Дубинины. Когда приходит любовь

— Это не моё дело и конкретно ни к кому не относится, но порой я поражаюсь, как низко мыслит русский алкаш. Гражданка без проволочек его в хорошую больницу устроила, лекарство достала, каждый день звонит, беспокоится, а он: «Денег дай за то, что меня, пьяного, в живых оставила». Впрочем, простите, это, действительно, не моё дело…

Витька заскрежетал зубами, но потом ухмыльнулся: «Хорошо доктору о благородстве рассуждать, он с руками-ногами, зарплату получает, небось, и жёнка бочок греет». Коля встал на его сторону: «Конечно, она все силы приложила, чтоб ты в живых остался, а иначе неизвестно, как бы повернулось. Но ведь она тут же откупилась! У неё даже права не отняли, хотя должны были». Витька, успокоенный приятелем, не стал заморачиваться. Тем паче, что к болям по всей левой стороне, тошноте и невозможности свободно передвигаться добавилось жгучее желание выпить, терзающее тело так, что не до философии.

Медсестра, что дежурила в первый день, когда он очнулся, убирая капельницу, сказала:

— Доктор велел передать, что вас желает навестить женщина, которая сбила. Пустить?

Витька вовсе не желал подобного свидания. О чём с ней говорить? Но тут посоветовал друг Коля:

— Может, узнала о иске и хочет миром всё уладить? Это лучше, чем через суд, который непонятно, куда прогнётся. Ты не отказывайся, деньги лишними не бывают.

И Витька согласился…

* * *

Катя родилась пятым ребёнком в православной и не бедной семье и долгое время была единственной дочерью. Конечно, такое чудо баловали и родители, и старшие братья. Господь даровал ей сердце доброе, душу богобоязненную. Финансовое благополучие Катя считала даром любви окружающих и невероятной милостью Создателя, свою внешность — более чем унылой (вот её подруга Виолетта — красавица!), а умственные способности — скромными. Но всё вышеупомянутое не мешало девушке пылать желанием творить добро, даже совершить подвиг. Впитав от матери любовь к молитве, она в отроческие годы пламенно просила Спасителя послать ей возможность служить ближнему как-нибудь, только не врачом — врачей она с детства, когда беспрерывно болела, боялась. Но время шло, Катя закончила девять классов, стала заниматься цветоводством и растениеводством, как мама, а подвиг не приходил. На двадцатилетие отец подарил ей машину, небольшой Ford: «Все мои дети должны иметь свой транспорт.

Катя училась примерно, по дороге в училище и обратно ездила очень аккуратно, на небольшой скорости, в поздний час старалась не садиться за руль. Однако ноябрь такой тёмный месяц, а пешеходы редко со светоотражателями, ей было ух, как страшно. Однажды пришлось после занятий заехать к подруге, вместе готовить презентацию — дело не быстрое — и возвращаться домой в сумерках. Хорошо, все уже по домам сидели в столь поздний ненастный час, непредсказуемые дети через дорогу не мчались. Но район Пантелеевской богат сумеречными переулками, хоть и проехать можно без пробок. Вдруг откуда-то на дороге оказался мужчина! Катя резко затормозила, тут же вышла из машины, подошла к нему и нащупала пульс. У неё не было ни страха, ни растерянности, а только жажда деятельности. Вызвала всех сразу: милицию, ГИБДД, платную скорую, чтобы сократить драгоценное время ожидания и стала молиться. Потом приехали службы, составили протокол. Катя бросилась к скорой помощи:

— Куда его?

— В социальную.

— Нет-нет, пожалуйста, можно в первую городскую? Она ближе.

— Но это приличная больница, бомжей и алкашей там не принимают. У нас распоряжение везти таких в социалку.

— Я договорюсь, с вами поеду, — Катя нашла несколько купюр в кармане и пихнула медбратьям. Те, ворча, погрузили страдальца и поехали. Катя — за ними, по дороге набрала телефон папы:

— Папа, я сбила человека. Жив, мы направляемся в первую городскую, но его могут не взять, грозятся социалкой, потому что пьяный. Помоги, позвони брату Андрею — может, он подъедет.

Папа у Кати человек военный, отреагировал мгновенно:

— Жди, через полчаса будем.

Мужчины приехали, дочку и сестру успокоили своим присутствием и уверенностью, познакомились с врачом.

Потом папа уехал в милицию, а Катя с Андреем ждали, когда хирург закончит осмотр. Девушка знала уже имя, возраст и адрес потерпевшего — слава Богу, он паспорт с собой носил — Виктор Андреевич, двадцать шесть лет, Свечной переулок, семнадцать. Вышел врач с труднопроизносимым именем, всё пояснил:

— Основной удар пришёлся на левое предплечье — там сильный перелом, голова цела, внешние повреждения и, пожалуй, сотрясение. Ещё ребро и стопа.

Катя спросила:

— Выживет?

— Безусловно! Такие не умирают. Но ему нужна небольшая операция с установкой штифта и последующее лечение.

— Когда делать операцию?

— Хорошо бы сразу. Но пациент вдрызг пьян, сердце может не выдержать. Да неизвестно, как наркоз подействует. Лучше сначала кровь промыть и достать одно лекарство. Правда, оно дорогое.

Катя с братом всё оплатили, лекарство нашли, оставили страдальца в больнице и поехали домой, куда уже папа вернулся.

За полночь сидели за столом: мама, папа и Катя. Андрея отпустили спасть. Семья разбирала ситуацию. Главное, не паниковать да рыдать было не принято, а мыслить конкретно.

— Он не бомж? —первый вопрос задала мама.

— Адрес из паспорта я записала.

— Семья, родные?

— Не знаю.

— В милиции знают, я завтра туда еду твой штраф оформлять, выясню.

С утра Катя звонила в больницу: операцию сделали, гипсы наложили, капельницы поставили, но сам пациент ещё не очнулся. Отец справился в милиции: семьи нет, живёт в коммунальной квартире, из родных — брат, есть его адрес и телефон. Звонить взялась Катя. Ей ответил сухой мужской голос, она представилась.

— Скажите, Виктор Андреевич приходится вам родным братом?

На другом конце повисла тишина.

— Понимаете, я вчера сбила его на своём автомобиле, — спешно затараторила девушка, боясь, что собеседник отключится. — Он жив, не беспокойтесь, сейчас находится в больнице. Мы стали искать родственников и вышли на вас. Больше, похоже, у него никого нет.

— Жаль.

— Что, простите?

— Жаль, говорю, что жив! Я надеялся, что он давно подох! Лучше б вы его задавили, меньше позора…

— А… Вы не хотите его навестить или о здоровье узнать?

— Я о нём ничего знать, девушка, не желаю! Алкаш он конченный! И не брат мне больше. Ещё раз говорю: жаль, что вы его не задавили, все мучения бы прекратились. Всего доброго.

Тут уж Катя расстроилась и, наконец, расплакалась. Маме едва удалось успокоить дочь, которая только и повторяла: «Как же так можно? Брат ведь родной… Бедный, бедный». После занятий Катя поехала в больницу, узнала, что потерпевший пришёл в себя, но очень слаб и почти всё время спит. Она встретилась с Алибеком Мафусаиловичем и попросила разрешения навещать больного. Отец съездил на квартиру Виктора Андреевича, привёз одежду, которую вынесли ему соседи. Её передали в палату. Кате разрешили навещать больного на четвёртый день; радостная, она носилась по дому, собирая передачу — мама только головой качала, а папа советовал умерить прыть: «Мужику и без того плохо».

И вот Катя в больнице, поднимается на третий этаж, ищет палату, заходит. Час посещений, но в палате никого нет, четыре койки, одна пустая. Катя сразу узнала его, хотя во время аварии особо не разглядывала: койка слева у двери, большой мужик с опухшим располосованным лицом, в гипсах и со злыми глазами. Второй, напротив, похоже, без ноги. Третий на костылях, очень молод, у окна стоит.

Катя улыбнулась:

— Здравствуйте, ведь это вы — Виктор Андреевич? Я — Катя. Та самая, что вас сбила на машине.

* * *

Все одновременно обернулись. Какую угодно тётку ожидал увидеть Витька, но не такую… Он даже встал, опираясь на здоровые ногу и руку, и почти захлебнулся от невозможности выплеснуть своё трёхэтажное возмущение.

— Чё за пигалица? С каких это катушек у нас детям права на вождение выдавать стали? Да ты хоть совершеннолетняя?

— Я… Мне двадцать один, уже год за рулём.

— А тачку, небось, богатый любовничек подарил… или папаша побаловал?

— Папа. Но это неважно.

— Неважно? Ездить научись сперва, а то продолжишь людей давить!

Катя покраснела, но не стушевалась.

— Я умею, езжу осторожно. Но на этом перекрёстке всегда темно — я совсем не заметила, как вы ползли…

Витька, выпучив глаза, здоровый и заплывший, уставился на неё:

— Что значит полз?

— Ну, как ползут — на четвереньках, через дорогу, я вас и не заметила сразу.

Кто-то из соседей хрюкнул. Витьку словно в бочку с ледяной водой окунули, он подумал про себя: «Полз… Понятно теперь, почему такие переломы. Врёт? Нет, такая не будет врать — вон как глазищами хлопает. Наградил же Господь такими шторками». Витька сел.

— Иди отсюда.

— Почему? Я вас обидела? Простите, не хотела. Я так обрадовалась, что меня пропустили, я к вам теперь часто буду приходить, если… вы не против.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем пришла?

— Хотела прощения попросить. Я понимаю, что это глупо: покалечила человека и прощения прошу, но всё же. Я нечаянно, честное слово.

Витька смотрел на это странное существо и удивлялся: «Ребёнок ребёнком, детский сад! А ведь с неё деньги требовать решился. Интересно, знает или нет?». Внутри стало пусто и противно. А Катя, ободрённая его молчанием, продолжала:

— Тут ещё узнала, что вы один и вас никто не будет навещать — это же плохо? То есть, в милиции сказали, что у вас брат родной есть, я ему позвонила, думала, захочет к вам прийти. Но он не захотел.

Витька сжал зубы — ненависть к брату поднималась в душе привычным мутным болотом, он побагровел.

— Не надо меня навещать. И брата не надо об этом просить. Убирайся! А то сейчас добавлю слова, которые младенцам слышать запрещается.

— Погодите немного, скоро уйду. Я вам гостинчик принесла: тут апельсины, кефир и пирожки с капустой — мама пекла, у меня, к сожалению, так вкусно не получается.

— А бутыль где?

— К… какая бутыль?

— Водку принесла?

— Да что вы! Нельзя же!

— В следующий раз без бутыля можешь не приходить.

— А я всё равно приду! Вы такой злой, потому что на меня сердитесь, но это пройдёт. Ещё и котлет принесу — в больнице таким не кормят!

— Слушай, тараторка, достала донельзя. Плевать мне на тебя и на твои подачки. Мне выпить надо, хоть сто грамм Забота твоя мне до лампочки. Сбила и сбила, прощения попросила — совесть чиста. Вали отсюда поскорее, пока я в тебя тумбочкой не запустил.

— Хорошо, до свидания. А вас как зовут? — спросила она у остальных пациентов.

— Коля.

— Тарас.

— Вы тоже угощайтесь — я завтра побольше принесу.

Уже у дверей обернулась:

— А костыли у вас есть?

— Что? — взревел Витька, а Коля засмеялся:

— Нет, у него нет. Только у меня да у Тараса.

Когда Катя ушла, Витька вытер пот со лба, покосился на свёрток с едой, от которого уже тянулся аппетитный запах, сглотнул и лёг на кровать. Ужинали в половину восьмого, давали жидкую кашу или запеканку, как в школьной столовой. Витька ел без удовольствия, просто чтобы утолить голод.

— Вить, — послышался Колин голос, — давай? — и кивнул на свёрток, — я чай организую.

Витька огрызнулся:

— Жрите сами.

Коля принёс кипяток, развернул пакет, и вся палата наполнилась запахом тёплой домашней выпечки. Витька не выдержал, допрыгал до стола и присоединился к трапезе. Пятнадцать пирожков, пакет кефира и четыре апельсина исчезли за две минуты. Уже глядя на пустой стол, Витька подумал, что зря поддался — есть захотелось сильнее, и захотелось именно домашней еды, маминой, той, что она готовила ещё до болезни отца. Витька застонал, понимая, что если не выпьет спиртного, то боль потерь и отвержения прорвётся наружу. Добрался до кровати и рухнул лицом в подушку. Дома остались две бутылки водки в шкафу, он был готов отдать полжизни хоть за одну из них.

На следующее утро после обхода Витька позвонил следователю и заявил, что он забирает свой иск обратно: «Никаких мне денег не нужно!». Коля, слышавший разговор, покрутил пальцем у виска.

Вечером Витька лёг под одеяло и велел не пускать к нему Катю. Но она снова пришла, принесла костыли и много еды: котлеты, пирожки, ряженку, сушёные абрикосы. Когда ей сказали, что Витька видеть её не хочет, то она ответила, что в таком случае она будет навещать остальных.

Витьке весь день было хреново. Оказалось, боль и немощь бывают не только душевные, но и физические: ныли все кости, особенно левое предплечье, голова разламывалась, трудно было лежать, сидеть, стоять, ходить. Другие просили обезболивающие уколы, он же решил терпеть: «Если и глушить боль, то водкой!». Но её не было. Почти физически Витька ощущал, как в руках появляется бутылка, он наливает спасительное зелье в стакан и подносит его ко рту. Но даже в воображении его рука тряслась, всё проливалось. От такого кошмара Витька покрылся испариной и тяжело задышал. Воззвал к разуму: «Ведь я и раньше периодами не пил. В армии, в тюрьме, у отца Виктора. Правда, всё это было ещё до запоев. Потом-то уже пил каждый день. Может, у медбратии спирт купить? Но денег нет — гиблое дело». Витька начал мечтать: «Рано или поздно выпишусь из больницы, вернусь домой, войду в свою комнату, подойду к шкафу, открою… а там — два бутыля стоят, ждут! Возьму сначала один, открою и буду пить прямо из горла, не заморачиваясь. А уж вторую поставлю на стол со стаканом, закусочку порежу: хлеб, масло, колбаса, икра красная зернистая — это же мечты, почему бы и нет? Сяду и не спеша булькну в гранённый…. Эх, хорошо!». Чуть слюной не подавился.

Витька брал костыли с мыслями: «Плевать, что их принесла балаболка, от которой ничего не нужно, я не настроен думать об этом», выходил в коридор, пытался передвигаться. Было больно и неудобно, и всё же он двигался! Доковыляв до поста, увидел маленькую икону Спасителя у медсестры на стене — губы дёрнулись, глаза впились в лик. Он обратился в нему в сердцах: «Ну что ж, раз уж пристроил меня в это исправительное учреждение — давай, направляй, сам я в отпаде от ситуации. Только пить всё равно не брошу!»

Вечером опять пришла Катя. Витька хотел, чтобы её трескотня раздражала, тогда он мог бы стать грубым и хамоватым, но почему-то ее рассказы не утомляли его, а даже наоборот, развлекали. Голос девушка имела приятный, глаза добрые и удивительно красивые, сама нежная и беззащитная; Витьке даже померещилось, что он наклоняется над ней и целует в губы. Вот-таки бред!

— Вы почему молчите, Виктор?

— Да надоедает мне тебя слушать. Вот я и отключаюсь. Ну зачем сюда таскаешься? Тебе что, больше делать нечего? За меня не беспокойся, никаких претензий иметь не буду. Живи себе, радуйся. Хахаль есть? — Витька поднялся с кровати, чтобы двигаться и не думать о девичьих губах.

— Нет…

— А чего так: двадцать один год, пора хахалем обзавестись. Кому- то ведь нравишься?

— Не знаю… Я ведь некрасивая.

— Вот дура, никогда таких не видывал.

Помолчал немного и продолжил:

— Ищи, говорю, хахаля! Девке одной нельзя. Самой кто-нибудь нравится? Ну, есть у вас парни в училище?

— Есть, но… какие-то не такие.

— Пусть так. А родители что медлят? Они ведь у тебя богатые, насколько понимаю, чего жениха до сих пор не нашли?

Катя пожала плечами и опустила глаза. Он добавил:

— Вот то-то и оно, был бы хахаль, не занималась ерундой, не бегала каждый день сюда.

— Это не ерунда, — тихо ответила Катя.

— Ерунда.

— Нет.

— А что?

— Понимаете, я такая счастливая: у меня семья большая и дружная, все меня любят, я ни в чём не нуждаюсь — Господь так одарил меня…

— Подожди, подожди. Ты — верующая?

— Да, я Бога очень люблю.

Витька присвистнул и неожиданно приятным голосом пропел:

— От юности моея мнози борют мя страсти, но Сам мя заступи и спаси, Спасе мой…

Катя даже рот открыла от удивления, настолько ситуация выглядела неправдоподобной: больница, хирургическое отделение, пьяница с опухшим лицом, весь в гипсах, стоит посреди палаты и выводит чистейшим баритоном антифон Утрени1.

— Вы… вы откуда знаете?

Витька не ответил, снова захотелось выпить, аж руки задрожали. Отвернулся к окну и замолчал. Молчала и Катя. Коля делал вид, что читает, Тарас спал — ему вкололи успокоительное. Наконец, Витька повернулся, глаза у него стали злые, как в первый день.

— Вот что, благодетельница! Мне твоего мажора не надо, ничего ты не исправишь, ты же как тепличный цветочек, не врубаешься в жизнь абсолютно… Хоть понимаешь, что сделала? Хорошо, для ромашек объясню. У меня нет богатых родителей, вообще никаких нет, брат родной от меня отказался, никто содержать не собирается. Я — один. Да, худо-бедно зарабатывал и всё спускал, но как-то существовал от получки до получки. Теперь — инвалид, не знаю, надолго, может, навсегда; на костылях домой приковыляю — хлеба купить не на что. Кто меня на работу возьмёт? Грузчиком не потяну, а для другого — морданью не вышел. Всё! Кранты мне! Ладушки-оладушки. Уж лучше б ты меня насмерть задавила — милосердия побольше — сразу в ад, и думать не мозолься.

Витька готовился добавить ещё пару крепких словечек, но наткнулся на растерянный Катин взгляд, махнул рукой и запрыгал к койке, где утомлённо сел, чувствуя себя сдутым воздушным шариком.

— Я… я, — Катя подала голос, — действительно многого не знаю, но не может складываться всё так уныло, выход какой-то есть — обязательно посоветуюсь с папой, мамой, братьями, они умные, не то, что я — что-нибудь придумаем.

Витька хмыкнул:

— Слушай, Катя, иди с Богом, устраивай свою личную жизнь и не занимайся глупостями.

Так как Катя ещё мялась, он почти закричал:

— Уходи, говорю!

Спать в палате ложились рано, свет погасили, Коля при ночнике читал книгу. Витька брал у него какую-то, но одолеть не смог: «Белиберда на постном масле, скулы сводит». А заснуть рано и трезвому не получалось. Мысли в голову лезли: «То ли дело после бухла — сразу отрубаешься. Зря не сдержался сегодня — девка не виновата, что я пьяный через дорогу полз. Угораздило же её вырулить в такой момент!.. Интересно, жив ли дядя Серёжа? Свинья ты, Витька, или даже хуже. После смерти отца не навещал старика, а тот ведь любил тебя… Ходит ли брательник на могилы родителей?». Он сам бывал только раз, когда из тюрьмы вышел. Посидел тогда на кладбище, выпил водки, поплакал… Выпивал и ругался, а потом уснул на скамеечке, и проспал до тех пор, пока дождь не пошёл.

Витька вздохнул, попробовал повернуться чуточку на бок… В церкви давно не появлялся, а ведь отец Виктор так много для него сделал, теперь и на крышу не залезть снег сбрасывать. «Боже, как больно… Десять дней трезвый, даже не верится — отметить бы, да нечем!». Поворочавшись, поплёлся до поста, там дежурила медсестра новенькая, несимпатичная какая-то.

— Мне выпить надо.

— Нельзя, терпите.

— Не поняла, что ли: надо!

— Не могу ничем помочь.

— Можешь. Налей стопарик спирта, есть ведь — я сразу спать лягу.

— Нету, ничего нету, идите в палату.

— Ну, не будь стервой — помираю ведь.

— Помирайте, мне-то что.

Витька хрястнул здоровым кулаком по стойке и заковылял обратно.

* * *

Катя вернулась домой взволнованная, но как раз к ужину, мама на стол собирала.

— Что, дочка, понравились ему наши котлеты?

— Наверное, мам, не спрашивала.

— Почему глаза на мокром месте? Случилось что?

— Давай папу позовём, я хочу посоветоваться.

Пришёл отец — они любили совместные ужины: родители, Катя, Маша и мальчишки. Только они служили сейчас в армии, но Матвей должен вернуться через два месяца. Маше четырнадцать исполнилось — она росла симпатичной девчонкой, не то, что Катя.

Старшая дочка, не умея сдерживать в себе эмоции, начала рассказывать о визите в больницу: и о том, какие там все несчастные и голодные, что Витя её гонит (только о хахалях промолчала), и что поёт красиво церковные песнопения («чудо какое-то!»), и что он один и теперь временно калека, без работы — и всё из-за неё.

— Что делать, папа? Что делать, мама? Как ему помочь? Я бы денег дала, но не возьмёт ведь.

— А ты пробовала?

— Он даже костыли брать не хотел.

Отец многозначительно хмыкнул.

— Что, папа?

— Я, прости, матери как раз объяснял, что юридически твой протеже может подать иск в суд о возмещении ущерба, то есть здоровья. И вот что интересно, я звонил узнать, не подал ли он такой иск.

— Что, папа, не томи! Как хорошо, если подал, тогда у него будут деньги, пока на работу не устроится!

— Да, Катюша, он иск подавал, но на следующий день отозвал, аннулировал.

— То есть забрал?

— То есть забрал.

— Что же делать, папочка?

Костя молчал, но ответила мама:

— Во-первых, надо поговорить с доктором, чтобы его подержали в больнице как можно дольше. Ты согласна, дочка?

— Конечно, мамочка. В больнице и не выпьешь, и кости лучше срастутся под надзором.

— А кто он по специальности? Образование какое? Не со школьной скамьи ведь в таком состоянии, — качнул головой родитель.

— Не знаю. Говорил, грузчиком последние два года работал, а кем раньше — не спрашивала.

— Узнай, тогда думать будем, куда его простроить. Только, дочь, мы не всесильны: может, работу ему и найдём, однако если он запьёт и его выгонят — мы ничего не поделаем. Таких никто не держит сейчас, это в советское время с пьяницами нянькались…

— Понятно, папочка, я за него молюсь, акафист «Неупиваемой чаше» читаю.

— Вот-вот, ты молодец.

Мама улыбнулась:

— Хочешь, и я сегодня почитаю?

⠀

* * *

Следующий день выдался на редкость хлопотным. Сначала съезжал Коля. За все время, что он провел в больнице его никто ни разу не навещал, поэтому казалось, что родных у него нет. Но в день выписки за ним приехала сестра со своей дочерью.

Потом заселяли новых калек. Один — со сломанной спиной (бытовая травма), другой — с треснутой головой (разбился в автокатастрофе), третий с множественными переломами— самоубийца (из окна выпрыгнул, да жив остался).

Витька полночи не спал, бодрился, рискнул даже на свою рожу в зеркало заглянуть. Побрился — благо Коля оставил бритву (и книгу) — правда, красивее от этого он не стал: те же мешки под глазами, отёчность, заживающие ссадины и лиловый синяк на треть физиономии. Голова, после того, как стал передвигаться на костылях, кружилась меньше, только нельзя было резко поворачиваться и наверх смотреть.

На обходе спросил: «Скоро ли меня выпишут? Как там по снимкам?». Мафусаилович ответил уклончиво: «Посмотрим через неделю, кости неважно срастаются, надо ещё на физиопроцедуры походить да витамины проколоть». Витька сам чувствовал, что ещё не восстановился, потому что ноги болели не переставая, да к тому же их раздуло вокруг гипса.

Открыл книгу, одолел страницу, отшвырнул. Подумал: «Что-то малявка не приходит…». Катя и не появилась в этот день, видно, не получилось. Навестила следующим вечером, застыв в удивлении на пороге, наблюдая за пребывающим в музыкальном экстазе мужчиной.

Чуть раньше Витька заинтересовался новеньким — тем, что с бытовой травмой. Он постоянно носил наушники с плеером.

— Эй, сосед, что слушаешь?

— Так, попсу.

— Дай послушать, соскучился по музыке.

Сосед дал. Витька увлёкся, заслушался, не замечая, как все на него смотрят с любопытством. Это потому, что он, закрыв глаза, громко подпевал и отбивал такт рукой по гипсу. Заметив наконец, перед собой Катю, наушники снял.