Мелодия огня и ветра. Том 1
Но однажды Вэй и дядя сказали «нет». Сюн обиделся и тайком забрался сам по скале, хотя его тысячу раз предупреждали так не делать. Вот только спуститься не мог. А когда начал, то сорвался, прокатился по каменистому склону, и только скалистый выступ, на который Сюн упал, спас его от смерти. Очнулся он уже в лазарете. У его постели сидел Вэй.
Но ни боль, ни раны не могли заставить Сюна перестать ходить к дому и ждать… А потом дом сгорел, и Сюн в гневе и скорби рыдал над пепелищем. Это был последний раз, когда он плакал при ком-то.
С годами пепелище заросло свежей травой, словно там никогда ничего было, словно той жизни никогда не было. Но это неправда. Душевные раны не дадут забыть. Они не зарастают.
- Всё ещё летаешь на гору Аи? – тихо спросил Вэй, и его голос гулко отозвался в пустом зале.
- Иногда, - отвёл глаза Сюн, хоть и знал, что Вэй видит его насквозь.
- Ясно, - глубокомысленно заметил он и добавил уже громче: - Отец прав, оставайся с нами до завтра. Вместе проведём этот день.
В итоге Сюн согласился. В конце концов, с кем ему проводить годовщину, как не с родным братом? Они никогда об этом не говорили, но Сюн знал, что Вэй тоже тяжело перенёс пропажу матери. Повзрослев, он стал много ездить по континенту по делам и наверняка тоже разыскивал её все эти годы. Сюн не был уверен, что идея с западным ветром поможет делу, но дядя отдалил его от ответа на год.
Остаток дня братья провели в разговорах о своих жизнях, но старались не касаться слишком серьёзных тем. Когда придёт время, один будет править Ванлиндом, другой – Долиной. И не будет между землями связи крепче, чем их.
Вечером Сюн лёг спать, не зажигая свечей, а наутро ему в глаза ударил яркий свет больших окон и белизна стен. Сюн поднялся с постели и огляделся. В комнате за прошедшее время ничего не изменилось: тот же столик из красного дерева на треноге, пара стульев, массивный комод, книжный стеллаж, шёлковая ширма и полупрозрачные занавески. Сюн едва ли мог назвать эту комнату своей – просто место, в котором он спал ещё с детства, когда останавливался в резиденции отца.
В окно впорхнула бумажная птица. Вэй звал Сюна перед завтраком поупражняться в фехтовании.
Звон мечей коротким эхом отозвался в пустом зале. Сюн успел обернуться, чтобы принять удар, но контратака не удалась. Вэй в одно мгновение сменил направление и атаковал снова. Инициатива утеряна, теперь бой был односторонним. Сюн перемещался по залу, отбивая удары, но Вэй настигал снова. Справа, слева, сверху вниз.
Сюн по мельчайшим признакам предугадывал направление меча, но его скорости хватало только на блок. Вэй не оставлял ни шанса на контратаку. Единственная возможность – уворот, но момент следует подобрать идеально.
Вэй атаковал рубящим сверху. Если удар удастся, то бой окончен, но он требует мощного рывка. Сюн непременно заметит. Так и вышло. Сюн сделал шаг в сторону и приготовился к атаке, как меч Вэя вдруг снова сменил направление. Ловушка.
«Из того положения? Серьёзно?»
Сюн только успел подставить свой меч под удар, но сила, с которой тот прилетел, заставила потерять равновесие. Вэй и не думал давать пощады. Последний выпад и бой окончен.
Сюн сидел на полу, опершись на меч, и восстанавливал дыхание. Вэй подал ему руку и помог подняться. Почти не вспотел.
- Ты давно не тренировался, Сюн. Движениям не хватает отточенности. Ты слишком много думаешь и потому не успеваешь.
Сюн не обиделся. В конце концов это была правда. Его учили обращаться с мечом, но его подлинное орудие – флейта и магия ветра. В фехтовании он Вэю не ровня.
- Я больше занимался музыкой.
- Согласен. Ты больше музыкант, чем фехтовальщик. Я больше фехтовальщик, чем музыкант. Но тебе не кажется, что иногда быстрее взмахнуть мечом, чем доставать флейту?
- Флейту ещё быстро достать. Некоторые таскают за собой барабаны и огромные трубы.
- И отряд мечников в придачу.
Сюн и Вэй тут же усмехнулись друг другу, так как вспомнили одну и ту же байку. Про старого степенного музыканта, который спокойно доставал, а потом долго настраивал громоздкий инструмент, пока вокруг кипела рукопашная битва. Его союзники сдавали позиции, вот-вот проиграли бы бой, а музыкант и бровью не вёл, просто продолжал заниматься своим делом. Наконец, он закончил подготовку, торжественно сел, откинул полы одежд и резко ударил по струнам. В этот миг все противники попадали на землю. Силились встать, но так и не смогли. Союзники добили их мечами. А музыкант, сыграв эти нескольких нот, так же спокойно встал, разгладил одежды, сложил свой инструмент и удалился восвояси.
Обоюдоострый меч. Когда музыкант заклинает стихию, он силён настолько, что один может перевернуть ход битвы и защитить союзников. Но до того защита нужна ему самому, потому как любая стрела способна пронзить его сердце раньше, чем руки коснутся инструмента.
Сюн и Вэй посмотрели друг на друга. Оба подумали об одном и том же: один брат держит меч и сражается в авангарде, другой заклинает ветер и защищает его из тыла. И каждый чувствовал себя на своём месте.
- Ладно о фехтовании. - Вэй вложил меч в ножны. – Поговорим о музыке. Как твои успехи? Отцу тоже интересно, но он ведь не спросит.
- Получил высший балл по всем экзаменам, - пожал плечами Сюн.
- Дядя наверняка вне себя от счастья. Меня он буравил взглядом каждый раз, когда я недобирал до высшего. То есть всегда.
Сюн посмотрел на весёлого Вэя исподлобья.
- Тебя правда интересуют мои экзамены?
- Они меня правдаинтересуют. И ещё много чего. Как тебе флейта? Мы давно не виделись, и я так и не спросил, подошёл ли подарок.
Поскольку братья не смогли отметить свои праздники вместе, Сюн оставил подарок на день рождения Вэя в резиденции, зато в свой день увидел у ворот Долины целую делегацию. Отец прислал пару роскошных одеяний, которые Сюн ни разу не надел, так как больше любил простую и аккуратную одежду Долины.
Небольшая коробка от Вэя и сама походила на произведение искусства, но оказавшаяся внутри флейта из голубого нефрита с серебром поразила даже Сюна, который никогда не тянулся к роскоши.
- Прекрасная флейта. Очень хороший звук.
- И очень хороший музыкант, - рассмеялся Вэй, но тут же замолчал.
Сюн смотрел на него с серьёзным лицом. В подарке был спрятан скрытый смысл, и Сюн был достаточно смышлёным, чтобы понять его в тот же миг.
- Вэй… хватит лавировать. Ты ведь пытаешься спросить, пользуюсь я твоейфлейтой или всё ещё маминой?
Не дожидаясь ответа, Сюн отошёл к стене, где сложил перед тренировкой верхнюю одежду. Он достал из-под неё шёлковый мешочек вытянутой формы и вынул из него флейту из голубого нефрита.
- Твоей, - показал он брату. – Сразу начал. И с тех пор только ей.
- Хорошо, - кивнул Вэй, но в его улыбке промелькнула тень жалости, а потому он тут же посерьёзнел: – Как ты, Сюн? Ты расстроился из-за того, что дядя отослал тебя из Долины в годовщину?
- Разумеется, у меня были другие планы.
- Это какие?
- Не важно.
- Сюн…
- Всё в порядке.
Сюн закрыл лицо ладонью. Каждый раз одно и то же. Каждый раз Сюн думает, что пережил это, но стоит завести разговор, как внутри всё бурлит через край.
Поэтому он не говорил Лань о том, кто такая Аликс, никогда не обижался на её неосторожные слова. С ней говорить было легко и свободно, словно Сюн отрешался от боли и смотрел на всё со стороны. Сейчас ему не хватало этой лёгкости, непосредственности Лань, её честных и прямых слов. Кажется, с её уходом из его жизни исчезло что-то важное.
- Вэй, - ответил наконец Сюн. – Тебе не нужно… волноваться обо мне. Что бы я ни чувствовал, это ни на что не влияет. Я буду всё так же совершенствоваться в музыке. Получать высший балл на радость дяде. Учиться у него быть хорошим Хранителем и однажды занять его место. Всё будет так, как оговорено нашими дедами: один правит Ванлиндом, другой – Долиной. Ты ведь тоже смиренно идёшь по проложенному пути. Так зачем всё усложнять?
- В этом и проблема, Сюн, - вздохнул Вэй и положил руку ему на плечо, затем легонько хлопнул, словно что-то решил: – Ладно. Раз в год, позволим себе быть слабыми. Давай просто вспомним о маме, не копаясь в старых ранах.
- Это я и хотел услышать, - кивнул Сюн.
Братья бок о бок вышли из зала. Некоторое время они молчали, а затем Вэй заговорил о давних временах, которые Сюн и помнил-то едва. Вэй этим всегда пользовался и нередко сочинял что-нибудь забавное, а Сюн в ответ со всей серьёзностью утверждал:
- Не было такого.
- Откуда ты знаешь, если не помнишь?
По пути в столовую Сюн остановился у одного коридора. Он не помнил, что там находится, но уловил знакомый аромат.
- Что за запах? – спросил он.
Вэй обернулся в сторону коридора.
- Полагаю, отец жжёт ароматические свечи. Он устроил там небольшой храм.
И тут Сюна будто пронзило молнией. Он узнал аромат.
- Ладан? Он жжёт там ладан?! И для кого же? Не для мамы ли?!
- Сюн…
- Ладан для мёртвых, а она ещё жива. Да как он!..
- Сюн, послушай…
Вэй хотел взять брата за плечи, но тот дёрнулся. Лицо исказил гнев.
- И ты тоже? И ты её похоронил?! Как отец? Как дядя? Вы все?!
Вэй сжал губы в тонкую линию с таким выражением лица, словно проглотил скорпиона, но всё же взял себя в руки и начал осторожно подбирать слова.
- Сюн… прошло тринадцать лет.
- Это не значит, что она умерла! - крикнул Сюн, его сжатые в кулаки ладони дрожали.
- Сюн, иногда лучше оставить надежду. Твоя приносит тебе только боль.
- Я сам решу, что мне делать.
С этими словами Сюн развернулся и стремительным шагом направился к выходу. Туда дорогу он знал. Вэй молча следовал за ним. Когда Сюн потребовал от конюха привести его лошадь немедленно и вместе с поклажей, Вэй всё же заговорил.
- Сюн, хоть на завтрак останься. Обещаю, больше никакого ладана.
- Поем по дороге, - бросил он через плечо, забираясь в седло.
- Ты заедешь на обратном пути?
В тоне Вэя читалась такая просьба, что гнев Сюна на миг улетучился. Больше всего на свете ему сейчас хотелось отправиться на гору Аи и встретить там Лань. Но когда его желания исполнялись?
- Не знаю. Наверное, заеду, - уже спокойнее ответил Сюн. – Если дома будешь ты. И никакого ладана.
Вэй отпустил надежду. Отпустил маму. Но Сюн – нет. Пока они ходят по одной земле, пока смотрят на одно небо, Сюн не перестанет ждать и искать. Он поклялся в этом в пустом доме и на его пепелище. Он не сдастся.
10. Большой пир огня
Редаут – самое восточное из княжеств – имел уникальный характер. Шестьсот лет назад он был империей, которая покрывала все Равнины. Но ход истории перекроил карту, и теперь бывшие провинции являлись самостоятельными княжествами с равноправными князьями во главе. Однако хоть Редаут ныне – лишь одно из княжеств, его правители продолжают зваться императорами, а их дети – принцами и принцессами. Это не давало им преимуществ в статусе перед князьями и имело значение только внутри самого Редаута.
Редаут знали как страну вулканов и музыкантов огня. Его горы имели красноватый оттенок, а восточный ветер был горячим и часто приносил пепел из дальних земель, где ещё сохранялись действующие вулканы. Обширные владения включали в себя как плодородные земли с полями и изумрудными лесами, так и засушливые районы с голыми скалами.
Торговцы любили заходить на восток, чтобы привезти оттуда самые лучшие лимоны, апельсины, груши, виноград, вишню и пряные травы. А самые любопытствующие путешественники могли прийти в столицу и издалека среди красной пустоши увидеть Обсидиановый дворец – высокое чёрное строение, созданное ещё в те времена, когда Редаут был могучей империей.
Обсидиановый дворец был старше нынешней столицы – Аматэ. Во времена империи главным был иной город – огромный и процветающий, чьи стены венчали башни из мрамора. Вокруг цвели поля ликорисов, шумели рощи красных клёнов и золотилась на солнце река. Когда империя раскололась, Редаут надолго увяз в войне, особенно с мятежным княжеством Шуйфен, чьи границы врезались глубоко на восток и подбирались к столице.
И по сей день больше всего войн происходит между ними двумя, но тогда Шуйфен ещё был слаб и грозил утратить едва обретённую независимость. Однако новое княжество спасли сами силы мироздания. Дремлющий вулкан пробудился, а занятые войной заклинатели огня и император упустили момент, когда жидкое пламя подобралось к их столице и стёрло с лица земли процветающий город, а его останки накрыло белёсым пеплом.
Один только Обсидиановый дворец уцелел, поскольку стоял в стороне от города. И с тех пор вокруг него красноватая пустошь, словно ожог самой земли. И хотя ныне склоны гор поросли лесами, а внутри вулкана возникло кристально голубое озеро, на этих землях больше не сеяли урожай и не строили городов, будто тень смерти по сей день над ними. Новая столица возникла позже, в стороне от прежней, но была лишь блёклой тенью своей предшественницы, под стать новому княжеству – осколку былой империи.
Но Обсидиановый дворец, словно непоколебимый остов прежних времён, до сих пор служил домом всем императорам Редаута.
Сейчас там жил и правил император Рэйтан, который прославился двумя делами. Первое: он умел играть на множестве музыкальных инструментов, был талантливым заклинателем огня и, по слухам, мог призвать пламя даже щелчком пальцев. Второе: он никогда не был женат, но имел тридцать признанных детей – восемнадцать принцев и двенадцать принцесс.
Жители Редаута знали, что и первое, и второе – правда. Сам Рэйтан был единственным законным сыном прошлого императора. У него не было ни братьев, ни сестёр, несмотря на любвеобильность отца. Говорят, так хотел сам император, чтобы исключить после смерти борьбу за трон.
Почему Рэйтан после восшествия на престол поступил наоборот, никто не знал. Однако уже в первый год правления он объявил, что в Редауте не будет императрицы, и никакие влиятельные семьи не будут посягать на власть через своих дочерей.
Но продолжать свой род Рэйтан не отказывался, а потому призвал во дворец только тех девушек, что были согласны на два условия. Первое: они проведут с императором всего одну ночь и больше никогда его не увидят. Говорят, так Рэйтан исключил любое влияние на себя и долгоиграющие планы жаждущих власти семей. Если за эту ночь девушка не беременела, то уходила из дворца ни с чем. Если ей удавалось зачать, то она оставалась там до родов. И второе условие: после родов она оставляла ребёнка императорскому дому, а сама получала богатое приданое и выходила замуж где-нибудь подальше от столицы.
Уважаемые семьи, конечно, не соглашались с таким раскладом и считали, что императору с подобными условиями не видать ни богатых любовниц, ни детей. Но Рэйтан задумал хитрость и объявил, что происхождение и богатство потенциальной матери императорских детей не имеет значения. С тех пор в Обсидиановый дворец устремились девушки из простых семей, дочери обедневших торговцев и просто те, кто хотел попытать свою удачу на богатое приданое. Конечно, их проверяли на непорочность и здоровье, самых безобразных отсылали прочь, и дворец долгие годы был полон красавиц всех сословий, а потом и детей.
Рэйтана не волновало, кто рождался. Он не занимался детьми и, говорят, в лицо и по имени знал примерно первых семерых-восьмерых. Остальные существовали по принципу «просто есть». Император строго следил лишь за соблюдением своих двух правил. Если девушка пыталась их нарушить, её казнили. Говорят, так умерла мать одного из принцев, когда хотела оставить себе новорождённого сына.
Без матерей дети росли сами по себе. Старших некоторое время воспитывали кормилицы. Младших – старшие. Всем давали образование, мальчиков обучали музыке огня. Но в целом принцы и принцессы были предоставлены сами себе и занимались, чем хотели – лишь бы не мешали и не позорили имя рода. Так в Обсидиановом дворце вырос целый цветник личностей с самыми разными характерами.
Никто из императорских детей никогда не видел свою мать. Жизнь и имя – единственные дары, которые они получали от той, кто в других обстоятельствах стал бы им самым родным человеком на свете. И то матери дозволялось дать имя ребёнку лишь потому, что император не желал заниматься этим сам. Говорят, он даже не знал точно, сколько у него детей.
Рэйтана волновали совсем другие дела. Он совершенствовался как заклинатель сам и нанимал на службу способных музыкантов огня. Другие стихии в императорской семье и при дворе запрещались испокон веков. «В стране вулканов правит огонь» – это всегда было незыблемым правилом.
Если какой-либо придворный заклинал другую стихию, и об этом становилось известно, его отлучали от двора и выселяли из столицы. Но даже это было милосердно, как если бы музыкант иной стихии появился в императорской семье. Такого на усмотрение правителя либо казнили, либо держали в заточении до конца дней, либо с позором изгоняли из семьи, вычеркнув его имя из семейного древа.
Всё потому, что в императорской семье блюли «чистоту стихии» так же свято, как чистоту крови, и горе принцу или принцессе, что посмеет нарушить негласный закон.
К другим своим подданным императоры Редаута не предъявляли столь строгих требований, и музыкантов других стихий можно встретить в княжестве, пусть и редко. Обычно это были самоучки, так как попасть в школу музыкантов в другом княжестве не так просто.
Школы требовали от потенциального ученика или богатого покровителя, или рекомендацию от уважаемого в этой школе человека, или деньги на взятку, чтобы такую рекомендацию добыть. Таким образом бедняки, даже если в их семье рождался талантливый музыкант, не могли отправить ребёнка на обучение, и он без наставников добивался на поприще заклинательства весьма скромных успехов. Таких называли бродячими музыкантами.
Школы огня Редаута, в отличие от других княжеств, последние два поколения принимали всех, кто демонстрировал хоть какие-то способности к заклинанию огня, независимо от достатка. Особенно почётным считалось получить приглашение в столичную школу, где из учеников делали мастеров пламени, пригодных для службы императору. Говорят, обучение там не обходилось без травм и ожогов, а потому в качестве формы ученики носили закрытую одежду, чтобы скрывать свои ошибки. И всё же с годами такая неизбирательность давала свои плоды – по сравнению с другими княжествами, магическая мощь Редаута была неисчислимо больше.
Страна вулканов и музыкантов огня.
* * *
Прибыв в столицу, Лань сразу заметила: что-то не так.
- Почему тут так много людей? Куда все идут?
- Так во дворце пир намечается. Вот все и идут за бесплатной едой, вдруг что перепадёт, - ответила Сона.
В дни больших праздников на улице столицы всегда ставили котлы с супом и раскладывали на столах фруктовые пироги и запечённые овощи. Все желающие могли прийти и поесть, и поток бедняков, которые ни разу в жизни не видели таких блюд, устремлялись в город, чтобы отхватить кусочек. Вот только еда заканчивалась быстрее, чем голодные, а потому драка за еду часто грозила превратиться в побоище.
Сона помнила, как мать впервые взяла её на такой праздник, наказав во что бы то ни стало держаться за её юбку. Когда девочку вели через толпу, а большие взрослые тяжело ударяли своими боками, Сона держалась своей маленькой ладошкой за маму изо всех сил. Она уже чуяла впереди запах свежей выпечки, и у неё текли слюнки.
Но чем ближе становился вожделенный аромат, тем плотнее обступала толпа. Сону прижали со всех сторон так, что стало больно. Она заплакала, но услышала над головой ласковое: «Потерпи, уже скоро». И на миг успокоилась, как вдруг впереди кто-то вскрикнул. Началось беспорядочное движение, бормотание, толкотня. Люди стали кричать всё громче, пихаться всё сильнее. Толпа то валилась вперёд, то резко отходила назад, кто-то падал в грязь, кто-то размахивал кулаками.
Сона в тот момент уже не понимала, где находится. Помнила только, что во что бы то ни стало должна держаться за юбку. И она держалась. Запомнила её красный цвет, каждый стежок и заплатку. Но внезапно её ударили по голове локтем и толкнули назад, маленькие руки не удержались и выпустили спасительную ткань. Сону бросало то в одну сторону, то в другую, как в штормящем море. В какой-то момент она оказалась на земле и свернулась калачиком. Кто-то об неё споткнулся и выругался.
Спустя долгое время, когда всё вокруг стихло, Сона открыла глаза. Кровавый закат золотил дорогу. Впереди валялись перевёрнутые столы с едой, а вокруг сидели и лежали люди. Кто-то держался за раны, другие ползали на четвереньках и пытались достать из грязи заветный кусочек съестного. Третьи выкрикивали имена и переворачивали тела.
Сона тоже звала. Размазывая по грязному лицу слёзы, искала глазами красную юбку с тёмными заплатками. И нашла. Край ткани вместе с сжатой в кулак ладонью выглядывал из-под двух тел. Сона пыталась их сдвинуть, но не смогла. Только бессильно пыхтела и плакала. В конце концов она без сил опустилась рядом с матерью и взяла её за руку. А когда разжала её пальцы, обнаружила в ладони кусочек свежего хлеба.
Сона, не помня себя от голода, тут же его съела. Но с солёными слезами и болью в груди на вкус он казался как пепел.
- Какой ужас, - услышала она тогда голос, полный скорби и сочувствия. – Как такое могло случиться?
- Шестая госпожа, будьте осторожны. Здесь всё ещё может быть опасно.
Вдруг тень накрыла Сону. Она обернулась и увидела белокурые волнистые волосы и протянутую белую ладонь.
- А мне с пира что-нибудь перепадёт? – выдернул её из воспоминаний весёлый голос Лань. – Я скучала по местным булочкам. В Долине они как будто из песка сделаны, хоть выплёвывай!
Сона посмотрела на Лань нечитаемым взглядом, но сказала только:
- Вам перепадёт нечто более серьёзное и несъедобное, если опоздаете.
- Ай, да помню я. Бежим!
С каждым шагом Обсидиановый дворец рос перед ними чёрной громадой и казался высокой природной скалой. И только подойдя ближе, можно было разглядеть выдолбленные ступени, колонны, окна, балкончики и перила.
Лань вприпрыжку пересекла круглую, обрамлённую красными клёнами, площадь из серого камня, в центре которой стоял обсидиановый гномон. Тень указывала, что близок вечерний час. Поодаль в больших чашах горели огни. Боковая дверь была по обыкновению открыта, и Лань с размаху её распахнула и влетела внутрь. Близость дома подстёгивала её бежать со скоростью ветра даже без музыки.
По пути она встретила нескольких людей, которые с удивлением обернулись на неё, но Лань даже не замедлила ход. Пыль дорожных сапог оседала на гладких начищенных полах, занавески взлетали от быстрого бега, ковровые дорожки сминались от скользящих шагов. Лань стрелой промчалась мимо служанки, которая от этого едва не уронила поднос, и остановилась только в просторном зале с множеством дверей.
Высокие стены были увешаны огромными зеркалами, и возле них, оглядывая себя со всех сторон, крутился мальчик лет семи. Он поворачивал узорный пояс то узлом прямо, то вбок. Маленькие глаза-угольки придирчиво оценивали внешний вид. По-детски пухлые пальцы то и дело проверяли, крепко ли привязан к поясу рожок, а лицо выражало серьёзность маленького взрослого.
- Эмин? – позвала Лань.
- Сестра! – обрадовался мальчик и бросился в объятия, маленькие руки крепко обвились вокруг её талии.
Лань прижала брата к себе и поцеловала в макушку. Наобнимавшись, она взяла его подмышки и покрутила. Они называли эту игру «Вертушка».
- Эмин, как ты вырос! И потяжелел!
Под их дружный смех раздался ещё один голос.
- Конечно, вырос. Тебя не было почти полтора года.
На Лань смотрела стройная и высокая, как осенний тополь, молодая женщина с золотыми волнистыми волосами. Её плотно сжатые губы напоминали два коралловых лепестка, брови выгнулись ровными дугами, под веером пушистых ресниц сияли лучистые глаза. Она старалась сохранить строгий вид, но рвущаяся на лицо улыбка выдавала искреннюю радость.
- Виета!
Лань опустила брата, и теперь уже сама бросилась в объятия своего самого дорогого человека. Виета мягко её обняла и уже не стеснялась своей радости. Улыбка расцвела на её лице подобно тёплой весне.
- Да ты и сама выросла. Вы только на неё поглядите: прямо мастер бродячий музыкант, - сказала она.
- Ах, это, - Лань смахнула пыль со своей дорожной одежды и отряхнула Виету.
Та была одета в изысканное бело-золотое платье, а волосы убраны в сложную причёску, напоминающую диадему. На брате тоже был парадный наряд.
- Виета, что случилось? Сона ничего толком не объяснила. Как отец мог меня позвать? Да отсутствуй я хоть пять лет, никто бы ничего не заметил!
- Никто и не заметил. Но два месяца назад император объявил, что устроит пир, где принцы должны показать мастерство музыкантов. И явиться обязан весь двор – и ты тоже. Я уж думала, ты не успеешь.