Сорок лет среди убийц и грабителей
Она перевела дух и продолжала:
– Взяла я номер, пять рублей заплатила и бутылку оставила. Пошла в сад, а по дороге он навстречу. «Взяла?» – «Взяла!» – «Какой?» Я говорю: «Третий!» Он мне тотчас подал конверт, сказал: «Действуй!» – и пошел прочь. Я зашла в сад, села у фонтана, положила книжку на колени и стала ждать. Пока что в конверт заглянула. Там две беленькие по двадцать пять рублей… Сижу я и вдруг вижу: идет господин с седой бородой, в золотых очках, зонтик в руках. Идет и все вглядывается. Ну, думаю, мой! И книгу на виду держу.
– Книга-то у вас дома? – спросил Ж.
– Дома! – ответила Сонька и продолжала: – Увидал он и прямо ко мне: «Позвольте присесть!» – «Пожалуйста!» Он сел и все на меня косится. Я засмеялась. Тут он осмелел и показал мне письмо. «Это, – говорит, – ваше?» Я прикинулась, что стыжусь, и все пошло как по писаному.
Он оказался мягким и покладистым. Я его живо обвертела. Он мне уже и место обещал. «Я, – говорит, – вдовец, у меня дочь, и ей гувернантка нужна. Я вас возьму!» После этого я привела его в гостиницу. Он дюшес спросил. Налила я ему вина. Сама отхлебнула, да потом выплюнула, а он стакан выпил. Пошел на постель, стал раздеваться – и заснул… Я подождала, он спит. Тогда я хлопнула в ладоши, взяла книжку и ушла, а его будить не приказала.
Она помолчала и прибавила:
– Вот и все. Больше я ничего не знаю. Потом, как прочла в газетах, так и ахнула. Господи, разве я знала!.. – И она заплакала.
– Отчего же вы сами не пришли и не рассказали всего этого?
– Боялась. Еще, думала, затаскают. Покоя лишат…
– Ну а кто он, по-вашему, с виду? Купец, чиновник, художник?..
– Я думала, что чиновник. Показался он мне таким.
В правдивости ее показаний я не усомнился ни на одно мгновение.
Она была бы совершенно невинна, если бы не вино. В нем оказалась большая порция опиума, о котором она почти знала.
Соньку Гусара препроводили к следователю и заключили в тюрьму.
Конец нити был найден, и Ж. энергично взялся за дело.
Господин с портфелем
На следующий день он пришел на квартиру Соньки Гусара, спросил ее комнату и сделал самый тщательный обыск, но ничего обличающего не отыскал. На комодике лежала книжка «Вестника Европы» за август месяц, совершенно свежая, неразрезанная, которую он и захватил с собой.
После этого он дождался Маши.
Это была красивая, полная, маленького роста брюнетка.
Увидев его в своей комнате, она с недоумением остановилась на пороге.
Ж. встал ей навстречу и дружески заговорил:
– А я вас добрый час как поджидаю. С работы?
– С работы. А на что я вам? Кто вы?
– Я? – Ж. назвал себя, свое звание и быстро продолжал: – Я от вашей подруги Софьи…
– Ее арестовали?
Он кивнул.
Маша хлопнула по бедрам руками:
– Вот! Я ей говорила!
– Вам жалко ее?
– Еще бы…
Она тяжело опустилась на стул.
Ж. встал перед нею и сказал:
– Тогда помогите ей выпутаться из беды.
– Как?
– Помогите мне найти настоящего виновника. Вы его видали у нее. В лицо его узнать можете? Ну вот! Станем мы с вами дежурить подле всех министерств, станем искать на улицах, в клубах, в театрах. Везде! Согласны?
Она быстро кивнула головой и вскочила.
– О, я его узнаю сразу! – воскликнула она.
– И отлично! А когда мы его возьмем, Софья будет сразу свободна… Только об этом никому!
– О, понятно!
– Вы можете на время оставить магазин? Мы вам заплатим.
Она согласилась.
– Значит, с завтрашнего дня и начнем, – решил Ж. и ушел.
Я назначил Маше жалованье за все дни поисков, и Ж. тотчас начал с нею свои розыски.
Утром они дежурили у Министерства путей сообщения, в пять часов были у Министерства государственных имуществ, а потом у контроля. А так как в один какой-либо день он мог и не прийти, то они снова и снова повторяли свои дежурства у всех министерств, у всех управлений, у всех контор и банкирских домов. Днем они заходили в маленькие рестораны, к Доминику, в кофейни; вечером были в театре или в клубе и каждый день возвращались ни с чем.
– Нет его! – с досадой говорила Маша. – Верно, уехал!
Но мы уже не теряли надежды. В Петербурге не так легко найти человека, который к тому же знает Машу в лицо и, быть может, не раз уже скрывался при ее приближении, но что он будет найден, в этом не сомневались ни я, ни Ж.
И наш рассчеты оправдались.
Однажды, когда они проходили мимо Доминика, Маша вдруг порывисто сжала руку Ж. и, задыхаясь, сказала:
– Он!
Словно огнем обожгло Ж. Он встрепенулся:
– Где?
– Вон идет с портфелем! – шепнула Маша.
Ж. потащил ее за указанным господином.
Они перегнали его.
– Нет, – упавшим голосом сказала Маша, – это не он. Есть какое-то сходство. Глаза, нос, но у того была борода, такая заметная!..
Ж., у которого сначала упало сердце, теперь улыбнулся и сказал:
– Ну, теперь можешь идти домой и меня оставить.
Лицо Маши выразило удивление.
– Не бойся! Я знаю, что говорю. Иди! – сказал ласково Ж.
Маша молча повиновалась.
Ж. засунул руки в карманы и медленно пошел за намеченным господином.
Тот шел в хорошем пальто, в хорошей шляпе, с портфелем под мышкой.
Он шел тихо, низко опустив голову, видимо не замечая окружающих.
Ж. раза два перегнал его и заглянул ему в лицо.
Это был мужчина лет тридцати шести, с усталым, грустным лицом. Глубокая складка лежала между его бровями, служа как бы продолжением красивого тонкого носа. У него был гладко выбритый подбородок, маленькие баки и короткие усы рыжеватого оттенка.
Ж. следовал за ним неотступно.
Господин дошел до Морской, свернул в нее и, пройдя до Гороховой, скрылся в подъезде страхового общества.
Ж. потер от удовольствия руки.
Служит ли он тут, зашел ли по делу страхования, во всяком случае, он теперь от него уже не скроется.
Он перешел улицу и подошел к стоящему у дверей швейцару.
– Скажите, пожалуйста, – спросил он, доставая 20 копеек, – ведь этот господин с усами и баками у вас служит?
Швейцар взял монету.
– Господин Синев?
– Да.
– У нас, инспектором.
– Благодарю вас. Большое жалованье получает?
Швейцар ухмыльнулся:
– Для двоих хватит. Тысячи четыре наберется.
– Как для двоих? – спросил Ж.
– Потому как они недавно женились, – объяснил швейцар.
– А, благодарю вас! – сказал Ж. и отошел от подъезда, направляясь в портерную.
Там он сел у окошка, спросил пива и стал внимательно следить за всеми выходившими из дверей.
Тогда еще не было адрес-календарей.
В половине пятого Синев вышел из подъезда и пошел по Гороховой.
Ж. уже следовал за ним.
Синев взял извозчика.
Ж. тотчас взял другого и поехал за ним следом.
Они приехали на Серпуховскую улицу, и Синев вошел в подъезд красивого, единственного здесь в то время каменного дома.
«Теперь не уйдешь!» – радостно сказал себе Ж. и тотчас явился ко мне с докладом.
Сети сыщика
В тот же вечер Ж., не гримированный, но в старом, изношенном костюме, сидел в портерной того дома, в котором жил Синев.
Ж. сел подле самой стойки и вступил в беседу с приказчиком, спрашивая, не знает ли он, где господа лакея ищут.
– Нет, милый человек, таких у нас нету, – ответил приказчик.
Ж. удивился.
– Такой огромнейший дом и с парадом, а господ нет!
– Купцы у нас тут живут, контора еще, а из настоящих господ один Синев, Яков Степанович. Так им лакея не нужно.
– Есть?
– Не есть, а не для чего. Сами молодые, год как повенчаны, знакомых никого и у них нет, одна прислуга со всем справляется… Такая шельма! Анюткой звать.
– А поди никогда ввечеру не сидят? Господское житье я знаю…
– Тут не так, – отвечал словоохотливый приказчик, – промеж ними будто есть что-то. Анютка сказывала, что иногда ужасно даже! То, говорит, целуются, то плачут. Один раз барыня хотела даже за окно выброситься, в другой – он чуть не зарезался.
– Что ж это с ним?
Приказчик пожал плечами. Сидевшая в углу с мастеровым какая-то женщина вдруг обернулась.
– Это ты про Синевых? – спросила она приказчика.
Тот кивнул.
Женщина внезапно оживилась и, поправив на голове платок, заговорила:
– Про этих господ ты у меня спроси. Я у них завсегда белье стираю и всю-то их жизнь во как знаю!
Ж. тотчас поднялся и подошел к прачке. Протянув прачке, а потом мастеровому руку, он сказал:
– Позвольте познакомиться. Прокофий Степанов, по лакейской должности. – И, садясь подле их стола, прибавил: – Очень люблю, когда про господ рассказывают. Дай-ка нам, почтенный, две пары! – приказал он приказчику.
Прачка осталась очень довольна. Когда подали раскрытые бутылки, она и мастеровой чокнулись с Ж., и прачка тотчас заговорила:
– Господа-то эти душевные очень, да вот поди не повезло! Видите ли, она-то до свадьбы не соблюла себя. Он и обижается. Где да с кем? А она плакать да на коленки. А он хвать ее! Бьет, а потом сам на коленки и ноги целовать. Тут обнимутся и оба плакать.
Ж. налил в стаканы пива, чокнулся и спросил:
– А из себя красивые?
– И не говорите – прямо парочка! Она-то такая стройненькая да высокенькая, что твоя березка. Волоса густые да длинные. Брови что угольком выведены, и всегда сурьезная. Нет чтобы улыбнуться…
– А сам?
– Тоже видный мужчина. Высокий, статный. Поначалу, как с бородой был, так еще был красивее.
– Сбрил, что ли? – спросил Ж.
– Совсем! Сказывал шутя, что барыня не любит. Борода-то из русого волоса, большая была такая…
– Ну, прощенья просим! – поднялся Ж.
– Что ж, уж идете?
– Я еще забреду. Тут на Клинском живу, – отвечал Ж., – а сейчас мне надо насчет места наведаться.
– Ну, спасибо за угощение?
– Не на чем!
– Обходительный мужчина, – сказала прачка, – приятно и в компании посидеть.
А обходительный мужчина забежал домой, переоделся и через полчаса уже был у меня.
– Убийцы найдены! – сказал он и рассказал все вышеописанное.
С этих пор не проходило вечера, чтобы Ж. не распил в портерной на Серпуховской несколько бутылок пива в дружеской компании за беседой.
Он успел, кроме прачки, познакомиться и с обоими дворниками, и с Анюткой.
Анютка успела рассказать Ж. много интересного и нового.
Они однажды после крупной ссоры словно помирились и все целовались. Потом собрались ехать к тетке на дачу, в Лугу. Уехали, а на другое утро барыня одна вернулась. Бледная, чуть живая и сразу в постель легла.
– Я думала, что барин, может, бросил ее, потому что никогда не было, чтобы они разлучались. А тут и ночь прошла, а его нет. Только рано утром звонок. Я отперла и даже закричала. И барин, и не он! Бороду-то свою всю сбрил и усы окорнал. «Что это вы?» – говорю, а он смеется. «Теперь барыня, – говорит, – довольна будет. Она мою бороду не любила!» Прошел к ней, и стали они что-то шептаться. Мирились, верно.
– Выходит, из-за бороды и мир? – снова спросил Ж.
– Какой! – отмахнулась Анютка. – Теперь еще хуже. Барыня все плачет, ночью не спит. Барин туча тучей. Ровно схоронили кого.
Ж. больше спрашивать было уже не о чем.
На другой день он дождался, когда Синев уехал на службу, и уже в своем обыкновенном костюме поднялся по парадной лестнице и позвонил у двери, на которой была прибита медная дощечка с надписью: «Яков Степанович Синев».
В руках правосудия
Анютка открыла дверь и с удивлением взглянула на Ж.
– Вы за мной?
– Нет, душечка, – спокойно ответил ей Ж., – проводите меня к вашей барыне.
Анютка удивленно вытаращила глаза:
– К барыне?
– Ну да! Возьми пальто! – И Ж., кинув изумленной Анютке пальто, смело вошел в комнаты.
Через кокетливо убранную гостиную он прошел в столовую. Там, у окошка, сидела Марья Ивановна Синева с задумчиво склоненной головой.
При входе Ж. она подняла голову и удивленно, испуганно взглянула на него.
Анютка остановилась в дверях.
Ж. приблизился к Синевой, поклонился ей и тихо сказал:
– Я агент сыскной полиции и пришел арестовать вас по делу об убийстве Кузнецова.
Она приподнялась, в немом ужасе вытянула руки и бессильно опустилась на стул.
Анютка вскрикнула и убежала.
Ж. с чувством сожаления взял руки Синевой и слегка встряхнул ее.
– Не пугайтесь: это должно было случиться. Ваш муж арестован тоже!
Эти слова словно возвратили ее к жизни. Она вдруг выпрямилась.
– Он невинен! – закричала она. – Это я, я одна все сделала!
– Поедемте, и там вы все расскажете…
Она покорно встала.
Он помог ей одеться, вышел с нею и запер квартиру, спрятав ключ в карман.
Через двадцать минут я уже принимал ее в своем кабинете, а Ж. тотчас пошел в страховое общество и попросил немедленно вызвать Якова Степановича Синева.
Словно предчувствуя недоброе, он вышел взволнованный и бледный.
– Что вам нужно?
– Меня послала за вами ваша супруга, – ответил Ж., – она зовет вас немедленно.
– Куда? Что с ней? – Синев побелел как бумага.
– Я вам все расскажу по дороге. Едем! – настойчиво повторил Ж.
Синев кивнул головой, скрылся и через минуту вернулся со шляпой в руке.
– Я готов!
Ж. вышел с ним и крепко взял его под руку.
– Куда вы меня ведете? – спросил он.
– Два шага отсюда. В сыскное отделение, – отвечал Ж. – Там ваша супруга.
Синев опустил голову.
Финал
Дело об убийстве Кузнецова разбиралось в феврале следующего года.
Присяжные заседатели услыхали тяжелую семейную драму, драму двух любящих существ.
Синев женился на Марье Ивановне Крапивиной по любви, на которую она отвечала ему взаимностью.
И с первой же ночи началась их казнь.
Синев узнал страшное прошлое своей жены.
Она была бедная сиротка, окончила Николаевский институт и сразу поступила гувернанткой к девочке у вдовца.
Вдовец совершил над ней насилие, потом отказал ей от места.
Синев, слушая на суде эту повесть, испытывал безумную ревность и жгучее сострадание.
– Кто? Но она не говорила.
Между ними настал ад. Он бил ее, а потом вымаливал прощенье. Он заставлял ее повторять историю ее несчастия, останавливаясь на самых оскорбительных подробностях, и потом обзывал ее самыми обидными именами.
Наконец он вырвал у нее имя, узнал его и много раз был готов убить его.
Жизнь стала невыносима, и в одну безумную ночь они решили, что Кузнецов должен быть убит…
Эта мысль охватила их обоих, и они сдружились в жажде отомщения.
Он нашел Соньку Гусара, обдумал весь план и привел его в исполнение.
Для этого он купил у Брабеца кинжал-нож.
В шесть часов они заняли второй номер и пили в нем, поджидая жертву. Потом он отодвинул шкаф, открыл дверь.
В девять часов они услыхали голоса – его и Соньки. Их разделяла только стенка шкафа.
Часов в десять Сонька ушла.
Вошел слуга и ушел, хлопнув дверью.
Они подождали еще с полчаса, Синев отодвинул шкаф и вошел в номер.
Она следила…
* * *Он отомстил своему врагу!
Присяжные чуть не плакали, слушая их душевную драму, и содрогались, слушая историю мести.
Защитник сказал блестящую речь, но присяжные все-таки нашли их виновными, и суд приговорил Синевых к каторжным работам: его на 18 лет, а ее на 12 лет.
Соньку Гусара оправдали.
Сумасшедший палач
Это было еще в начале моей полицейской карьеры, если не ошибаюсь, в 1857 году…
Осенью, в последних числах сентября, ко мне, в то время полицейскому надзирателю Спасской части, вошел вестовой Сергей и доложил:
– Неизвестный человек, не объявляющий своего звания, целый день трется около конторы квартала и ищет случая припасть с личной просьбой к вашему высокородию. Человек подозрителен…
– Почему?
– Дал мне тридцать копеек, чтобы я допустил его на разговор с вашим высокородием наедине.
– Позови, – говорю.
Через несколько минут Сергей ввел в кабинет субъекта лет, по-видимому, сорока, одетого в обыкновенный мещанский наряд. Это был лысый, высокого роста человек.
На вопрос, что ему надо и кто он, неизвестный отвечал, что он динабургский мешанин Яков Дорожкин, недавно прибыл из Динабурга и что паспорта не имеет, а остановился на Васильевском острове у своего кума, бессрочно отпускного матроса Балтийского флота Семена Грядущего, который вот уж несколько лет служит у адмирала Платера кучером.
Отрекомендовав себя подобным образом, этот странный человек вдруг стал на колени и, просительно складывая руки, заговорил:
– Явите божескую милость, ваше высокородие! Окажите ваше «высокое» содействие моему куму Семену к определению в должность…
– Да ведь он служит, твой кум Семен, – сказал я. – Какой еще ему службы надо?
– Служит он, действительно, ваше высокородие, и при хорошем месте состоит… Только сделайте такую милость, определите его в палачи!..
Как ни наторел уже мой полицейский слух ко всякого рода заявлениям, однако мне показалось, что я ослышался.
– Чего?.. Куда?.. – переспросил я.
– Палачом хочет быть кум Семен, – ответил ясно Дорожкин, – сделайте такую милость, ваше высокородие, похлопочите…
Надо заметить, что на основании существовавших в то время законоположений правительство предлагало обязанности палача лишь преступникам, подлежавшим лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь или к отдаче в арестантские роты. Но даже и при этих условиях кандидатов на эту должность почти не находилось. Правительство даже циркулярно в разных губерниях по тюрьмам разыскивало желающих принять на себя эти ужасные обязанности.
Вот почему, после нескольких минут раздумья, я решил, что дело, во всяком случае, надо расследовать, и тотчас задал вопрос, судился или нет когда-либо его кум.
Оказалось, что Дорожкин этого не знает, но что, во всяком случае, кум Семен Грядущий просит во что бы то ни стало выхлопотать ему определение на должность палача, обещая не пожалеть на это никаких расходов, лишь бы, впрочем, об этом до времени не было известно адмиралу Платеру.
Заинтересованный еще более как ходатаем, который, казалось, вполне искренне желал угодить своему приятелю, так и в особенности личностью человека, который, живя на свободе и в известном достатке, стремился принять на себя ремесло палача, я решил заняться этим делом основательно.
Я объявил странному ходатаю, что завтра же по делам службы буду на Васильевском острове и чтобы он вместе со своим кумом к часу дня явился в гостиницу «Золотой якорь», куда я заеду к этому времени.
Дорожкин отвесил мне поклон до земли и заявил на прощанье, что кум его ничего не пьет, не курит и человек весьма набожный… Словом, удивление, да и только…
Семен грядущий
Подъезжая на другой день к «Золотому якорю», я увидел, что мой вчерашний посетитель уже ожидает меня у подъезда.
Очень предупредительно встретив меня и введя в отдельный номер, он опять бросился на колени и умоляющим голосом стал просить подождать не более получаса, потому что кум его не успел приготовить надлежащего одеяния, дабы предстать предо мною во всей форме своего будущего звания.
В ожидании появления кандидата в палачи я стал расспрашивать Дорожкина, чем он занимался. Совершенно свободно и без всяких оговорок он объяснил, что с двадцати лет жизни вместе со своим отцом он занимался провозом контрабанды, преимущественно чая. Но лет шесть тому назад они были пойманы и сидели в тюрьме более двух лет. В тюрьме отец его, бывший шляхтич, умер.
Во время этой откровенной беседы в номер вошел мужчина и, поклонившись мне в ноги, произнес:
– Будьте отец и благодетель, устройте, чтобы я был палачом. Век за вас буду Богу молиться. Все расходы снесу, какие потребуются.
Он поднялся, и я увидел человека лет пятидесяти на вид, роста выше среднего, очень крепкого сложения, с густыми русыми волосами, подстриженными в скобку, и с усами. Одет он был в плисовую черную безрукавку, в такие же шаровары, запущенные в голенища сапог, и в красную кумачную рубашку. Безрукавка была перехвачена узким пояском из позумента.
– Я, – говорит, – служил во флоте, вышел в бессрочный отпуск и нынче служу кучером по найму у адмирала Платера. Адмирал мною доволен. Я холостой, от роду ничего не пью и не курю.
На вопрос, почему явилось у него желание быть непременно палачом, новый мой знакомец понес опять-таки удивительные речи.
– Два раза в жизни видел я, – заговорил он, – как на Конной площади палач Кирюшка наказывал убийц… Да разве это палач? Да разве так наказывать надо? Да разве такую для этого надо иметь руку!.. Эх, прямо вскочил бы на эшафот, значит, да и выхватил бы у него плеть, да и потянул бы… вот как… не «по-кирюшкинскому», а так, что «они», то есть преступники, и не встали бы…
Силу в этом я необыкновенную имею, – продолжал этот удивительный собеседник, – вот уже месяца два я в этом деле упражняюсь. Каждый день утром по двадцати ударов кнутом каждой лошади даю и вечером повторяю ту же самую порцию. Вот, кум видел… Как я вхожу в конюшню, страх на лошадей находит непомерный… рычат, топочат, брыкаются.
Вслед за этим он вынул из кармана красную феску с большой золотою кистью, надел ее на голову и повелительно произнес:
– Кум! Встань-ка туда к двери… Задом!.. Облокотись на дверь, будто представляешь, что приготовился к наказанию.
– Видели ли вы, ваше высокоблагородие, как плетьми наказывают? – обратился он потом ко мне.
Хотя я и был очень озадачен неожиданностью приготовлений и мог бы, разумеется, прекратить это, ответив, что видел и не раз, но, заинтересованный исходом, заявил, что никогда не видел.
– Так вот как это производится! – воскликнул Грядущий. – Кум, стой!
С этой грозной фразой будущий палач, у которого в правой руке уже оказалась плеть, а левая была засунута за пояс, в одно мгновение сбросил с себя поддевку, с каким-то остервенением заломил на сторону ермолку и произнес: «Берегись», а затем стал медленно подходить к имевшему в это время очень жалкий вид куму.
При следующем слове «ожгу» у кума подкосились ноги, и он, не выдержав, воскликнул:
– Кум, не могу больше – страшно!..
– Вот, – обращаясь ко мне, произнес палач, – ваше высокоблагородие, вот моя сила где!..
Надо было как-нибудь закончить эту дикую сцену. Я спросил Грядущего, безразлично ли для него, куда бы его ни назначили для исполнения этих обязанностей, и получил ответ:
– Я бы желал в одном из больших городов, там практики больше!..
Узнав затем от него, что сам он из Тверской губернии, я пробовал было заметить, что ведь для испытания его способностей Грядущего могут послать именно в Тверскую губернию, а там, может быть, к его несчастью, ему придется наказывать не только односельчанина, но даже родственника. На это зверь-человек с особенным достоинством возразил:
– Да если бы и отца родного пришлось наказывать, так я не пощажу… А ежели он перенесет тридцать ударов, то я буду просить начальство сечь меня, покуда сам не помру…
Сказать правду, мне стало грустно и тяжело… Да и устал я от этой бездны, как мне тогда казалось, человеческой жестокости и бездушия…
Я поднялся с места.
– Вот что, братец, – сказал я Грядущему, – назначение в палачи от меня лично, как ты знаешь, не зависит. О твоем желании и о том, что я видел, передам начальству, – как оно решит, так и будет…
Претендующий на должность палача и его кум поклонились мне и предупредительно бросились подавать пальто.
В госпитале
На другой день, явившись к бывшему в то время обер-полицмейстеру графу Петру Андреевичу Шувалову, я подал ему обо всем рассказанном выше докладную записку. Прочитав ее, граф развел руками и сказал:
– Вот подите же!.. Ведь почтенного адмирала я хорошо знаю. Припоминаю, кажется, даже его кучера… Вот вам и загадка. Сидишь себе в собственном экипаже и не знаешь, что за человек такой перед тобой на козлах сидит… Впрочем, обо всем этом я переговорю лично с адмиралом и обо всем ему сообщу.
Несколько дней спустя граф вызвал меня и сказал, что кучер адмирала Платера отослан на испытание в госпиталь, и поручил мне узнать от госпитальных врачей, какого они мнения об этом человеке.
В этом госпитале служил в то время знаменитый впоследствии профессор Антон Яковлевич Красовский, который и провел меня в камеру, где в качестве испытуемого содержался наш воображаемый заплечный мастер, кучер Семен Грядущий.
Он встретил меня низкими поклонами и с выражением особенной признательности за определение его на должность палача.
– Здесь меня уже пробуют, ваше высокоблагородие, – заявил он, – гожусь ли я или нет.
И тотчас же он попросил у дежурного врача позволения испытать при мне свои способности. Эта просьба была тут же исполнена.