Теневая защита

Внезапно его слух уловил звук, выбивающийся из окружающей мертвой тишины. Натужный, захлебывающийся рев автомобильного двигателя, сопровождаемый скрежетом металла о лед и чьими-то грубыми, перекрывающими друг друга голосами.

Степан инстинктивно перебежал, прижался к шершавой, покрытой инеем стене ближайшего дома, его сердце забилось чаще, выбивая тревожную дробь о ребра. Он осторожно, стараясь ничем не выдать своего присутствия, двинулся вдоль стены в сторону источника звука, скользя взглядом по открывающемуся придомовому проезду.

Развернувшись посреди дороги, намертво увязнув в гигантском, нетронутом придорожном сугробе, похожем на белую могилу, стоял большой черный внедорожник. Своей тушей он вмял туда же в сугроб, зеленую малолитражку, бессильно буксующую и безуспешно пытающуюся выкарабкаться из плена, взметая в воздух фонтаны снега и ледяной крошки. Рядом, перегородив путь просевшей пружинами машине, суетились двое. Степану не нужно было всматриваться, чтобы узнать их.

Высокий, неестественно худой, с резкими, хищными чертами лица и привычкой дергать плечом, словно на нем лежала невидимая плеть, был Погон. Он периодически с размаху пинал в заднее крыло малолитражки, не вынимая рук из пальто.

Его напарник, являя собой полную противоположность, что-то угрожающе командовал в окно водителя, держа правую руку у самого стекла. Коренастый, тяжелый, широкий в плечах, в засаленной куртке и с угрюмым взглядом маленьких, бегающих глаз. Именно таким этот бандюган по кличке Мазур проходил по материалам, и ошибиться было невозможно.

Наконец, разбив стекло, эти двое грубо, с животной жестокостью, принялись вытаскивать с водительского сиденья хэтчбека его владельца.

Мужчина не кричал. Что было самым нелепым в этой сцене. Водитель вяло сопротивлялся, делая это молча, отстраненно, почти механически. Скорее, его потуги похожи были не на сопротивление, а на желание самостоятельно покинуть авто, в чем ему жестко мешали. Его руки цеплялись за руль, ноги цеплялись за порог, его тащили за шиворот, но в глазах не было ни паники, ни мольбы, ни даже злости. Там была леденящая, пугающая спокойствием пустота, словно его душа уже покинула это место, оставив лишь оболочку, выполняющую последние рефлекторные движения.

Погон еще раз рванул мужчину за воротник пальто, и ткань жалобно треснула. Второй, в свою очередь, нанес тяжелый, глухой удар под дых, от которого жертва согнулась пополам, но так и не издала ни звука.

Тело рухнуло под ноги стоявших и тяжело дышавших братков, мотор зеленого авто захлебнулся и замолк. Воцарилась прежняя мертвая тишина.

Внутри Степана что-то оборвалось. Он вспомнил, что вообще-то является действующим сотрудником, и полномочий с него никто не снимал. Страх, который до этого момента держал его в оцепенении, медленно отступил, уступив место холодной, ясной решимости. Он не мог дальше просто стоять и смотреть. Это было против принципов, против той хрупкой стрелки моральной компаса, с таким трудом настроенного в этом придурковатом мире.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как наливается яростью, и шагнул из-за стены здания.

– Уважаемые! – его голос прозвучал хрипло, но на удивление твердо, разрезая тишину переулка, как лезвие ножа. – Вам следует остановиться. — И, подкрепляя свою внутреннюю неуверенность, добавил — Полиция!

Погон и Мазур медленно повернулись. Забыв про свалившийся под порог седана безжизненный куль водителя, медленно, с преувеличенной, театральной плавностью, Погон нагул голову, театрально разводя руки в стороны. На его тонких губах расползалась кривая, хищная ухмылка, обнажившая желтоватые зубы. Мазур же лишь тяжело сопел, перетаптываясь на месте, его маленькие глазки еще сузились, с пренебрежением оценивая тщедушную фигуру кричавшего.

– Ты кто, воин? – негромко осведомился Погон. – Сюда подойди.

– Я сказал, отпустите его, – зачем-то повторил Степан, хотя мужик просто валялся, никем не удерживаемый, не подавая признаков жизни.

Адреналин принялся пульсировать в висках. Силы были явно не равны, это Степан понимал хорошо. Чем закончится встреча – к гадалке не ходи, но отступать уже было некуда.

— Я вынужден зафиксировать нападение на гражданина. Повернитесь и положите руки на машину.

В этот момент Степан ощутил всю нелепость своих команд. Со стороны могло показаться, что он явно пересмотрел заморских полицейских боевиков. Но сейчас, принимая во внимание сложившийся расклад, иного ему ничего не приходило в глову. Приближаться к тем двоим он пока не планировал, пытаясь как-то выиграть время, пока что-то более толковое придет в голову. А оно не приходило. Далее своего обнаружения и предъявления полномочий полицейского он ничего не придумал. Мужика могли очень быстро добить.

Двое у машин стояли не шелохнувшись, рассматривая наглеца. Наконец Погон смял ухмылку и харкнул в снег.

— Я сказал сюда иди.

В голосе уже слышалась неприкрытая угроза. Мазур, не обращая внимания на обстановку, принялся оттаскивать безжизненное тело к обочине, и с размаху закинул его в сугроб. Затем вернулся и сев за руль малолитражки, завел двигатель. Погон продолжал молча наблюдать, показывая свою заинтересованность дальнейшими действиями мента.

Степан, еще не осмыслив до конца логику своих действий, скорее даже неосознанно, на подсознании, расстегнул верхнюю пуговицу бушлата, распахнул ворот и, имитируя доклад по рации, громко произнес:

— Четвертый, я семнадцатый. Нападение с угрозой убийства. Угол Куйбышева и Металлургов. Требуется поддержка. Как принял?

Последняя фраза была явно лишней. Но Степан ее сказал на автомате, теперь уже жалея.

Братки замерли в ожидании, но ни треска рации, ни ответа не услышали. Погон спустя минуту ожидания осклабился еще шире.

— Походу, арестовывать нас тебе самому придется. Приступай.

Мазур тоже расплылся в самодовольнуй улыбке, разминая бычьи плечи.

И ведь прав он был, Погон. Теперь только сам. Степан поежился, поводил головой. И, кинув взгляд на закинутый в глубокий снег силуэт водителя зеленого хэтчбека, поминая внутренне всех святых, холодно бросил.

— На землю, оба, быстро.

Степан понимал, что такой командой он переводит разговор в активную, непредсказуемую фазу. Но стоять и препинаться с братками не было ни желания, ни сил. Силы таяли, он это чувствовал. Силы продолжало высасывать нечто, поэтому времени на бесполезные терки и разговоры не оставалось.

И Погона, похоже, зацепило. Так с ним не базарили уже лет сто. Все, кто мог себе на такое решиться, давно удобряют грунт. Разве что Дед, но тот никогда себе такое не позволял, с близкими.

Вместо ответа Мазур резко дернулся. Рука исчезла под полой куртки, и в следующее мгновение в ней блеснул тусклый металл пистолета.

Время словно замедлилось. Степан, вяло, еще нерешительно отступая за угол дома, наблюдал, как напряглись мышцы на руке бандита, как изменилось выражение его лица, ставшее вдруг ожесточенным и смертоносным. Даже на расстоянии чувствовалась его звериная ненависть. Которую он, не сомневаясь ни на йоту, готов был сейчас метнуть в пороховом пламени, в сторону зарвавшегося ментенка.

За мгновение до раздавшегося оглушительного, сухого хлопка, эхо которого многократно отразилось от стен домов, Степан стремительно бросился назад и в сторону. Подскользнувшись, он рухнул на спину, и, сдерживая стон, перекатился, укрываясь за углом дома. Вторая пуля чиркнула по бетонному бордюру всего в нескольких сантиметрах от его головы, осыпав лицо мелкой, острой крошкой.

Отползая, Степан оттянулся еще назад, затолкав себя за массивный мусорный бак. Прижавшись спиной к холодному металлу, тяжело задышал, выискивая широко раскрытыми от страха глазами более надежное убежище или пути отхода. Путей не было, как и убежища. Дальше была улица, открытая взору на два квартала. Не скрыться и не добежать Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал, как лязгнул затворной рамой второй пистолет, и в тишине шаги бандитов стали приближаться к его укрытию, хрустя по снегу. Степан сжал кулаки, его пальцы безуспешно пытались нащупать рукоять забытого табельного оружия. Мысль о том, что нечем открыть ответный огонь, парализовывала его.

Как-то не готов он был сейчас к столь активному и радикальному противодействию. Равно как и к собственной смерти. Нелепой и никчемной. Пустой. Такой безграмотной и ненужной. Никого не спас и сам подставился. На что он надеялся. Что братки уложатся в штабель и покорно дождутся чтобы их приняли? Или нырнут в свой джип и смоются с глаз? Или на что?!

Да, приходилось признать, что, окрикнув этих отморозков, он лишь надеялся, что при виде полицейского жлобы просто погрузятся в свой цундап и рванут прочь. Потому что он, Степан, сделал бы именно так. Просто молча отступил бы, как практиковал много раз раньше. В любых ситуациях он просто разворачивался и уходил. Однако ожидания не оправдались, этого не произошло. Сценарий резко поменялся. И выхода никакого из ситуации уже не виделось. Степан еле слышно заскулил сквозь сжатые зубы, собираясь в позу зародыша.

На краю сознания маячила последняя, одна единственная мысль, что бандюганы окажутся просто охамевшими братками, а не хладнокровными убийцами, в центре города при свете дня. Просто соломинка, спасительная и ни на что не способная.

Эта внутренняя борьба, этот тотальный паралич сковывал его движения, делая его легкой мишенью, уязвимой и безвольной.

Шаги, обходя с двух сторон, слышались все ближе. В полном молчании Погон и Мазур готовились расправиться с ненавидимым ими представителем органов правопорядка, посмевшим совершить попытку их унижения. Такое не прощалось. Знал об этом и Степан. Ощущая во рту вкус крови, наливаясь последним оцепенением, вопреки разумной логике перед глазами вновь встал образ харчующегося человека, одного - одинёшенька во всей Вселенной. Меж ларьков, осыпаемого снегом, держащего как последнюю надежду остывший чебурек и вперивший остановившийся, ничего не выражающий и не требующий взор, взгляд на облупившейся краске стены. Не с таким видением хотел бы умереть Степан. Зачем ему этот безжизненный призрак потерянного временем человека?! Зачем сейчас память подбрасывает ему этот его безжизненный взгляд?! Где же глаза тех, ради кого он…

В этот миг раздался громкий рокот мощного двигателя и резкий визг шин.

Погон и Мазур, мгновенно сориентировавшись, кинулись обратно.

Водитель седана, воспользовавшись тем, что внимание бандитов было кем-то или чем-то отвлечено, забрался в джип и, воспользовавшись бесключевым доступом, резко выжал газ. Колеса автомобиля, наконец, зацепились за расчищенный участок асфальта, и машина, виляя, рванула с места, оставляя за собой облако выхлопных газов и взметая снежную пыль. Она исчезла в темноте переулка прежде, чем кто-то из двоих смог прицелиться. Оставив Степана один на один с разъяренными преступниками.

— Уходит, гаденыш! – прорычал Мазут, сплюнув в снег.

Погон, отирая успевшую основательно застудиться лысину, с досадой рассматривал свой пистолет. Что за день такой. И пистолет есть, и цели имеются, и безлюдье в городе как на заказ, а так и не пристрелил ни фраера, ни фараона. А так уже хотелось.

— Ну, ссука, щас эта гнида за все ответит! — Мазур направился в сторону спрятавшегося мента.

Степан, не в силах пошевелиться от сковывавшего его приступа ужаса, продолжал вжиматься в бак, чувствуя, как внутренний холод, более жестокий, чем тот, снаружи, истекает вовне, сквозь одежду, оседая на ней изморосью. Он был загнан в угол. У него не было преимущества, не было плана, и, что хуже всего, не осталось никакой решимости. Ничего, что он себе приписывал, не осталось.

Шаги приближались. Он закрыл глаза, в покорности ожидая неизбежного.

Казалось, что трагическая развязка уже наступила, что все уже произошло, это просто повтор, какая-то симуляция, и последние секунды его жизни уже утекли в песок. Вернее в снег, забрав с собой столько всего не достигнутого, не сделанного, не сказанного и не завершенного. Но угнездившийся в теле ужас не позволял ощутить эту обиду, отчаяние и горечь от слишком ранней и бессмысленной смерти.

Закрыв глаза, Степан просто ожидал финальной боли и провала в темноту.

Но выстрела не последовало. Вместо этого воздух вокруг вдруг изменился. Температура упала не на несколько градусов, а так резко и сильно, словно открыли дверь в морозильную камеру. Дыхание Степана мгновенно превратилось в густой туман. Шум и шорохи гонимого ветром снега стихли, сменившись странным, низкочастотным гулом, который он ощущал не ушами, а где-то в глубине черепа.

Развернувшись на коленях и приоткрыв глаза, он увидел, что Мазур замер на месте с исказившимся лицом, не от ярости, а от первобытного, животного ужаса. Он смотрел не на Степана, а на то, что находилось за его спиной. Степан, приподнимаясь с колен, медленно обернулся.

Уходящая вдаль улица, цепью выстроившиеся вдоль нее дома, покрытые многочисленными опухолями омелы старые деревья, дорожные знаки — все вместе медленно искривлялись, ломая контуры и очертания. В нескольких шагах от мусорной площадки на фоне тлеющего искрящегося пятна, словно материализовавшись из самой тьмы, стояла фигура. Высокая, закутанная в бесформенную, длиннополую, грубую хламиду, впитывающую в себя весь скудный свет уличных фонарей.

Капюшон был глубоко надвинут на лицо, скрывая черты под густой тенью, но Степан чувствовал на себе тяжелый, пронизывающий взгляд, исходящий из этой темноты. Фигура не произнесла ни слова. Она лишь медленно подняла руку, покрытую толстой кожаной перчаткой, и сделала едва заметное движение в сторону. Пространство перед Степаном вдруг дрогнуло. Воздух свернулся, как над раскаленным асфальтом летней дороги, и в этом искажении вспыхнул мерцающий тоннель. Не просто скрученное в тубус свечение, а рваная рана в самой ткани реальности, переливающаяся болезненными оттенками фиолетового, серебристого и глубокого, черного цвета. Из тоннеля одновременно доносило запахи озона, старой пыли, жареной картошки и чего-то неуловимо сладкого, напоминающего увядающие цветы. Картошки?!

Фигура в хламиде шагнула в тоннель и обернулась, ожидая. У Степана не было времени на раздумья. Позади слышалось, как подоспевший Погон, преодолевая страх, нервно и безуспешно передергивает заклинившую затворную раму пистолета. Степан, спотыкаясь, рванулся с места и одним броском кинулся в мерцающую бездну.

Ощущение было невыносимым. Это было не падение и не полет, а одновременное существование во всех точках пространства. Его тело казалось размазанным по бесконечной плоскости, сознание разрывалось на миллионы осколков, каждый из которых кричал от перегрузки. Цвета сливались в ослепительную вспышку, звуки превращались в сплошной, оглушительный вой. И вдруг, так же резко, как все началось, это закончилось.

Мерцание, грохот, перегрузки – все разом закончилось, исчезло. Было тепло и сухо. И темно. В почти полной темноте спустя мгноение обрисовалась комната, погруженная в полный непроглядный мрак задернутыми плотными шторами. Окно только лишь угадывалось, световое пятно не просматривалось сквозь плотную и пыльную ткань. После оглушительного рева раздираемого междупутья тишина этого места давила. Хотелось что-то сказать вслух или крикнуть, чтобы убедиться, что не оглох, что все реально. Глаза очень медленно привыкали к свету. Тело, нейтрализуя слоновьи дозы адреналина, постепенно подключало обнуленные и заторможенные стрессом системы организма.

Степан, не зная, что ему делать, потоптался на месте и вытянул руки перед собой. Правой рукой он коснулся стекла. Провел по нему пальцем, довел до шлифованного среза. Повел влево-вправо. Разум тут же подсказал, что ощупываемый предмет очень похож на аквариум, большой вместимости, стоящий в центре помещения. Степан шагнул в сторону, уперся в бугристую поверхность стены. Разум промолчал. Ничего подобного ни память, ни опыт, ни допустимые сценарии не допускали и на аналогии не наталкивали. Место удручало своей крайней необычностью. Из знакомого оставался лишь стойкий, пьянящий запах картошки, жареной на сливочном масле.

Степан успел отдышаться и успокоиться, когда незамеченная во тьме дверь резко распахнулась и на пороге появилась человеческая фигура. Человек держал в руке какой-то кухонный инструмент, то ли шумовку, то ли лопатку, с ним вместе внутрь помещения ворвались запахи кухни, сводящие с ума. Степан тут же осознал, насколько он голоден.

Человек стоял в более освещенном дверном проеме и его лица было не рассмотреть. Степан отметил лишь высокий рост и худобу мужчины.

Лишь только незнакомец сделал попытку неуверенно ткнуть в Степана своей шумовкой, сзади вновь что-то взорвалось, завибрировало, затряслось, воздух плотным потоком рванулся ему навстречу и опрокинул навзничь. Падая, Степан успел крикнуть что-то вроде «Я…!» и ухнул в пустоту.

Через мгновение и еще небольшую вечность, распыляя и вновь собирая себя на атомы, Степан рухнул на твердую, холодную поверхность, жадно хватая ртом воздух.

Открывать глаза уже было страшно. Боль в спине и затылке затмевала любые проявления любопытства и осторожности. Хотелось лишь, чтобы боль не просто ушла, а с ее уходом осталась возможность ходить и двигать конечностями, мыслить и складывать слова в предложения. По некоторым ощущениям падать ему пришлось с трехметровой высоты, не менее. Навзничь. Степан пошевелил рукой и порыскал ею вокруг себя.

Он лежал на каменной брусчатке. Не теплой и не холодной, довольно ровной и плотно подогнанной. Боль понемногу отступила, он поднял голову и огляделся.

И вновь обнаруживаемое вокруг место удивляло и обескураживало.

И опять вокруг таился сумрак, отсутствовали тени и свет словно размазывал себя изо всех точек пространства сразу. Так быть просто не могло, но сути это не меняло.

Он находился на уютной, открытой площади, окруженной невысокими, старинного вида трех- и четырехэтажными мрачными зданиями с готическими шпилями, уходящими в низкое, свинцовое небо. В центре круглой площади располагался фонтан, фигурная, подобно большому бетонному цветку чаша которого виделась более четко, чем дома вокруг. Улочки же, удалявшиеся и разбегавшиеся от площади к неведомым окраинам городка, вообще тонули в непроглядной дымке. И по этим улочкам, неторопливо и бесцельно, парами и поодиночке разгуливали призраки.

Чем дальше от площади и фонтана, тем отчетливее и плотнее виделись люди, бредущие по тротуарам и сидящие у поставленных рядом с кофейнями столиками. Но чем ближе к Степану, тем размытость их образов становилась все зримее, и где-то на подходах к площади призраки исчезали, растворяясь в толще воздуха.

Площадь настораживала пустотой. Фонтан также бездействовал, и видно было, что запускался он очень давно. Все следы воздействия водой давно исчезли, однако сама чаша смотрелась как на картинке – свежей и нетронутой временем.

Степан поднялся, нехотя отряхнулся, принимая назад свое тело, еще дрожащее от пережитого шока и воздействия пронизывающего холода. Он огляделся, его взгляд лихорадочно сканировал призрачную толпу.

— Мама? Катя?! – его голос прозвучал хрипло и жалко, мгновенно поглощенный неестественной тишиной площади. Степан направился в один из убегающих проулков, выбранный наобум, всматриваясь в тающие лица каждого встречного, рассчитывая увидеть хоть одно знакомое лицо. Однако, как и ожидалось, призраки не реагировали на его присутствие. Они просто расходились, уступая ему дорогу, постепенно испаряясь, их движения оставались механическими, пугающе безучастными. Но призрачных силуэтов становилось все больше, они уже не вышагивали навстречу, а стояли, покачиваясь словно стебли на ветру, плотной стеной преграждая ему путь впереди, метрах в тридцати. И, казалось, что-то произносили или распевали немыми раскрытыми ртами. Степан чувствовал, как паника начинает сжимать его горло ледяной рукой. Где они? Неужели он опоздал? Неужели они стали частью этого кошмара?

И вдруг, сквозь этот неслышимый мертвый гул, до него донесся звук, который он узнал бы из тысячи. Это был голос его начальника. В котором не слышалось привычной, уверенной командирской нотки. Скорее голос напоминал крик, полный безумия, отчаяния и ярости.

Степан, очнувшись, бросился в сторону звука, расталкивая бесплотные безучастные тела. Улочка, свернув единожды под прямым углом, вывела его на большое открытое пространство, запруженное силуэтами призрачных людей, ринулся в толпу и, со сбитым от бега дыханием, почти наскочил на них.

Его начальник, Никитюк, с перекошенным лицом, с безумными, вылезшими из орбит глазами, целился в толпу, собираясь произвести смертельный выстрел в человека, стоявшего перед ним. Этот человек был одет в длинное, безупречно черное пальто, которое развевалось на ветру, словно живое. Но самым ярким, самым диссонирующим элементом в этой мрачной картине был его шарф. Ярко-желтый, почти неоновый шарф, который, казалось, не просто отражал свет, а излучал его изнутри, создавая вокруг владельца странное, пульсирующее ауру. Его Степан узнал сразу, и, подчиняясь неосознанным, внутренним, побуждающим к действию волевым мотивам, рванулся вперед.

— Стой!! – закричал Степан.

Он не думал. Он не оценивал риски. Не просчитывал ситуацию наперед. И даже не пытался осознать возможные последствия. Он просто ринулся вперед, бросив свое тело наперерез. Он успел в последнюю долю секунды. Его рука с глухим ударом врезалась в неожиданно плотную и осязаемую руку начальника, сбивая прицел. Одновременно с криком грянул оглушительный выстрел, в левой ноге Степана что-то взорвалось, пистолет с грохотом ударился о каменную брусчатку, высекши сноп искр. Степан рухнул, хватаясь за ногу, с испугом и мольбой глядя на Никишина.

Начальник отшатнулся, издав бессвязный, гортанный звук, и схватился за голову, словно внезапно очнувшись от тяжелого сна.

Незнакомец в сверкающем желтом шарфе не шелохнулся. Медленно, с пугающим спокойствием, он опустил голову в сторону Степана. Холодные жестокие глаза смотрели безучастно, фиксируя лишь существование Степана и положение его тела. Потом незнакомец захватил взгляд лежавшего и вторгся в сознание одним ударом. Взглядом, который проникал прямо в мозг, сканируя самые потаенные уголки сознания. Это не было физическим нападением. Это было грубое, неумолимое вторжение.

Мощь ментального воздействия обрушилась на Степана, как гигантская, ледяная волна. Он почувствовал, как его разум начинает сжиматься, дробиться, крошиться и сыпаться пеплом, как мысли становятся вязкими и тяжелыми, словно он пытался думать под гигантской толщей воды. Холод в который уже раз проник не в его тело, а в его волю. Это был холод абсолютного безразличия, холод пустоты, который шептал ему, что борьба бессмысленна, что сопротивление – лишь источник боли, что проще всего просто отпустить все, закрыть глаза и раствориться в этой блаженной, мертвой тишине, как все остальные на этой площади. Позволить раскрыть его разум, опрокинув чувства и эмоции, раскрыть память и разрешить выдавить ее содержимое прямо в руки этому черно-желтому демону.

Руки Степана подогнулись и он полностью распластался на брусчатке, чувствуя, как его пальцы теряют чувствительность, как его собственное «я» начинает размываться, стираться, как мокрая акварель под дождем. Он видел, как фигуры вокруг него разносятся ветром, ускользают и гаснут. Как исчезают звуки, становятся размытыми реверберациями. Как меркнет свет, сумрак переходит в ночь, и тьма поглощает город, призраков, мир и его самого. Он умирал. Не физически, ментально. Его воля ломалась и рассыпалась под неумолимым, чужим давлением. Все, что он видел, ощущал, знал и помнил, уничтожалось, стиралось и превращалось в глубокий вакуум.

И в этот момент, на самом краю бездны, его взгляд каким-то чудом выхватил из толпы взгляд. Это были глаза Кати. Она стояла в нескольких метрах от него, среди безликой массы, раскачиваясь в унисон с призрачной толпой. Но в ее глазах не было той пустоты, которая царила вокруг. В них теплилась жизнь. В них сквозила тревога. И из них катились слезы. Крупные, блестящие капли, которые медленно скатывались по ее бледным щекам, оставляя на них влажный след. Этот взгляд стал якорем. Степан как мог вцепился в него всеми остатками своего угасающего сознания. Пригвоздил себя к взгляду, не позволяя своим глазам закрыться. И вместе с этим образом неуверенно, обрывками, какими-то ломаными образами в его память хлынули воспоминания. Не героические, не величественные, не самые важные и судьбоносные. Простые, неловкие, до боли человеческие моменты их совместной службы.

Он вспомнил тот день, когда впервые пытался произвести на нее впечатление, принеся ей кофе в кабинет. Он тогда споткнулся о выпяченный системник, обжегся сам и выплеснул половину содержимого на ее важный отчет. Он помнил, как его лицо залилось краской, как он бормотал неуклюжие извинения, ожидая гнева. Но вместо этого она лишь вздохнула, достав салфетку, вытерла стол и, не глядя в его сторону, указала пальцем на место на столе для парковки ополовиненной кружки.