Я, твой дом грёз

– Пойдём, – сказал Архип, толкнув Дана, когда все дослушали пересказ сна лейтенанта.

Архип уже давно сражался бок о бок с Даном. Он знал о его детстве и понимал, откуда появились все проблемы приятеля. Человек, не оправдавший чужие надежды и ожидания, становится никем. Архип не мог представить, что можно так быстро отказаться, перестать участвовать в жизни ребёнка, который ещё не сделал ничего плохого или хорошего. В общении с другом Архип чувствовал себя так, как будто разговаривал со стариком, который доживал свой век, размышляя немного иначе, чем остальные люди. Но при этом тело Дана было молодым, ведь ему было всего двадцать пять лет.

Поднявшись на башню, парни сели на каменный пол и стали смотреть на пустое поле, где были видны только воронки от взрывов.

– За всё это время ты рассказал много о своей жизни, – произнёс Архип, устраиваясь поудобнее напротив Дана и глядя на поле. – Но есть что-то в твоей жизни… «страшное»? Назовём это так. То, что ты никому не говорил.

– Хочешь книгу обо мне написать? – улыбнувшись, спросил Дан.

– Возможно, я захочу написать о нашей войне и о том, как я познакомился со своим другом, – ответил Архип.

Дан мало с кем общался, но в нём было это желание, стремление. Могло показаться, что он сидел в стороне в одиночку лишь из-за своей закрытости, но всё как раз наоборот. Парень боялся, что его могут не принять, не понять, ведь такое уже было. И для него это было страшнее любой пули и снаряда. После всех попыток узнать друга лучше Архип сделал для себя такой вывод: «Дан много читал, часть его жизни состояла из книг…» Но это мнение изменилось после очередной истории Дана.

– Я никому не рассказывал об этом. Случилось так, что мы с женой хотя и в разное время, но всё же чувствовали это… – говорил Дан.

Что-то тёмное в моей душе

К тому времени я уже жил в Санкт-Петербурге, далеко от отца и матери. Я снимал комнату, где всегда было холодно и голодно и где была только темнота. С работой у меня не ладилось, так что не хватало денег даже на свечи, не говоря уже о масляной или керосиновой лампе. Я экономил, чтобы хоть как-то прожить в этом мрачном, одиноком помещении и не делить его ни с кем. В этом мире меня не особо принимали с моим неудобным для людей недугом, как, впрочем, не особо везло мне и с работой. В письмах родителям я описывал другую историю, в которой у меня всё хорошо, мне тепло, сыто и есть много работы.