Записки телерепортёра. Книга вторая. Призрак счастья

Глава первая

Внутри американского яблока

Никогда бы не подумал, что при известии об этой командировке у меня лишь слегка ёкнет сердце, и я не упаду в обморок от охватившего меня счастья. США? Да вы с ума сошли! Это же героиновая грёза школьных лет, по-другому сказать не могу!

Что делать, в то время страна за океаном многим казалась раем, и я не был исключением. Я думал, попасть за океан могут лишь избранные, счастливчики, к разряду которых я не принадлежал. И приучив себя к мысли, что путешествие туда также неосуществимо, как, например, мужская беременность, я перестал об этом думать.

Вот поэтому когда однажды мне мимоходом сказали, что я поеду с группой русских журналистов в Америку, я лишь ухмыльнулся и скептически кивнул, мол, ага, так я и поверил! Быстрее я полечу на Марс на пробке от шампанского. Но когда мне сказали об этом второй раз, а потом ещё и выдали документы, подтверждающие это, у меня глаза полезли на лоб.

Америка? Что, правда?! Да ведь это та самая сказочная лампа Аладдина, которую только потри и оттуда выскочит всё, что хочешь! Я даже сам не понимал, кто мне забил в голову эту дурацкую идею.

Было странное ощущение, что я должен отправиться в запланированный космический полёт на Альфу Центавру, после чего моя жизненная миссия на Земле будет окончена. В самом деле, чего ещё можно желать после путешествия в Америку? Только сидеть на лавочке возле дома в толстых очках, с тросточкой между ног, держа подмышкой газету, и рассказывать проходящим мимо детям о чудесах западного полушария. Всё!

Как не старался представить я себе, что будет в этой поездке, но представить, что меня там ожидает, не мог. При слове «Америка», в душе лишь возникало немотивированное веселье, будто вскоре я получу заветную сыворотку счастья, за которой долгие годы стоял в очереди.

Многое из того, что было в поездке не помню. Зато помню, что ожидание поездки было очень утомительным. Дата вылета, казалось, никогда не наступит. (Странно, что если тебе предлагают, например, лететь в Норильск, то и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в аэропорту).

Но вот в США…

Мне мнилось, что она никогда не возникнет на горизонте, эта вожделенная Америка, хотя до отлёта туда уже оставались считанные дни.

Последние часы перед отлётом были самыми мучительными. Мне всё казалось, что сейчас кто –нибудь придёт и скажет: извините, у вас неправильно оформлена виза, вы не полетите. Или ещё что –нибудь в этом роде.

Чтобы не испытывать фантомных страхов от того плохого, чего ещё не было, но что обязательно может быть, потому что ты это себе нафантазировал, пока ждал отлёта, я, обложившись газетами и журналами, устроился удобней на кресле в зале ожидания и стал искать знакомые буквы. Но и найдя их, я не мог это прочитать, поскольку они прыгали перед глазами, причём иногда так высоко, что от попыток поставить их на место у меня заболел лоб. И вдруг, в очередной раз, убрав газету от лица, я увидел…кого бы выдумали? Лолиту!

Она спускалась по лестнице из зоны прилёта в воздушном белом платье, похожая на взрослую школьницу из фильмов о 60-х. Позади неё, ощетинившись антеннами раций и гарнитурами, шли двое её секьюрити в чёрных костюмах.

Увидев Лолиту, одну, без Саши, порхающую мне навстречу, как в замедленной съёмке, я встал, чтобы поздороваться с ней. Меня трясло от возбуждения. Во-первых, от предстоящего полёта в Америку, во-вторых, от встречи с мечтой. Я был похож на старый русский холодильник «ЗиЛ», который неудачно включили в розетку. Вот сейчас мы сойдёмся с ней, как двое деловых людей, думал я, у которых жизнь расписана по минутам и потом до конца жизни будем вместе. Как раз ещё в этот момент в динамике объявили об очередном прилёте. Это ли не знак, указывающий на нашу безоблачную совместную жизнь в будущем?

Наэлектризованный ожиданиями воздух аэропорта наполнял парус моей груди штормовым дыханием. Сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Я хотел поговорить с ней её о многом, в частности узнать, как у неё дела, успешна ли её концертная деятельность, ломится ли к ней публика… И потом, как бы незаметно спросить, вышла ли она замуж (к этому моменту все газеты уже написали, что с Сашей они расстались), И если ещё не вышла, то…кто знает?

Лолита шла прямо на меня с широкой лестницы, которая отделяла зону прилёта от зала ожидания, в эффектных туфельках, с причёской, как у Евы Мендес в её лучшие годы, в такт переставляя умопомрачительно загорелые ноги, одетые в белые босоножки. Видимо, она возвращалась с гастролей. Или с курорта. Кто ж кроме неё самой знает, откуда она прилетела? Возможно, у неё в голове ещё звучали аплодисменты с её последнего концерта. Выглядела она немного рассеянно. Но я это списал на усталость от перелёта. В любом случае, не заметить меня, стоявшего у неё на пути, было невозможно.

Я стоял и думал, каким тоном её спросить: «привет, как дела?», лениво, развязно или просто вежливо. Конечно, она ответит мне как -нибудь совсем заурядное, вроде: у меня всё о кей. Тогда я скажу: а я вот в Нью-Йорк улетаю по делам. А чего? Семьи нет, летаю туда-сюда, надоело даже… Тут возможно она посмотрит на меня уже с интересом. Тогда я спрошу у неё мимоходом: а у тебя в личной жизни как? Ты замужем? Она отрицательно покачает головой. Тогда я небрежно ей так скажу, на правах старого приятеля: и я тоже. Она тогда спросит: почему? Я скажу: тебя жду. Очень серьёзно скажу. Конечно, она ничего не ответит. Просто отведёт глаза, а потом спросит: когда ты обратно? Я отвечу: через месяц. Хочешь, привезу тебе чего –нибудь из Штатов? И она скажет: привези. Она ведь женщина! И засмеётся. Обязательно засмеётся. Я видел наш разговор с деталях. И когда я приеду, мы будем обязательно вместе! Ведь между ними что –то было, я же не мог себе этого придумать?

Так я мечтал, стоя на её пути, как пограничный столб на пути вражеской армии и мечтая остановить её взглядом.

Лолита, приблизившись, в самом деле, увидела меня, стоящего у неё на пути и скользнула по мне взглядом, примерно так, как скользят взглядом по дорожному знаку, затянутому в чёрную полиэтиленовую плёнку, совершенно без выражения и всё той же порхающей походкой пошла дальше. Так закончился мой до отвращения странный и однобокий роман с известной певицей.

Всё время до отлёта и потом весь полёт в Штаты я находился под впечатлением этой встречи. Мне казалось, я не получал пощёчины ужасней, если, конечно, не считать ту оплеуху, которая упала передом мной на асфальт в виде пакета с моими вещами, выброшенного Лилей из окна. Лиля-Лолита, их имена были похожи, и здесь явно не обошлось без вмешательства тёмных сил, так я думал. Даже великолепного качества товары, выставленные на витринах дьюти фри шопа, которые я ходил и рассматривал до начала посадки, все эти виски и конфеты в жестяных коробках, уже не могли меня впечатлить. Зачем всё это, думал я? Кому это нужно? С равнодушием аскета я смотрел на витрины, проходя мимо них.

Как я не старался утешить себя мыслями, вроде «а ты что хотел? Она звезда, популярная певица, а ты кто?», это не помогало. Наконец, купив в состоянии душевного расстройстве в дьюти фри шоп бутылку виски, я сел за столик и в одиночестве стал напиваться.

Вот так началась моя поездка в Америку и под знаком этой случайной встречи, она, кажется, и проходила.

«Нет, а ты что ты хотел…», допив почти всю бутылку и оставаясь трезвым, продолжал я бичевать себя уже в самолёте, глядя из иллюминатора на проплывающие под крылом облака. Вдруг какой –то парень подсел ко мне, и представившись Тарасом, предложил с ним ещё выпить. Не поворачиваясь, я кивнул.

Парень, пошуршав пакетом сбоку, налил, мы чокнулись и выпили. Когда я к нему повернулся, то чуть не заржал – передо мной сидел Шекспир! Именно такой, каким его изображали на форзацах книг школьной серии – с шевелюрой, высоким лбом, усиками и бородкой. Единственное, что этого парня отличало от средневекового классика это большие круглые очки в чёрной оправе.

Мы разговорились. Оказалось, парень работал на образовательном канале в Останкино консультантом. Это было странно, потому что раньше я его там не видел. А при такой внешности, я бы его заметил обязательно. Но всё выяснилось, когда он сказал, что устроился туда на работу недавно.

Тарас всё подливал и подливал мне виски, будто поставил целью меня напоить. Я думал, как хорошо, что он подсел, потому что его болтовня хотя бы на время отвлекла меня от мыслей о Лолите. Мы всё пили и пили с ним, и в какой –то момент облака стали у меня двоиться, я отключился, а когда открыл глаза снова, рядом со мной сбоку по-прежнему сидел Тарас, который продолжал мне что –то рассказывать, не обращая внимания на то, что я сплю. Кажется, он читал стансы. Или сонеты. Но не уверен. Послушав его немного, я опять отключился.

Как я проснулся в очередной раз, он, пожелав мне доброго утра, привычно налил мне виски и протянул стакан. Когда, поблагодарив, я выпил, он, как ни в чём не бывало, продолжил свой рассказ с того места, на котором до этого остановился. Речь в этот раз шла о Декамероне, хотя, не вполне уверен, но потом он уже точно стал рассуждать о Робин Гуде, вернее, о балладе про него. Вдруг на полуслове Тарас запнулся и, достав из пакета новую бутылку, на этот раз текилы, снова предложил мне выпить. Я кивнул. Всё-таки я не мог ещё отойти от встречи с Лолитой, и меня то и дело накрывала волна отвращения к себе. "Ну, почему у тебя всё, не как у людей?!", ругал я себя, опрокидывая в себя кактусовую водку.

Тарас всё говорил и говорил. Мы уже снова пару раз чокнулись, и теперь, расслабленный алкоголем, я покорно слушал историю о Сомерсете Моэме, вернее, о его романе с секретарём, о котором когда –то давно читал, и незаметно под бормотание Тараса снова отключился. Во сне я видел порхающих друг другу навстречу Лолу и Лилю. Почему –то во сне в какой –то момент они слились воедино, в одну женщину, но с торчащими из неё недостатками обеих. Испугавшись такого кошмара, я проснулся. И по привычке стал искать глазами бутылку. Тарас без возражений налил мне и себе.

Как раз, когда мы выпили за удачную посадку, её объявили. Но это были ещё не США.

Оказалось, лететь до Америки было двенадцать часов с дозаправкой в Европе, в ирландском Шенноне. Здесь мы и чиркнули по взлётке большими колёсами нашего «Боинга».

В ирландском баре, пока самолёт дозаправлялся, мы всей нашей журналистской компанией успели дважды напиться и дважды протрезветь. Попутно мы успели все познакомиться. В Америку нас, журналистов из разных городов, летело около двадцати человек.

Первым к нам с Тарасом знакомиться подошёл розовощёкий, упитанный парень, который смешил нас всех весёлыми байками. Оказалось, он был журналистом с Казанского телевидения и его звали Маратом. Со стаканом виски в руке он иногда подходил и без вступления, сразу начинал травить какую -то байку. Дождавшись, пока мы засмеёмся, он довольный шёл к другим – веселить их. Так он и ходил от одного к другому три часа в аэропорту Шеннона, а потом оставшиеся шесть часов по самолёту, рассказывая анекдоты.

Вслед за Маратом я познакомился с общительными и симпатичными девушками из Красноярска, Хабаровска, Комсомольска-на-Амуре, Кемерово, Сыктывкара, Санкт-Петербурга и Улан Удэ, которые тоже летели в Америку в составе нашей группы. Особенно мне понравились две сибирячки брюнетка и блондинка. Одну звали Вика, другую Дина. Дина тут же начала мне строить глазки и в её молчаливом, полном весёлом иронии взгляде я прочитал: обращайся, если что.

В самолёте наше веселье продолжилось, так как почти у всех девушек с собой оказалось виски, купленное в Дьюти Фри в Шенноне. Мне наливали и я пил. Кажется, я сам себе уже стал напоминать бочку из под виски, потому что ноги мои в какой –то момент начали подкашиваться. Помню, что когда я пробирался мимо дремлющего Тараса на своё кресло у иллюминатора, я несколько раз завалился на него, так как еле стоял на ногах, причём во второй раз голова Тараса, который проснувшись и увидев меня, согнулся в приступе истерического смеха, оказалась странным образом у меня между ног.

Потом, проснувшись, мы всё с тем же Тарасом, плюс с Маратом из Казани и моим старинным другом репортёром телекомпании «VD» Митей Заславским, который тоже летел в Америку, пили их виски, а после этого ещё что –то громко хором пели. После этого мы ржали над анекдотами друг друга, примерно как табун брабансонов на лугу. Потом мы все вместе неистово смеялись по поводу глупого самоубийства Офелии и влюблённого в кого –то там Шекспира, о котором нам рассказал Тарас. Потом мы всерьёз принялись обсуждать международное положение, но деталей этого я уже решительно не помню. Слава богу, пить в самолётах в то время не запрещалось, и замечаний по этому поводу нам никто не делал.

Весь оставшийся путь до Америки мы только и делали, что ходили друг к другу в гости и рассказывали разные истории. Наши стюардессы, чтобы не отвлекать нас бесполезными замечаниями, типа: «пристегнитесь, мы в турбулентном потоке», прятались в своих отсеках и не высовывали оттуда головы. Как я уже сказал, мы пели, шутили и смеялись, но делали это в тех рамках приличия, наличие которых обычно безошибочно позволяют остальным определять в выпивших людей интеллигентных.

Пожалуйста, не думайте, что все летели пьяными. Нет, наверняка, были и трезвые, но просто мне они не повстречались. Передать настроение бывших советских людей, которые уверены, что их лучшая мечта сбылась, и они летят в Америку да к тому же не за свой счёт, невозможно. На лицах тех, с кем я летел, была и нега, и самодовольство, и ещё такое выражение, которое иначе, как радостью счастливчика, избежавшего начавшегося на Земле Апокалипсиса, не назовёшь.

Хотя я и не доверяю быстрым знакомствам, концу полёта мы с Тарасом решили, что должны держаться в этой поездке вместе. Нет, правда, в первый момент он мне показался очень симпатичным парнем. Последние три часа до Америки мы спали рядом, повернув друг к другу сальные от возлияний и долгого сидения на одном месте лица.

Проснувшись с ним в аэропорту Джей Кей в Нью-Йорке, мы собрались и, хмуря брови, как люди, которым помешало спать некое глупое обстоятельство, направились к выходу.

Америка встретила нас ласковым ветром, шумом реактивных двигателей и фестивалем габаритных огней. «Слушай, а давай будем жить в одном номере!», предложил Тарас, когда мы спускались по трапу. «Ладно», кивнул я. Что такого? Двое приятелей будут жить в одном номере – обычное для советских граждан!

Первое впечатление от Нью-Йорка было ошеломляющим. Такой калейдоскоп за окном, столько нового! Ощущение, будто ты крутишься внутри надутого яблока, который пустили с горки. Всё светится, рябит и требует с собой познакомиться. Всё –таки Нью Йорк не зря сравнивали Большим Яблоком. Этот плод, сорванный, как известно, библейской Евой для Адама, до сих пор здесь привлекал здесь грешников. Во всяком случае, фривольно одетые девушки в цветастых боа и шортах, стоящие на панели и углах улиц, были тому ярким свидетельством.

Мы ехали в большом, комфортабельном автобусе в Манхеттен. Перед моими глазами мелькали огни в бархате местной ночи, электрическая реклама, какие –то дуги, периметры и параболы, и надписи на английском всюду, куда попадает глаз. Всё было ново и интересно. Вон там что, как ты думаешь, спрашивал я Тараса. А вон там? Но даже этот всезнайка не знал ответа на эти вопросы. Я чувствовал себя немного собакой, которую везут в машине и она едет, высунувшей наружу голову и виляя языком, на большой скорости. Своё состояние невозможности сфокусироваться на чём –то, я оправдывал тем, что много выпил, пока летел и ещё не отошёл от полёта.

Однако это моё состояние длилось до того момента, пока мы не въехали на Бруклинский мост, а потом в Манхеттен. К этому моменту я вдруг окончательно протрезвел. То, что я увидел, меня, уже побывавшего во многих местах заграницей, вообще не впечатлило. Тут не было тех знаковых вещей, какими, например, в Лондоне были узнаваемые сразу омнибусы или телефонные будки, или особенная присущая лишь английской столице архитектура. Все бетонные постройки Нью-Йорка, его дома, и ещё невероятно грохочущие, поднятые над городом линии подземки с мчащимися по ним поездами, скорее отталкивали, чем привлекали. Тут было совершенно не на чем остановить взгляда.

В отличие от Европы с её маленькими, кривыми улочками и загадочной, как последовательность Фибоначчи, нумерацией домов, Америка была похожа на блестяще сделанную задачу по геометрии. Но в ней, увы, не было никакой загадки. По крайней мере, внешне. Виденные тысячи раз в кино штампы, небоскрёбы, такси, характерная реклама, соединившись с тем, что увидели мои глаза сейчас, дали в моей голове, точное как на экране компьютера подтверждения пароля – это Нью-Йорк! С этого момента Штаты перестали меня интересовать.

В Нью-Йорке нашу группу поселили, как и обещали, в какой –то гостинице в центре. Её название ничего вам не скажет. Но если кому –то интересно она называлась «Пенсильвания». Когда американец из числа встречавших, начал спрашивать, кто с кем хочет жить, мы с Тарасом, как и договаривались, дружно подняли руки.

Проснувшись на следующий день утром, и осмотрев номер, в котором кроме двух нешироких кроватей, ванны и туалета, была ещё отдельная кухня, мы, не сговариваясь, решили пройтись по Нью–Йорку, чтобы найти какой-нибудь магазин, купить нужных продуктов, а затем вернуться в номер и приготовить у себя на кухне обед. Конкретно щи.

В первый день Нью-Йорк повёл себя по отношению к нам, как старослужащий по отношению к новобранцам – холодно и высокомерно. Мало того, что он заставил нас чувствовать себя крошечными на фоне своих огромных по площади небоскрёбов, он ещё постоянно требовал собой восхищаться, хотя ей Богу, по моему мнению восхищаться было нечем: взметающиеся вверх кубы бетона и стекла, тротуары, замкнутые на себе люди, бегущие по своим делам и такси, такси, такси…Но потом это высокомерие стало отступать и мы привыкли. Однако теплей на душе от этого не стало.

В местном Детском мире мне сразу стало скучно от поражающего воображение числа игрушек. Проспекты были настолько широкими, что хотелось посоветовать им ужаться. И, поскольку это было невозможно, нам приходилось им хоть как –то соответствовать, и мы с Тарасом шли, надуваясь друг перед другом и пытаясь выглядеть значительней.

Однако потихоньку мы оба стали уставать от всех этих три иксель домов и два икс-эль улиц. Не знаю, как Тарасу, но лично мне они не подходили, как великанская одежда карлику. Я бы предпочёл три часа пошляться по итальянской Генуе, чем на пятнадцать минут застрять в Нью-Йорке.

Всё бы ничего, но Тарас, чья фантастическая общительность была так на руку мне в самолёте, не умолкал и здесь ни на минуту. Он говорил постоянно без остановок и вскоре превратил нашу невинную прогулку в настоящую пытку.

Иногда я ловил себя на мысли, что хочу убежать от него. Но он ходил за мной, как привязанный и всё время что –то бормотал. В процессе общения оказалось, что он не только феноменально похож на Шекспира, но и есть самый настоящий шекспировед! Этим, как выяснилось, он и занимался в Останкино, а именно – был консультантом Российского Образовательного канала по его поэзии.

По привычке, общаясь со мной, он то и дело вставлял фразы из Шекспировских пьес. Сначала это меня восхищало, но затем стало утомлять. Может, это и иначе было бы мной воспринято в Москве. Но Америка с её ультрасовременным фасадом никак не вязалась с его средневековыми модуляциями!

Чтобы снять Тараса с поэтической иглы, я стал потихоньку отрываться от него, носясь по Нью–Йорку, как угорелый. Тарас из–за этих моих спуртов на время действительно утихал, но затем, привыкнув к темпу моего бега, начал тараторить ещё быстрее.

Наконец, мы оба устали и нам обоим захотелось есть. Впору было куда –нибудь зайти, чтобы перекусить. Но в том –то и дело, что тратить деньги на еду в Америке мы не собирались. Почти каждый, кому американская сторона выдала Америкэн Тревеллерс чеки плюс некоторую сумму наличных, оставил деньги дома, чтобы не дай Бог не потратить их в этой поездке, а купить себе по возвращению в Россию что-то нужное.

С собой у меня, как у всех, было лишь крошечная сумма наличных. Между прочим, кое -кто не взял с собой даже этих денег, а ограничился лишь сухим пайком, как, например, тот Марат из Казани, который с гордостью сказал мне, что везёт с собой тридцать банок консервов и этой еды ему должно хватить на всю командировку. Все деньги он оставил дома, видимо, чтобы купить на них по возвращению киоск на вокзальной площади и торговать в нём «Сникерсами» и «Баунти». Надеюсь, его мечта исполнилась, поскольку он достаточно за неё пострадал. Но об этом позже.

В общем, заразившись ещё в самолёте этой лихорадкой экономии, мы с Тарасом тоже решили копить. И когда я предложил ему зайти на один из уличных развалов, чтобы купить набор продуктов для супа, а потом просто сварить его номере, он с радостью согласился.

Купив всё необходимое, мы с Тарасом вернулись на Мэдисон Сквер Гарден, где располагался наш отель. Портье, оглядев нас обоих, любезно оповестил нас, что до нас эти апартаменты занимал очень известный американский художник, фамилию которого я не успел запомнить. Наверно, за эту информацию портье полагалось дать чаевые, но мы, сделав вид, что не поняли о чём идёт речь, взяли ключ и, повернувшись, как на плацу кругом, прижавшись друг к другу плечами, сплочённо пошли к лифту.

Придя в номер, мы оба почувствовали такую усталость, что, не сговариваясь, без сил упали каждый на свою кровать. Как оказалось, на нас обоих подействовал длинный перелёт, плюс разница во времени.

Проснулись мы оба от голода. Представив, сколько времени уйдёт, пока мы всё приготовим, у меня испортилось настроение. Будто читая мои мысли, Тарас встал и, выглянув в окно, сказал:

– Смотри, напротив другая гостиница и там, похоже, есть ресторан.

Я подскочил с постели и выглянул в окно. Действительно, через дорогу в отеле напротив за большими стёклами был виден накрытый длинный стол, уставленный ёмкостями с едой к которому подходили люди, что –то перекладывали из больших блюд себе на тарелки, а потом уходили, садились за столики и ели.

– Слушай, а пойдём, и мы зайдём туда, а? – Сказал он. – Если это бесплатно, поедим. А нет – не арестуют же нас!

Мы быстро спустились вниз, перешли дорогу и зашли внутрь гостиницы напротив. Там вовсю шёл пир. Три длинных стола, поставленных буквой «П» ломились от еды. К ним изредка кто –то подходил, брал, что ему нравилось, и не спеша уходил обратно за стол.

Притворившись постояльцами этого отеля, мы с Тарасом взяли тарелки, положили себе побольше салатов и всего остального, а потом сели за дальний столик и начали быстро всё уплетать, пока нас не арестовали. И всё же примерно на середине трапезы, когда голод отчасти был утолён, мы, посмотрев друг на друга, отложили вилки и начали с опаской оглядываться. В нас обоих, как потом выяснилось, сработал рефлекс совести, который не дал мне однажды спокойно украсть со стола бутерброд во Франции. Я был уверен, что к нам сейчас подойдут секьюрити и предложат заплатить. Это же Америка! Про жадность империалистов у нас были написаны целые книги. Тарасу, как я заметил, тоже было неспокойно. Это было заметно по его бледному лицу.

– Ты чего не ешь? – Спросил он вдруг меня.

Я ему ответил то, о чём думал, а именно, что к нам наверно сейчас подойдут и спросят, живём ли мы в этой гостинице или нет. Если мы скажем «да», то попросят представить доказательства. А если «нет», то предложат заплатить. И когда мы не сможем этого сделать, ведь цены здесь ого-го, это же самый центр, то даже страшно подумать, что с нами сделают: арестуют, выставят на улицу, опозорят на всю страну. И тогда –прощай, Америка! И здравствуй, голодная Россия! Потому что после этого, нас, как пить дать, выгонят с работы.

Так я сидел и думал. И так же думал Тарас. Но голод постепенно взял своё, и мы стали потихоньку доедать. Конечно, мысли, что к нам обязательно подойдут и спросят из этой ли мы гостиницы, омрачали трапезу и не слишком способствовали пищеварению.

Но время шло, а к нам никто не подходил. Так мы спокойно всё доели и вышли на улицу. На всякий случай, я пару раз обернулся, думая увидеть бегущих за нами секьюрити. Но никто не бежал.

Поняв, что нас не преследуют, мы с радостными улыбками пошли вперёд ускоренным шагом. Возвращаться в гостиницу сразу через улицу мы сочли неразумным. Поэтому мы прошли до конца улицы, на которой была наша гостиница, свернули на какое –то авеню, здесь прошли ещё пару кварталов, пока не упёрлись в Сентрал Парк. Тут мы покормили орехами гламурных белок, одетых в блестящие рыжие и чёрные шубки, которые совершенно бесстрашно брали орехи у нас с руки, смешно отбрасывая в сторону более дешёвый арахис и выбирая дорогой фундук, – разборчивые американские белки! – и затем пошли назад в отель.