Диалоги с собой
Моя же «жизнь за окном» разительно отличалась, была к тому времени настолько другой, что из своего семейного тогдашнего благополучия было невероятно сложно оказаться в горьких теплушках её воспоминаний! Ну вот опять… опять мама предавалась этим фантастическим воспоминаниям! Мы даже подшучивали над ней. А ей самой, видимо, это так было важно – вернуться в прошлое, пережить и удостовериться, что с ней самой всё в порядке, она всё это прошла и уцелела. Лицо в такие моменты затягивала туча, глаза поворачивались вглубь себя!
Переломным в её настроении стал фильм «Баллада о солдате». Его показали в зале при советском посольстве в Берлине. Как обухом: как… Гриша Чухрай жив? Он ей казался вечной потерей и разлукой. Познакомились они в Мариуполе в предвоенный год. Рядом с их общежитием было общежитие военного училища. Культурная жизнь в этот год сильно оживилась, приезжали профессиональные артисты, выступали и обменивались художественной самодеятельностью, устраивали вечера танцев. В воздухе чувствовалась тревога, война уже вовсю полыхала в Европе. Веселились как могли, словно понимали: это может стать последним разом! Перед сеансами с небольшим рассказом о гипнозе и демонстрацией опытов на желающих из зала выступал молодой курсант военного училища Павел Чухрай. Маме он сразу показался интересным, она захотела с ним поговорить. Но он её опередил, как-то на танцах подошёл пригласить со словами: «Для своих опытов на сцене я никогда не приглашаю девушек, которые мне нравятся, не хочу, чтобы они нервничали и волновались. Я давно обратил на вас внимание, вы мне симпатичны, и я хотел бы познакомиться с вами поближе. Вы не против?» С этих слов началось их знакомство, перешедшее в добрую дружбу, а потом и в юношескую влюблённость. Кто знает, не случись этой страшной войны, и эта светлая влюблённость могла бы перейти в серьёзное чувство. Начавшаяся война всех разметала…
Мне совсем не хотелось видеть маму такой не своей: «Ну давай уже вернись в настоящее!» В настоящем мама была хороша. Привычная мама, мама что надо! Сейчас, когда я наконец удосужилась собрать воедино мозаику её жизни, я поняла, что совсем не беспечное детство было у неё или, точнее, очень короткое.
Испытания маминой семьи
Личная история мамы начиналась так.
Приазовье. Греческое село Мангуш, в нём живут переселенцы из Крыма, по-видимому, из одноименного поселения (по распоряжению Екатерины Великой после победы в Русско-турецкой войне и присоединения Крыма их выселили с привычных мест в незаселённые степи Приазовья – осваивать и разрабатывать местные земли). Вот уже сто тридцать лет прошло к году рождения мамы (1923), село разрослось и расстроилось, но всё ещё было недостаточно велико, чтобы сказать, что сосед не знал соседа. Переселенцев изначально было не так уж и много, все друг друга знали или приходились друг другу родственниками. С уверенностью могу сказать, что все Хаджиновы, Караяновы из села Мангуш и их потомки – мои родственники.
Ко времени, как родилась моя мама, у неё уже были две родные сестры и брат. Прибывали дети следом друг за другом, почти что каждые два года. Так сначала появилась самая первая, Тамара, следом Виктория, потом Бог подарил мальчика Леонида, четвёртой стала мама Калерия и завершал шествие младший брат Валерий. Большая православная семья. Жили дружно. Родовые связи были крепкими. Папа, Гавриил Иванович Хаджинов, упорно трудился, занимался сельским хозяйством весьма успешно. Постепенно старый дом стал маловат, его перестроили собственными усилиями и возвели большой двухэтажный кирпичный дом с остеклённой верандой, подходящий для нужд большой семьи. В этом сказочном доме и осталось всё лучшее от маминого детства. Со слов мамы, в нём был подвал со всякой всячиной, там бочками хранились неведомые для нас тогда солёные баклажаны, перцы и помидоры и ещё что-то висело на верёвках, невероятно вкусное и мясное. Эту любовь к овощам мама пронесла сквозь всю жизнь и добилась-таки своего: росли они, несмотря на климат, и радовали её в устроенной «райской» теплице на даче!
Когда родилась моя мама, её матери, Екатерине Ивановне Караяновой, было двадцать девять, а отцу – тридцать лет. Казалось, что всё ещё впереди. Преобразования жизни пришли сверху, пришло распоряжение о создании сельхозкоммуны. Пришла Советская власть. Коммуна всех призывала объединить своё личное имущество в общее, коллективное. Тогда это всем показалось очень странным. Каждый жил своим подворь ем, своим трудом и своим умом. Рабство у человечества – и у греков – осталось в далёкой истории. Появилось диковинное понятие – обобществление! Но это ещё не всё. Под нужды коммуны надо было закрыть церковь и превратить её в склад. Жители были не готовы к таким радикальным переменам и стихийно взялись церковь охранять и пикетировать. В ряды зачинщиков по недоразумению попал зажиточный хозяин, мамин папа, Гавриил Иванович, – судьба его, таким образом, была предрешена. Соседи его предупредили, что его ждёт арест и высылка из села. Список уже составлен. Меч над его головой занесён. Ночью он ушёл из дома, перебрался в Мариуполь. Дальше лента его жизни разматывалась стремительно. Устроился работать на шахту. Заболел, воспаление лёгких. Умер в 1933 году, в сорок лет. Маме тогда было десять. Екатерина Ивановна, моя бабушка, в тридцать девять лет осталась вдовой с пятью детьми школьного и дошкольного возраста. Красивый кирпичный дом конфисковали под правление коммуны. Мир раскололся на до и после. Семья осталась без мужа и без дома.
Непросто сложилась и судьба его младшего брата Василия Ивановича Хаджинова. Год революции он встретил юнгой на корабле в Испании. Экипаж не собирался возвращаться в Россию. Офицеры остались в Европе, а он каким-то чудом перебрался в Америку, нанявшись на другое судно, долго для семьи считался пропавшим без вести, но вот от него пришла весточка, и теперь для родни он стал угрожающей строчкой в анкете: родственники за границей! Бабушка с пятью детьми перебралась к своей маме в старый родительский дом. Дальше моей маме пришлось быстро взрослеть и выживать. Места на всю семью не хватало. Пришла на помощь тётка, Ксения Ивановна: она забрала маму на проживание к себе. Её семья тогда казалась ещё вполне благополучной. Она работала преподавателем в соседнем селе, муж заведовал ветеринарным пунктом, который обслуживал весь район. Прожила моя мама в этой родственной семье четыре года, пока не поступила в Мариупольский металлургический техникум и не переехала в общежитие. Жить с тёткой и её детьми не сахар, надо во всём помогать, угождать, быть полезной, чтобы не чувствовать себя нахлебницей. Судьба этой семьи в чём-то повторила судьбу маминой родной семьи. Пару лет продлилась нормальная жизнь.
Из этого благополучия в маминых воспоминаниях осталась утренняя степь. Собрались вместе с дядей Павлушей и двоюродным братом на охоту. Дядя уже стал ей доверять ружьё с патронами. «Над степью плыл тонкий слоистый туман; в одних местах под ним можно было увидеть ножки дроф, а в других – только их головки». Мама прицеливалась и готова была нажать на курок, и только голос брата шептал на ушко: «Не стреляй в них, мне их жаль», на этом вся охота и заканчивалась. Рыбная ловля в степных речушках, ловля сусликов и тушканчиков. Никаких кукол и оборочек, и любовь к лошадям. Мальчишеские забавы. Через некоторое время внезапно случился падёж скота. Виноватым назначили дядю Павлушу, и он угодил на севера. Ксения Ивановна тоже осталась без мужа.
Моя мама очень хотела учиться, это желание в ней пробудила природа. И родители. Оно сорвало её с насиженных мест, оторвало её от родных корней и погнало в жизнь – очень сложную и одинокую раннюю взрослую жизнь.
Моя бабушка Екатерина Ивановна Караянова была женщина образованная, я так никогда её и не увидела, она ушла в тот год, внезапно, во сне, когда мама вынашивала меня (1954). Прожила она полных шестьдесят лет. Вот такая недлинная по сегодняшним меркам жизнь. Разглядываю её фотографию: открытое красивое лицо, высокий лоб, добрые большие глаза, фамильные, как у мамы… Она окончила городскую гимназию, хорошо знала и любила русскую литературу и музыку. «Вы должны получить образование на русском языке. Наши предки были в Россию приглашены! Этого нельзя забывать!» За всем этим стояла забота, надо хорошо приспособиться, ассимилироваться, стать своими. Опасно быть другими. Ею двигала материнская забота – защитить и спасти своих детей, вписать по существующим правилам в жизнь. Сами же взрослые члены семьи знали греческий, русский и украинский языки. Но, чтобы получить хорошее образование и устроиться в жизни, надо было получить образование – и школьное, и любое другое – исключительно на русском языке. Это, как мантра, было зашито у мамы в целеполагании.
В четырнадцать лет она поступила в Металлургический техникум, там преподавали на русском. Экзамены успешно сдала. Очень боялась за свой не совсем чистый, засоренный греческими и украинскими словами язык. Но другие абитуриенты от неё не особо отличались. И так, шаг за шагом судьба дорогого мне человека обрастала подробностями боли и преодоления, переживаний и невероятных случайностей. Но ниточка, за которую держалась она своей твёрдой рукой, вела вверх, к вершине её мечты – учиться, получить знания, познать мир абстракций и аллегорий, законов, по которым устроен материальный мир, приносить пользу. На этом пути первая любовь, война, эвакуация, два долгих года ожидания весточки от родных, попавших под оккупацию, работа в цехе на заводе, учёба, испытания голодом и холодом. Мариуполь, Луганск, Алтай, Новосибирск, Барнаул, Ленинград и наконец Москва.
Здесь и встретились два одиночества, мои будущие родители, в августе 1945 года. И только внутренний свет, то ли от лампады, то ли от фонаря, и вера в себя: «Я все смогу, я всего добьюсь!» Вот она какая, моя мягкая и домашняя мама Калерия, и её личная история…
Сколько секретов хранится в памяти людей незаживающими ранами! Гештальт был закрыт только в 1989 году. Встреча с «американскими» родными состоялась через сорок восемь лет после начала войны! Дядя Василий и сестра Тамара дождались… «Теперь можно и умирать», – подумала мама. Так и произошло вскорости.
Папа
Мой папа Павел родился 22 февраля 1922 года. Что он был за человек?
Я бы поставила на первое место его организованность. Он был эдакой структурообразующей константой в моей жизни. Папа есть. Папа рядом. На фотках, которые сохранились со времён, которые и не вспомнить, видно, как нам было хорошо вместе: сижу я у него на коленках, а он щекочет меня, и мы оба заливаемся счастливым смехом…
Ещё важные его свойства – образованность и компетентность, систематизированные знания, никакой приблизительности. Но это скорее не папино, а человеческое! Был он человеком проработанным, с позицией, со взглядами, внутренними правилами и убеждениями, с мировоззрением, так сказать.
На мне в пору раннего детства это никак не отражалось, было лишь общее ощущение от папы, что всё идёт как надо и папа к этому хорошему моему состоянию как-то причастен. Все игры, в которые мы с ним играли, были не просто так, а научно-познавательные, ну, конечно, за исключением игр на природе, в мяч или с воланчиком в бадминтон.
Папа мне уже достался «в готовом виде», а что было до меня и где он обтачивался до моего появления, я в тот момент не догадывалась. А было это так. Материальные основы устройства мира – это из Института стали и сплавов плюс житейский опыт, а всё остальное – гуманитарный взгляд на мир и иностранные языки – из Академии внешней торговли.
Был мой папа человеком незаурядным, смелым и, самое главное, обаятельным, это ему в жизни здорово помогало, и, думаю, именно благодаря этому столь редкому и ценному качеству он сделал такую удачную социальную карьеру, более успешную, чем мама. Ему часто везло на людей и на спасительный случай, который тоже приходил в лице порядочных людей. Таланты и способности – это да, но вот к этому ещё такой талант, как социальная успешность.
Папина увлечённость
У меня фантомные воспоминания о том, что чаще он отсутствовал, чем присутствовал, много работал, возвращался поздно, а если были вместе, то не было ни минуты, когда он чем-то не занимался. Вот у него всегда было чем заняться! Даже на пенсии после обеда он читал на немецком, переводил стихи, повторял английский и французский и немного музицировал. Гнал от себя Альцгеймер всеми доступными способами. И ещё он часто мечтал – это так здорово и удивительно.
Как-то спросила его в очередной приезд на дачу зимой: «О чём думаешь, что собираешься делать?» И он мне: «Вот представляю, как будет здорово, вот придёт весна, выйду на поле, возьму косу и буду косить траву!» Я прямо оторопела: «Да где ж то поле, года где ж, тот возраст и здоровье?» А он мне: «Тут, в Алабино, есть заброшенный стадион, туда и пойду за травой». Вот она, его мечта в действии – о силе, о молодости, не о дряхлости.
Уже на пенсии, в солидном возрасте он освоил компьютер в необходимом для работы объёме и даже упрекнул как-то меня: «Что, не хочешь стать моим другом в mail.ru?» Телефонная связь тогда была аховая, жили в разных концах города, как тут пообщаешься? А эти его слова подкосили меня однозначно: папе за восемьдесят, а он волнуется, что я могу безнадёжно отстать от жизни! Не хочет меня видеть неподготовленной к инновациям и новым вызовам. Подтрунивает, подшучивает – кстати, очень действенный метод, без лобового столкновения. Очень отрезвляющая «пощёчина» и, главное, своевременная. Пришлось купить ноутбук, сделать усилие над собой и методом тыка пробиться в его друзья по переписке уже недели через две…
Он одарён был и духовно, и физически, всегда был в хорошей форме, но ещё больше вкладывался в это каждодневным участием, тренировкой и повторением. То они увлекались с мамой теорией Амосова о тысяче движений, то ещё чем-то. Папа для себя выбрал каждодневный тренинг в триста движений. Следил за собой и был увлечён тем, что делал. Переводил стихи с немецкого. Оказывается, и сам писал что-то типа дневника в необычной стихотворной форме. Как он назвал, «Рифмовки разных лет».
Помню, когда он узнал, что назначен советником правительства и скоро надо будет ехать в Алжир, начал готовиться и решил учить французский в пятьдесят пять лет, хотя переводчик для него был запланирован. Делал это рутинно, каждый день прослушивал лингафонный курс, урок за уроком, повторял по написанному и так, мелкими шажочками, продвинулся к пониманию, грамматике и разговору. Ставил себе высокую планку. Всё-таки молодые гибкие мозги – прямой путь к долгожительству и интересу к жизни.
Папина цельность
Ко всему этому относительному благополучию нашей жизни, которую застала я как ребёнок, вёл долгий и тернистый путь сельского паренька из Глебово на Волге, который всегда хотел учиться, стремился получить высшее образование и преуспеть в жизни.
Рыбинский авиационный техникум, начало войны, эвакуация и работа на Рыбинском заводе авиационных двигателей в Уфе, поступление в Московский институт стали и сплавов (тут у них с мамой абсолютно как под копирку написанная история, только мама стартовала к самостоятельной жизни с юга, а папа – с севера).
Точка касания и рождения любви – Москва.
Знакомство с собой
Травма рождения
Родиться не так просто. Каждый чувствует смутную тревогу и волнение, а то и слабость накануне дня рождения, если только тебя властью хирурга принудительно не вынули за шкирку и не представили этому миру целёхоньким и непуганым! Если только не кесарево сечение.
А тут пришлось потрудиться. Конечно, было давно и не помнится, но событие-то было, никуда не деться. Можно сказать, торопили мою мамочку, кололи и кололи, стимулировали и стимулировали, а меня «выкуривали» с насиженного места! Протискивалась я родовыми путями, упорствовала и сопротивлялась, где-то такое должно было отфиксироваться памятью тела, не могло же пропасть бесследно.
Вытолкали на этот свет, а потом стали кормить, любить и заботиться. Смотрели на меня родители с обожанием, а как ещё, ведь собственное творение. Делали несметное количество фоточек, в основном ню, во всех локациях и чаще с тыла. Моя упитанная попочка, хоть и чёрно-белая за отсутствием в те времена «цвета», круглилась на фотках в складочках и вызывала у меня жгучий стыд. Можно сказать, я была в бессознанке, а они этим моим зависимым положением активно пользовались. Когда я подросла и поняла, скорее, почувствовала, что делалось это всё без моего ведома, недолго думая, произвела резекцию этого напоминания. Все младенцы, плохо и недоодетые, были изъяты и намеренно порваны. В фотоальбомах на серых страницах, словно амбразуры, зияли частые пропуски. Ну не было этой позорной истории в моей жизни. Я родилась почти что сразу в платье в горошек красного цвета. Моя мама особо любила красный цвет, шёл он мне, этот цвет кумача.
С тех пор фотографический мир сильно изменился. Придумали всякие гуманистические приёмы приукрашивания, сначала сетки, потом фильтры. И вот наконец ты смотришь на себя, на своё изображение – и вовсе не надо спешить к пластическому хирургу и вообще никуда не надо спешить. Нажимаешь на кнопочки пальчиками, и чудо превращения происходит. Отфотошопленным жить ох как приятно, намного комфортней, чем… Сразу поднимается настроение. Смотришь на свои межевые фотографии с дней рождения, перелистываешь страницы, видишь: есть, конечно, разница от голоштанного до весьма прикинутого экземпляра! Тем и успокоишься, так и залечиваешь свою травму рождения в кругу друзей. А они так тебя приподнимут, приласкают равномерно, что утвердишься в мысли: любят тебя, заразочкy! Можно жить дальше!
Память
Помню ли я себя? Казалось бы, странный вопрос. Тогда уже другой вопрос: как давно и как рано это всё началось? К моему несчастью, отделить ложь от вымысла в моём случае сложно. Укором смотрят на меня мои же невидящие глаза с многочисленных фотографий – результатов хобби моего отца. Он любил захватывать и отмечать мгновения, позже и на плёнку. Любил порядок и организованный вокруг мир.
Я смотрю на свои фотографии, разглядывая себя. А вот так… вот было бы хорошо так: открываешь глаза – и видишь то, что ещё не знаешь, как называется, то есть наоборот, не со стороны на своё фото, а изнутри, условно: я лежу младенцем в коляске или постельке и вижу внешний мир – маму, желательно папу и других… А вот нету такого воспоминания! Типа открываю глаза и смотрю: что там сегодня такое показывают? Взгляд из себя появляется позже, и связан он у меня со словом «случайность». Но об этом позже.
Есть пока только мир в ощущениях пространства: мама как домашняя данность и приходящий папа как необычность, и всё, наверное, оттого, что его приход означал движуху и выход в свет, за контуры дома. А когда научилась двигаться и я сама или ещё раньше, когда везли, носили кульком, каждый свободный воскресный день означал поездку на природу, а с этим и перемены: лес и солнечная лужайка с расстеленным на траве пледом (раньше бы сказали: одеялом) и вкусными перекусами.
Дело было в Германии, а точнее, в ГДР, где мы тогда жили. Слов таких никто не называл. Берлин, мы в Берлине, вот Берлинский зоопарк с белыми, как на открытке, показательными медведями. Сидели они по контрасту на бурой скале, плавали в специальных, для них сделанных протоках. Смотрели из-за сетки и рва на нас или мимо нас. Словом, Берлин – город ещё без стен и перегородок, но с большим внутренним напряжением. Отсюда и такая обособленность нас и изоляция. Мы, дети, этого тогда не понимали и не чувствовали.
Дома же, в квартире, в темноте коридора висело большое зеркало, и мне втихаря, когда никто не видел, нравилось в него корчить рожи и ещё сворачивать язык в трубочку, как научил папа. Каждый раз, когда я проходила мимо, надо было в нём обозначиться очередным кривляньем. Спокойное выражение лица не запомнилось, типа любования собой, нет, это была череда гримас и морщинистых рож, которые до неузнаваемости искажали моё лицо.
Ещё из воспоминаний о важных, кроме зеркала, домашних предметах: была у нас в квартире огромная и блестящая кайзеровская шашка-клинок. Когда родителей рядом не было, меня ею пугал старший брат. Он доставал её из ножен и начинал махать перед моим носом. Вот это был ужас-ужас, животный страх.
Ещё что вспомнить? Ах вот, этаж у нас был невысокий, второй или третий, моя коляска для маминых пеших прогулок стояла в тамбуре внизу. Всё-таки была я ещё мала и чаще меня возили. Точно помню, что мне это нравилось. Это было моё первое сидячее транспортное средство. Четыре колеса, плетённые соломкой светлые борта по той моде, и меня сначала ведут, а потом уже везут, а я – беспечный ездок. Позже мои отношения с транспортными средствами ужесточились. Был трёхколёсный велосипед, а позже (как вообще такое могло быть? А где же транспорт, машины? Что, их совсем не было? Не помню!) мой первый и любимый самокат. Держишься за руль, встаёшь одной ногой на низкую, почти у земли, планку и отчаянно машешь правой ногой и толкаешься, едешь и едешь. Радостно.
Первый двор
Помню, что почему-то тогда было совсем мало людей рядом – детей, даже и взрослых. Был большой дом, квадрат или прямоугольник с вынутым внутри двором, играть там не хотелось. Помню сырость и камень внутреннего двора, да и мало солнца, хотелось вовне. По периметру нашего дома росла низкая стриженая изгородь из кустарника, это было с нашей стороны точно, помню только нашу сторону.
Моим любимым занятием было выйти из парадного и с маху (опять же когда никого нет рядом, а людей рядом вообще никогда не было) сесть на мгновение в эту мягкую густую толщу куста и отпружинить на тротуар. И так по несколько раз. Бедные кусты!
В руках я носила заветный мешочек, затягивающийся на завязку: две тесёмочки, протянутые в кулиску, тянулись в противоположные стороны. Внутри него лежала моя коллекция стеклянных шариков. Их можно было разглядывать, касаться руками, встряхивать в мешочке и ощущать их тупой звук постукивания друг о друга и приятную, такую ценную для меня тяжесть. Нужны они были для какой-то игры, не припомню, что такое с ними делали – то ли катали, то ли просто менялись ими. Небольшой в диаметре, сантиметра полтора-два, шарик, и в прозрачной его глубине причудливо впаян цветной сгусток другого цвета. Для меня это было средство коммуникации. Мальчишки постарше – среди них мой брат, уже школьник начальных классов, – собирались в стайки по своим мальчишеским делам, а меня не брали, то ли по причине малолетства, то ли, как сейчас скажут, по гендерному принципу. Вот и «подкатывала» я к ним из любопытства с этими шариками. Правда, ненадолго. Заканчивалось всё обычно слезами и обидой. И откатывалась я к маме под крыло за защитой.
Девочек вообще кругом не наблюдалось. Видно, всё же были ещё девочки, но только школьницы, а моего возраста не было. Не было яслей, не было детского сада, не было ровесников. Не было никакого общества и социализации в нём! Только я и моя семья, изредка соседи.
Мама была очень общительная. Обменивались они уже не шариками, а рецептами теста и начинок для пирожков и, видимо, ещё чем-то, типа посольских сплетен. Мирок этот для меня жил и протекал без зимы, помню только из яркого, цветного: лето и осень.
Неожиданность
Летом выезжали в Цойтен. Там со мной произошёл случай, который запомнился и который я бы назвала словом «неожиданность» (первое абстрактное понятие!).
Купаться, но не плавать я любила и умела. На помощь приходили надувные плавательные приспособления. У меня была надувная лягушка. Её голова рассекала передо мною воду, а две толстые лапы уходили за спину. Мои руки лежали поверх лап, и было очень удобно. Вода была слегка желтоватая, как в пресных водоёмах. Выплывала я из специально построенной и приставленной к берегу купальни. С берега было неудобно: озеро и его берега камышились осокой.
Так вот. Я в воде, вишу буквально в невесомости на своей лягушке, бултыхаюсь – и вдруг прямо передо мною по волнистой линии плывёт змея. Голова над водой, как и у меня. Чёрная, блестящая, с двумя яркими жёлтыми пятнами… И прямо на меня. Бьюсь в воде, судорожно бью ногами, теряю опору и ухожу под воду, дна нет, опоры нет, только колотящееся сердце и страх. Мне конец. Не знаю, как выплываю, как цепляюсь за свой спасательный круг. Это испытанное чувство бездны, видимо, надолго отодвигает желание научиться плавать.
Летние радости
Лето, осень… без зимы, опять лето, осень. Лето – время есть мороженое, самое любимое развесное лакомство. Вижу осязаемо две вафельные ракушки, вернее, одну ракушку с двумя вафельными створками, к ней прилагалась маленькая пластмассовая ложечка, малюсенькая, то розовая, то салатовая, ею полагалось есть мороженое.