Сегодня нам вновь предстоял визит к особистам. Утренняя немая сцена в комнате, когда товарищи смотрят на тебя потерянным взглядом – стала обыденным делом.
– Конец моей карьере, – вздыхал Гнётов, сидя на кровати и «пересчитывая» свои пальцы.
По моим наблюдениям, тяжелее всех пришлось именно зам. комэска. Григорий Максимович понимал, что ему уже не светит повышение и дальнейшее продвижение по карьерной лестнице.
– Григорий Максимович, давайте оптимистично смотреть на вещи, – начал рассуждать Марк, который не унывал даже в такой ситуации.
– Барсов, прекрати говорить умные слова. Они тебе не идут, – ворчал Мендель, выводя очередной рисунок в своей тетради.
– Паша, ты Рембрандт недоделанный! – воскликнул Марк. – Всё рисуешь и рисуешь. Лучше бы делом занялся.
– Каким? Личную жизнь я себе на пару десятков лет уже устроил, – сказал Мендель, намекая, что по приезде его ожидают сразу две женщины.
– Это да! – ехидно улыбнулся Марк, но завидев мой осуждающий взгляд, успокоился. – Серый, а ты чего такой спокойный? Всё порешал?
– А ты всё болтаешь и болтаешь. Посиди молча, – сказал я.
– Серый, а ты когда нам расскажешь подробности боя? – спросил Паша, поправляя покрывало на кровати.
Почти две недели меня мучают этим вопросом, но ответить я не могу. Краснов и его коллеги постоянно говорят мне, что о воздушном бое нужно молчать. Мол, не нужно знать остальным, как можно сбить на «весёлом» МиГ-29.
Через полчаса я стоял в штабе дивизии перед кабинетом особиста – Полякова. Это уже третий мой разговор на тему угона самолёта. И каждый раз мне приходится вспоминать последовательность своих действий в тот злополучный день.
Дверь открылась, и из кабинета вышел Гнётов. Красный и мокрый, руки трясутся, и взгляд затравленный. Будто его пытали, выбивая признательные показания.
– Твоя очередь, – сказал Григорий Максимович и прошёл мимо меня. – Конец моей карьере, – тихо проговорил он, удаляясь по коридору, наступая на скрипучий деревянный пол.
Войдя внутрь, я опять оказался перед Поляковым лицом к лицу. Он, слегка небритый, сосредоточенный и с кружкой чая в руке, поздоровался со мной и продолжил свои бумажные дела.
– Я закончил, – сказал он, отодвинул в сторону рабочую тетрадь и взял бланк. – Чистая формальность. Хочу, чтобы мы с тобой общались, а не юлили.
Очередная бумага о неразглашении информации подписанная мной. Даже крупные личности в КГБ не проходят мимо таких формальностей.
– Замечательно, – сказал он, забрал у меня подписанную бумагу и положил в свою папку. – Должен тебе сказать, твои показания помогли нам полностью восстановить всю картину событий.
– Только мои? Я там был не один.
– Раненый прапорщик Дубок и погибший сержант из техсостава МиГ-29 – не в счёт, – сказал Поляков, отхлебнув горячий чай.
Прекрасно сказали! «Конторе» всегда было не до погибших людей.
– Рад, что был полезен, – ответил я. – Только я одного понять не могу. Почему вы нас так долго гоняли по допросам? Ни в Союз нас не отправляли, ни на дежурство не допускали?
– Да хватит уже с вас дежурств. Подежурили, что до сих пор расхлёбываем. Ну а если серьёзно, то мы не нашли останки капитана Гаврюка. Зато был обнаружен парашют и вскрытый носимый аварийный запас. Шли поиски, но, увы. Безуспешно. Ты не переживай Родин. Рано или поздно мы его всё равно найдём.
– А почему я должен переживать?
– Ты – тот, кто его сбил. Мы думаем, что рано или поздно, он захочет с тобой поквитаться.
Значит жив…
– Я могу идти?
– Береги себя, Родин, – сказал Поляков и пожал мне руку. – До встречи.
Ох, и не хотелось бы!
Следующим местом, куда мне необходимо было попасть, был штаб полка на аэродроме. В коридоре, который вёл к кабинету командира, было много людей. Все шли к новому старшему авиационной группы в Шинданде с документами для подписи. Сегодня как раз улетает самолёт в Союз, а значит, будет много «передачек» документов для утверждения в штабе округа. Документооборот – вещь сложная и долгая.
– Вы куда без очереди? – возмутился старлей со стопкой красных папок.
– Меня ожидают, – спокойно ответил я.
– Это у вас раньше тут были такие порядки в Шинданде, – проворчал майор, размахивающий кипой листов, словно опахалом. – Теперь по-другому будет.
Интересные перцы! Судя по ширине рожь, красивой форме и остаткам печенья на усах, явно не воевать сюда приехали.
– Вам бы вытереться, товарищ майор, прежде чем к командиру заходить, – сказал я и постучался в дверь.
Заглянув внутрь, я увидел сидящего за столом полковника и стоящую рядом с ним Асю. Они вполне себе весело ворковали, смеясь над какой-то шуткой.
– Товарищ полковник, разрешите войти, старший лейтенант Родин? – спросил я, и командир жестом пригласил меня.
Уже ефрейтор Кисель оценивающе посмотрела на меня, а потом сравнила с новым командиром. Полковник был вполне себе статным мужиком. Высокого роста, черноволосый, плечистый и выглядел явно младше своих 38 лет. Плюс – не женат. Хорошая партия для брюнетки Аси с навыками массажистки.
– Вы идите. Чуть позже зайдёте, и мы обсудим ваши… документы, – сказал командир и Ася, покачивая бёдрами, пошла к выходу.
Полковник внимательно смотрел ей вслед, кивая при каждом шаге ефрейтора. Как только она закрыла дверь, он повернулся ко мне.
– Хороша? – спросил он.
– Не пробовал, товарищ полковник, – честно ответил я.
– Понятно. Родин, верно? Герой войны и орденоносец всего, чего только можно. Что там у тебя? – спросил полковник.
– Документы, выписки на убытие. Сегодня улетаем. И постановку бы надо провести на перелёт, – сказал я, выкладывая перед новым командиром базы документы.
– На перелёт постановку проведём. А ты уверен, что после всех событий здесь, для вас это будет не крайний вылет? – спросил он.
Изначально нас вообще не хотели подпускать к самолётам. Мол, потеряли доверие и всё такое.
Даже меня подозревали. Реакция особиста в Кандагаре была лишним тому подтверждением. Ему, кстати, позвонил в тот день наш Никитин и в таких «красках» обрисовал меня, что капитан Гуманов был готов сразу вывести такого негодяя, как я, за капонир и расстрелять. Только потом, по приезде Краснова и Сергея Ивановича, меня перевели в разряд свидетелей.
Сейчас оттаяло руководство в Кабуле и решило дать нам возможность улететь своим ходом. А может, просто кому-то надо перегнать отсюда в Осмон оставшиеся МиГ-21. Новый командир прибыл сюда со своими лётчиками на МиГ-23. Теперь в Афганистане только в Баграме осталось звено «весёлых».
– Думаю, в Союзе решат, что с нами делать, – сказал я.
– В этом ты прав. Не мне разбираться с вами, но если хочешь, выскажу своё мнение, – сказал полковник и расписался во всех документах.
– Это необязательно, – ответил я.
– Но я всё же скажу, – поднял он на меня глаза. – Вы теперь с чёрной меткой. Каждый из вас. Не знаю, что там действительно произошло и кто виноват, но доверия к вашей группе теперь никакого.
С этими словами он собрал все бумаги и протянул их мне.
В Ан-12 продолжали загружаться техники. Сумки, рюкзаки, чемоданы, ящики с запасным имуществом и принадлежностями – всё нужно забирать с собой.
На стоянке нас готовили к предстоящему вылету. Заглушки сняты, кабина открыта, стремянка приставлена. Я выполнял осмотр, а Дубок всё равно находился рядом.
– Елисеевич, ты на самолёт не опоздаешь? – спросил я, когда закончил с обходом самолёта.
– Как же я тебя оставлю? Конфету надо дать на дорожку, – сказал Дубок и достал из кармана две конфеты. – Крайние.
– Ты прям рассчитал, чтоб к концу командировки всё закончилось, – улыбнулся я и стал надевать шлем.
– Рано улетаем, – выдохнул Дубок, наблюдая, как я осматриваю маску.
– Нет. Мы своё дело здесь сделали. Пора домой, – ответил я. – Всё здесь закончилось.
– Знаешь, а я вот чувствую, что всё только начинается, – сказал Елисеевич и пошёл к стремянке вместе со мной.
Не стал он меня сегодня усаживать в кабину. Всё-таки болит рука и я уже не такой лёгкий.
– Янтарь, 107й, группе запуск, – запросил Гнётов в эфир, как только я подсоединился к радиостанции.
– 107й, запуск разрешил, – ответил ему руководитель полётами.
Очередной цикл запуска двигателя, проверка оборудования и параметров. Фонарь кабины закрыл. Разрешение на руление от РП получил.
– 107й, 117му, – запросил я.
– Ответил.
– Проход с кем в паре будете делать? – задал я вопрос.
– Эм… – задумчиво в эфир сказал Гнётов.
А про прощальный проход над полосой все позабыли!
– Янтарь, 107му. Разрешите после взлёта над полосой проход. Прошу разрешение всей группой, – запросил Гнётов.
Это интересно! Нас четверо, так что звеном будет смотреться красиво.
– 107й, разрешил проход. Сбор на петле и далее группой не ниже 100 метров проход, – ответил нам руководитель полётами.
Первая пара Гнётова и Менделя вырулила на исполнительный. За ними по готовности будем взлетать мы с Барсовым.
– 107му, группой по одному по отрыву, взлёт разрешил, – дал команду РП и Гнётов тут же включил форсаж.
Через несколько секунд уже и я мчался по полосе, поднимая носовое колесо, а затем и основные стойки шасси. Разворот вправо и вижу впереди, как собираются в пару два самолёта.
– Разрешите пристроиться слева, – запросил Мендель и получил разрешение.
Я продолжал выполнять разворот и одновременно подходить ближе к Паше.
– 117й, слева на месте, – доложил я.
Прошло несколько секунд, и рядом со мной появился Марик.
– 118й, слева на месте, – доложил он.
– Разворот вправо, крен 45, и рааз! – дал команду Гнетов, и мы пошли разворачиваться в сторону аэродрому.
Вот он Шинданд. Вокруг пустыня, кишлаки и где-то на западе отдельные горные хребты. Полоса перед нами и время уже снижаться до расчётной высоты.
– Занимаем 100, – дал команду Гнётов.
Но снижаться стали ещё ниже. Аккуратно, как будто пытаемся погладить полосу.
– Выравниваем. Обороты 90%, – подсказал нам Гнётов.
Проходим ближний привод и вот он аэродром, который мы сегодня покидаем. Нескоро здесь сядут очередные МиГ-21. Возможно, мы последние, кто летал здесь на легендарных «балалайках».
Красивый проход и не менее красивое покачивание с крыла на крыло от нашего ведущего.
Далее выполнили роспуск и заняли курс на Бокайды. Как обычно, сначала там дозаправка, а потом ещё немного долететь до Осмона.
Высота большая, но даже отсюда видны те самые горы хребтов Гиндукуш и Паропамиз. Красивое зрелище, но сколько жизней забрали эти каменистые исполины?
Приближалась речка Амударья, а за ней и граница Советского Союза. С трепетом и немного неуверенно, Гнётов выдал в эфир заветную для многих фразу.
– 12107й, группой из четырёх единиц пересекаю границу Союза Советских Социалистических Республик.
Глава 3
Голоса группы руководства полётами своего аэродрома нельзя спутать с другими. После столь длительной командировки, уникальную интонацию, ударения в словах или съедания последних букв слышать очень приятно. На душе становится теплее.
– 117й, на посадочном, удаление 12, на курсе, режим, – дал мне команду руководитель зоны посадки.
– 117й, приступил, 600, – ответил я и начал плавное снижение по глиссаде.
Погода была прекрасной. Яркое утреннее солнце припекало через остекление фонаря кабины. Самолёт шёл ровно, не ощущая на себя болтанки от бокового ветра у земли.
Машинально смотрю по сторонам, вспоминая прошедшие дни «за речкой», когда каждая посадка – это риск попасть под удар ракеты душманов.
– 117й, удаление 6, контроли шасси, механизация.
– 117й, выпущено, 300, – снова доложил я, бросив взгляд на три зелёные лампочки сигнализации выпуска шасси.
Полоса приближалась. Впереди свой пробег закончил Мендель, сбрасывающий парашют перед освобождением полосы. Теперь и моя очередь пришла произвести посадку.
– 117й, дальний, 200, полосу вижу, к посадке готов, – доложил я, проверив включение фары.
– 117й, посадку разрешил, слева под 40, до 8 метров, – разрешил посадку руководитель полётами.
– 117го вижу, управляю, – вышел в эфир помощник руководителя на стартовом командном пункте у самой полосы.
Прошёл ближний. Самолёт болтало, но не критично. Выравниваю нос по осевой линии, а земля продолжает набегать. Посадочное положение принято. Осталось коснуться полосы и закончить этот полёт к дому. Касание!
– Задержи! – командует мне помощник руководителя, чтобы я повторно не отделялся.
Пробег по полосе был устойчивый, нос держался легко, не поддаваясь влиянию ветра. Мягко опускаю его. Самолёт всеми тремя стойками на осевой линии.
– Парашют… есть тормозной! – подсказал помощник, наблюдая за мной оранжевый купол на стропах.
– С прибытием, 117й! – громко и радостно поздравляет руководитель полётами меня, указывая маршрут дальнейшего руления.
– Спасибо! Соскучился! – весело отвечаю я, переводя сбившееся от полёта дыхание. – Полосу освободил.
Рулил медленно, поскольку нужно оказаться на центральной заправочной в определённое время. Встреча прибывших из Афганистана, как мне довелось узнать, теперь является обязательным мероприятием.
На стоянке перелетающих экипажей построение личного состава, флаги, много гражданских, среди которых и дети. Все встречают своих родных, возвращающихся с войны.
– Паша, не торопись выходить, – тихо в эфир говорит Марик.
– Отставить разговоры! – громко осаживает его Гнётов.
Мда, сейчас и правда Менделю будет не особо радостно. Однозначно среди этой толпы есть его настоящая семья, которая вполне могла узнать про роман на стороне. Может и Алёна Буянова тут как тут.
Выключил двигатель и стал отстёгиваться от подвесной системы. Одновременно смотрел по сторонам и заметил, что на аэродроме много новых самолётов, строящихся укрытий и строений. Расширение нашего полка налицо.
– Как долетели? – весело спросил молодой техник, которого я видел впервые на нашем аэродроме.
Низкого роста, губастый и с маленьким «пушком» волос под носом. Откуда только он появился? Наверное, мне непривычно, что не Дубок меня встречает после полёта.
– Всё хорошо. А ты… – решил спросить я у техника, но он меня опередил.
– Сержант Бубко, первая эскадрилья, – представился он, поднося руку к головному убору.
– Без гимнастики, брат, – сказал я, снял перчатку и протянул ему руку, которую он не торопился пожать.
– Это… у меня руки после циатима, – неуверенно сказал Бубко, спрыгивая со стремянки и пропуская меня из кабины.
– И что? Как будто у меня чистые, – улыбнулся я и, уже стоя напротив техника, снова протянул руку для приветствия.
– Ну, ладно, – радостно улыбнулся Бубко и поздоровался со мной. – Мне сказали, что я теперь ваш техник…
– Не ваш, а твой. А что с Елисеевичем? – спросил я.
– Не могу знать. Тут перевооружение идёт очень быстрыми темпами, – махнул рукой вдоль стоянки Бубко, где уже красовались и Су-25, и Су-17, и МиГ-23.
– Понятно. А нас на 29е пересадят, значит? – спросил я.
– Так точно. Мы уже успели переучиться. К нам сюда из Липецка и Подмосковья люди приезжали. Показывали, рассказывали, зачёты принимали… лояльно, конечно, – застеснялся Бубко.
– Это нормально. Тебя как звать-то? – спросил я, снимая шлем и расстёгивая противоперегрузочный костюм. – Имя, отчество?
– Венька Саныч я, – весело подпрыгнул сержант.
– Значит, так и будем общаться, Вениамин Александрович. Меня можешь звать Сергей Сергеевич или просто Сергеич, понял? – спросил я.
– Ага, Сергей Сергеевич, – закивал Бубко.
– Ладно, пойду на митинг, – похлопал я его по плечу и направился к перрону.
Пока мы вчетвером собрались, я выслушал длительную перепалку между Менделем и Барсовым. Как же Марик и не будет подкалывать нашего «бракодела» Пашу?!
– Слушай, так как теперь ты будешь их посещать? Надо большой дом строить и каждой комнату отводить, – предлагал решение сложившейся проблемы Марк. – Ну, на Востоке это нормально – многожёнство.
С нашей зарплатой – сомневаюсь. Хотя, лётный состав в денежном отношении не сильно обделён. Я вспомнил, что за Афган у меня на книжке, которая здесь в Союзе у бабы Нади, должны были скопиться неплохие деньги для нынешних лет. Всё же, платили двойной оклад. Плюс чеки Внешпосылторга.
– Ты задолбал, Барсов! Я тебя когда-нибудь очень сильно и аккуратно побью, понял? – сказал Паша и ускорился вперёд.
– Ты чего его достаёшь? – спросил я у Марка.
Гнётов не участвовал в нашей беседе. Он до сих пор был в каком-то ином измерении и раздумьях по поводу дальнейшей службы.
– Ой, ты вот не начинай, Сергий Радостный! – скривился Марик.
– Радонежский, балбес! – поправил я его.
– Не вижу разницы, – усмехнулся Барсов, укладывая рукой свои светлые волосы. – Пускай не расслабляется, а то у него были мысли напроситься на перевод в отдалённый уголок и без семьи туда поехать.
– Как будто это решит его ситуацию, – сказал я. – Ему нужно принять факт отцовства и заботиться о детях. Подадут на развод? Значит, так тому и быть.
– Серый, вот ты вообще не соображаешь, что Менделю кранты? – тихо сказал Марик, подойдя ближе. – Вспомни, как было после Беленко. Выявляли всех, у кого бельишко в шкафу обосранное есть. Чуть что-то не так, сразу палки в колёса по всем фронтам службы.
Есть истина в его словах. Не помню, насколько были большие репрессии после угона МиГ-25. Многим этот случай сломал карьеру.
– Так ты Марик тоже в этой группе, – сказал я. – Твой аморальный облик знаком всем не понаслышке.
– Мне просто не везёт в любви. Но сейчас, чувствую, что попрёт. Женюсь скоро, но не знаю на ком, – развёл руками Барсов. – Максимыч, а вы что думаете? – спросил он у Гнётова.
– Думаю, что это конец карьеры, – ответил зам. комэска.
Марик покачал головой и покрутил у виска пальцем, показывая мне отношение к состоянию Гнётова. И правда, совсем потерянный стал майор.
К перрону подрулил Ан-12. По сценарию, сейчас своих родных у рампы самолёта встретят пришедшие семьи. После будет митинг, важные слова и мы разойдёмся по своим домам.
Марик похвастался, что сегодня же съедет на квартиру в город. К кому не уточнял, но он предвкушал приятный вечер. Сказал, что сильно изголодался по острым ощущениям.
Из грузовой кабины начали выходить наши техники, штабные работники и другие военнослужащие из подразделений обеспечения. Скопление людей, которые пришли встретить своих родных с войны никакое оцепление уже сдержать не могло. Да и не пытались.
Радостные крики, слёзы, объятия – всё вперемешку и выглядит естественно. Никакой постановки. Вот те самые эмоции, которые передать невозможно ни на фотографии, ни в кино.
Нельзя заставить жену на публику рыдать взахлёб, когда она не видела своего мужа почти год, а узнав, что он попал под обстрел, ждала весточку. Теперь он раненый, но живой стоит и обнимает её, опираясь на трость.
Как можно описать или показать на экране сурового мужчину, который ещё ни разу не видел своего ребёнка. А теперь он держит его трясущимися от волнения руками. Старается изо всех сил сдерживать слезу и не закричать от счастья.
А можно ли описать тяжесть на душе офицера в потёртой куртке, чей ребёнок не может узнать в нём своего отца? Малыш пытается сделать шаг, но его останавливает что-то. Но вот прошло несколько минут и малыш, неуклюже, но делает шаг навстречу своему отцу и взмывает над землёй, подбрасываемый на сильных руках родителя.
Марик нежно обнимался с какой-то девушкой в бежевом пальто и сером берете. Гнётов шёл под руку со своей супругой и держал на руках сына. Мендель стоял и о чём-то говорил своей жене, которая поправляла его форму, покачивая коляску с ребёнком.
В этот момент я ощутил то самое одиночество. Да, в мои годы быть сентиментальным уже поздно. Но смотря на этих людей, хочется, чтобы кто-то также подошёл к тебе и поздравил с возвращением домой.
– Родин, – позвал меня знакомый голос со спины.
Повернувшись, я увидел перед собой Бажаняна в парадной форме.
– Товарищ командир, старший лейтенант Родин прибыл из заграничной командировки, – доложил я, вытягиваясь в струнку и приложив руку к головному убору.
– Поздравляю, – обыденно сказал Араратович и пожал мне руку. – Вот только не командир я больше. Новая власть теперь здесь, – сказал Бажанян и кивнул в сторону.
Рядом со сдвинутыми столами, накрытыми бордовыми скатертями стояло начальство и почётные гости. Выделялся в этой компании высокий и худой полковник. Араратович объяснил, что теперь наш полк подчинён 137му Центру боевого применения и подготовки лётного состава.
– Мы теперь называемся 632 инструкторско-исследовательский смешанный авиационный полк. Будем готовить лётчиков и техников к Афгану, – сказал Араратович. – Зайди после построения в кадры. Там тебе кадровики кое-что покажут.
И вот думай теперь, что ж там такое мне решили через кадры передать.
Через несколько минут началось торжественное построение. Говорили много, но всё по делу. Потом и вовсе всем поголовно вручили нагрудные знаки.
Раздавали очень быстро, без вручения документов. Я рассмотрел очередную награду и узнал в ней тот самый знак «Воину-интернационалисту», который должен был появиться значительно позже.
Красная муаровая лента крепилась к прямоугольной колодке. Сам знак представлял из себя круглый лавровый венок, на который наложена красная пятиконечная звезда с белой окантовкой.
– Данным знаком теперь будет награждаться каждый, кто нёс службу в Афганистане, – громко говорил начальник Центра, пока ещё в звании полковника. – Воины-интернационалисты, защитники Отечества! Родина никогда не забудет вашего ратного подвига. Вы там, в ущельях Панджшера, на склонах Луркоха или в долине Джелалабада – на переднем крае борьбы с набирающим силу международным терроризмом, спонсируемом империалистами с Запада…
Первое впечатление, что говорить он может очень красиво перед строем. Посмотрим, как будет дальше.
Слово взял и Араратович, который долго народ не задержал. Интересно будет посмотреть и на нового командира полка, когда он у нас появится.
Закончился митинг, все разошлись, а мне нужно в штаб. Забрав вещи из транспортника, я на «таблетке» домчал до расположения полка.
В кабинете начальника отдела кадров сидел всё тот же Трефилович, разгребавший очередные личные дела и множество бумаг.
– Ёпрст! – как обычно воскликнул майор Балтин, протягивая свою морщинистую руку. – Теперь надолго?
– Как получится, – поздоровался я, памятуя, что меня должны перевести. – Мне Тигран Араратович сказал подойти. Что-то мне пришло.
Голову подняла Карина, улыбаясь своей белоснежной улыбкой. Может, стоит поближе с ней пообщаться? Как-то уже соскучился я по женской ласке. А у этой девушки симпатичные и объёмные… кхм… глаза. Да, всё дело именно в глазах.
– Родин, это хорошо, что ты зашёл. На тебя пришли документы, – сказал майор и показал мне «отношение», в котором указывалось, что я рассматриваюсь к назначению на должность старшего лётчика в эскадрилью МиГ-23 в Камрань.
Блондинка Карина даже приподнялась со своего места, пытаясь заглянуть в этот документ. Вижу, что она по-прежнему предпочитает носить юбки покороче.
– Так это ж хорошо, – улыбнулся я. – Что мне теперь? Писать рапорт?
– Пфф! Не обижай старого кадровика! – воскликнул Трефилович. – Всё напечатали уже. Только роспись твоя нужна.
Теперь протянул он мне и напечатанный на машинке рапорт. Я быстро проверил орфографию, хотя это было ни к чему.
– Родин, у меня хорошо с русским в школе было. Ошибки проверять не нужно, – проворчал Балтин.
– На автоматизме просто. Привык читать документы, – улыбнулся я.
– Это хорошая привычка. Давай подписывай и беги по командирам за визами.
– Мы уже сегодня будем документы отправлять? – удивился я.
Ничего себе скорость! Вот что значит, когда в полку грамотный начальник отдела кадров!
– А чего тянуть?! Вон, и Кариночка уже на пляжи Южно-Китайского моря хочет, – посмеялся Трефилович.
Карина застеснялась, но мне это даже понравилось. Стеснение на её лице смотрится очень притягательно. Но больше всего привлекают формы объёмных… глаз.
– Сватаете? – спросил я.
– Что, не нравится? Эх, вам красавцам-орденоносцам не угодишь, – махнул рукой кадровик, пройдя к стойке со справками.
– Вообще-то, я всё слышу, товарищи офицеры, – громко возмутилась Карина.
– Да мы знаем, Кариночка, – замахал руками Трефилович и приобнял девушку за плечи. – Эх, замуж выдам тебя и на пенсию пойду, – подмигнул мне старый майор.
Обещать Балтину не буду. Пока к семейной я жизни не готов. Хотя, глядя на сегодняшнюю встречу прибывших из Афганистана, мне ненадолго, но захотелось быть семейным человеком и вообще иметь родных. Надо бы в отпуск съездить и бабу Надю повидать.