спасибо за приглашение.
По дороге к лифту она нещадно себя ругала. Зачем ни с того ни с сего ляпнула, что знает, кто убийца. Правда, у нее было смутное подозрение насчет Бориса Стейплтона, но без всяких оснований. И вообще пока было не ясно, убил ли Эдвин себя сам, или кто-то ему помог. Захотелось похвастаться. Элизабет покраснела и прикусила губу. Почему-то вспомнился утренний разговор с метрдотелем. За завтраком с ними сидел какой-то словоохотливый мужчина и все время надоедал разговорами. Она попросила, чтобы метрдотель никого больше к ним за стол не сажал. Он пообещал, слушая ее с насмешливым почтением.
В лифт она вошла в настроении хуже некуда.
Двухкомнатный номер на третьем этаже, который они занимали, был с ванной. Элизабет вначале нашла горничную и заказала чай, затем вошла, сняла пальто, бросила сумку на туалетный столик и тяжело опустилась на диван. Посидела, немного успокоилась и решила, что лучший способ поднять настроение – это принять горячую ванну.
Элизабет зашла в ванную комнату, разделась, забыв проверить, плотно ли закрыта дверь. Ее достаточно было захлопнуть – дверь снаружи открывалась только ключом. А когда наклонилась открыть краны, зазвонил телефон.
Элизабет повернула голову, и в то же мгновение ее горло крепко сжали твердые сильные пальцы. Она не успела даже крикнуть, как провалилась в черноту.
Придя в себя на полу, Элизабет глянула на часы и поняла, что пролежала здесь минут десять.
В дверь постучали.
Она медленно поднялась на ноги, натянула халат и нетвердым шагом вышла.
– Кто там?
– Ваш чай, мадам.
– Открываю, входите.
Пожилая горничная внесла поднос, поставила на стол, выпрямилась.
– Извините, мадам… с вами все в порядке?
Элизабет попыталась улыбнуться:
– Все нормально. Спасибо. – Почувствовав головокружение, она села. – Вы, случайно, не видели, выходил ли из этого номера кто-нибудь в последние несколько минут?
– Да, мадам, – живо откликнулась горничная. – Когда я проходила по коридору, отсюда вышла высокая дама, блондинка, в темно-синем пальто. Я заметила еще вязаный джемпер. Мне показалось, что она торопилась.
– Я… все поняла. Спасибо.
– Вам нужна какая-то помощь, мадам? – спросила горничная с материнским участием. – У вас нездоровый вид.
– Нет-нет, со мной все в порядке. Спасибо. – Элизабет снова попыталась улыбнуться, на этот раз получилось. – Просто немного закружилась голова. Теперь уже прошло.
Когда горничная ушла, Элизабет первым делом посмотрелась в зеркало. На шее отчетливо виднелись красные следы пальцев, которыми ее душили. Почему злодей не довел дело до конца, пока было не ясно. Возможно, ему что-то помешало.
«Высокая дама, блондинка…»
Скорее всего это была Джоан Дэвис. И что же?
Да, вот на столе записка.
Вас не было, так что оставляю записку. Передайте Адаму, что репетицию назначили на пять, однако не думаю, что все придут вовремя.
Джоан.«Ну конечно, – подумала Элизабет, – я лежала на полу в ванной комнате, и Джоан решила, что меня нет».
Элизабет вернулась в ванную и наспех помылась. За окном шумели проезжающие машины, лилась вода из кранов, и она не слышала, как кто-то в гостиной прокрался к двери, затем негромко щелкнул замок.
Элизабет вылезла из ванны, вытерлась, прошла в спальню, оделась. Сдерживая дрожь в руках, привела в порядок волосы и тщательно подкрасила губы.
Затем села за стол, взяла чашку с чаем и поднесла ко рту.
Глава 12
На обратном пути Джервейс Фен остановил машину в Хай-Уикоме закрепить крыло автомобиля. Механик с помощником, как и положено в таких случаях, осматривали машину со всех сторон, охали, обменивались малопонятными фразами. Затем объявили о наличии у «Лили Кристин» еще нескольких поломок, требующих немедленной починки. Но Фен на провокацию не поддался, и в результате, пока пили чай, крыло закрепили, и они двинулись в путь.
– Но не надо думать, что Чарльз Шортхаус такой наивный, – произнес Адам, продолжая прерванный разговор. – Он совсем не дурак.
– Не дурак, – согласился Фен. – Но только в своей сфере деятельности. Я давно заметил, что композиторы в том, что не касается музыки, разбираются не лучше, чем любой простой смертный. Да и в музыке не всегда. Возьмем, например, Чайковского. Этот гений почему-то не находил ничего интересного в произведениях Брамса и того же Вагнера, признавал только Бизе. Нет, к намерению Чарльза убить брата следует отнестись серьезно. И не очень доверять рассказу о том, как он провел вчерашний вечер.
– Вы думаете, Чарльз соврал?
– Ну, не обязательно соврал. Вполне возможно, сказал правду. Ведь маэстро сознавал, что о его пребывании в Оксфорде как раз в то время, когда погиб брат, станет известно. И позаботился сообщить нам об этом заранее, тем самым отвести подозрение.
– Но если он хотел избежать подозрения, зачем надо было рассказывать о своем намерении убить брата?
– Возможно, это такой изощренный блеф, – ответил Фен. – А я допускаю, что он на самом деле замышлял убийство. Эти братья стоят друг друга. Чарльз Шортхаус готов безжалостно расправиться с любым, кто станет на пути продвижения его произведений. Он относится к психотипу так называемых мономаньяков. Это разновидность паранойи – навязчивая, чрезмерная увлеченность одной идеей или субъектом. Впрочем, и Вагнер был такой, хотя их даже сравнивать неприлично. Но конечно, важны не намерения, а сделал ли он это на самом деле.
– Надо найти приятеля, с которым Чарльз сидел в «Булаве и скипетре», – сказал Адам.
– Да, сразу начнем искать Уилкса, как только приедем. Вы ведь тоже остановились в этом отеле?
Адам кивнул, напрягаясь перед приближением к очередному перекрестку.
– Любопытно было услышать, что Чарльз Шортхаус не весь вечер провел со своей спутницей. А вдруг это она осуществила его замысел?
Адам пожал плечами:
– Вряд ли ей было под силу подвесить такую глыбу, как Эдвин Шортхаус.
– Это, конечно, верно, – согласился Фен, – но такой версией пока пренебрегать не следует. Я по-прежнему не представляю, как это было сделано. У меня были кое-какие предположения, но чем больше я размышляю об этом, тем менее они мне кажутся убедительными. В любом случае, теперь нам известна причина, почему Эдвин Шортхаус находился в своей гримерной так поздно вечером.
– Вы думаете, он ждал брата? – засомневался Адам. – А мне кажется, этому есть более простое объяснение.
– Какое?
– Дело в том, что года два назад, когда мы играли «Фальстафа» в Кембридже, квартирная хозяйка Эдвина категорически запретила ему держать в доме спиртное, и он хранил свои запасы в театре. Здесь могло быть то же самое.
– Мы это скоро выясним, – сказал Фен. – Где он остановился?
– В Холивелле. Номер я не помню, но дом узнаю, когда подъедем.
– Мне казалось, что такой человек мог себе позволить жить в отеле.
– Конечно, мог, – отозвался Адам, – если бы не его скупость.
– Какое же скопление смертных грехов вмещал в себя этот бедолага, – проговорил Фен, рассеянно поглядывая на дорогу и приводя этим Адама в смятение. – Я сегодня должен обязательно увидеться с Пикоком и поговорить с Джоан Дэвис о Стейплтоне и его девушке. Женская интуиция тут может быть очень полезна.
В пятнадцать минут шестого они пересекли мост и свернули на Холивелл. Предположение Адама насчет квартирной хозяйки оказалось верным. Крупная меланхоличная женщина, явно религиозная, в разговоре с ними, перевирая, цитировала Библию относительно того, где находится душа после смерти. Было ясно, что она весьма невысокого мнения о своем покойном постояльце и у нее нет сомнения, где будет пребывать его душа. Как только заговорили о спиртном, она тут же заявила, что в ее доме ему не место. Это подвигло Фена на бесплодный спор о первом чуде, совершенном Иисусом во время брачного пира в городе Кане, близ Назарета, когда Он претворил воду в вино. Но она осталась непреклонной. Это немного задержало их отъезд.
– Вы оказались правы, – заметил Фен, когда они двигались обратно по Брод-стрит. – Ну, слава богу, одной проблемой меньше.
– И как вы собираетесь найти этого Уилкса? – спросил Адам.
– Поищу в барах, – ответил Фен без тени сомнения.
– Вы с ним хорошо знакомы?
– Слишком хорошо. Мы с ним коллеги. Он пожилой, но очень шустрый. Дошел до того, что принялся воровать у меня виски.
Им повезло. Они нашли Уилкса сразу, он ждал открытия бара в «Булаве и скипетре».
Фен представил Адама и сразу перешел к делу:
– Вы действительно провели вчерашний вечер в обществе композитора Чарльза Шортхауса?
– А вам-то что, с кем я провожу время? – сразу огрызнулся Уилкс. – Нехорошо совать нос в чужие дела.
– Человека убили. Я веду расследование.
– Ах вот оно что.
– Ну и как насчет вчерашнего вечера? Вы встречались с Чарльзом Шортхаусом?
– Да, – ответил Уилкс. – Он был со своим дьяволом с юбке.
– Каким еще дьяволом? – притворно удивился Фен.
– Дьявола зовут Торн, – раздельно произнес Уилкс. – Это фамилия такая, Торн. И носит ее пигалица, похожая на гиену.
– Понятно.
– Приехали они где-то в половине одиннадцатого. Мы пили кофе. А в одиннадцать эти двое подхватились и куда-то сбежали.
– Что значит сбежали?
– А то и значит, – ответил Уилкс. – Сидели, сидели и вдруг засуетились, наверное, была причина. Так ведь просто не станешь срываться с места. Вернулись не раньше половины двенадцатого.
– Ушли и вернулись вместе?
На это Уилкс ответил снисходительным кивком.
– Они как-то объяснили свое отсутствие?
– Позвольте вспомнить. – Уилкс задумался, блуждая взглядом по вестибюлю. – Да. Шортхаус по секрету признался мне, что собирался убить своего брата.
Фен усмехнулся:
– Но вы, разумеется, восприняли это как шутку?
– Да нет, он, когда говорил, мне показалось, не смеялся.
– Ну, не обязательно смеяться. Шутить можно и с серьезным видом.
– Не знаю. Может, он и вправду это сделал.
– Он не он, но кто-то сделал определенно. – Фен встал. – Ладно, удачно вам сегодня напиться.