Сны библиотеки

Запись 19 - Реальность и бред

Ивэн Шу всегда страдал от неутолимой жажды. Причем само эту липкое, мерзкое и сладкое до отвращения чувство назвать он не мог с малых лет. Все начиналось в глотке, ему казалось, что нутро этой части тела было чем-то похоже на проточные стенки канализации, заросшие мхом. Только вместо стухшей воды в нем была сгнившая отцовская кровь.

Эта жажда заставляла его голову буквально пылать, ноги в такие моменты немели, а руки ныли от боли. Ему хотелось делать плохие вещи. И чем больше он терпел, тем больше в его сознании, словно детские картины, возникали ужасающие образы истинных кошмаров, прорывавшихся, подобно бабочки из кокона.

Поначалу это чувство сводило с ума. В тайне от своего дяди он много пил. Напивался до такого состояния, что весь мир становился чем-то другим. Джин и ром были его лучшим лекарством на такие времена. Будь его воля, Ивэн пил бы до рвоты кровь.

Все стало еще хуже, когда по Оксфорду стала бродить белая тень. Ивэн не раз натыкался на нее, думая лишь о том, что еще не до конца протрезвел. Однако он быстро понял, что увидел расцветший символизм своего отчаянья.

Рядом с этой тенью его не одолевал ужас от неясности того, что перед ним, наоборот, видя белоснежный безмолвный силуэт крылатого оленя, Ивэна одурманивала неопределенная навязчивость.

Он чувствовал власть. Казалось, ему под силу любая вещь, за какую ни возьмись. Так оно и было. Пока другие распускали слухи и сходили с ума, Ивэн Шу, гуляя по коридорам древнего здания, надеялся услышать звук пения колыбельной. Ведь именно тогда и появлялась тень.

Многие студенты жаловались, что не могли заснуть, потому что слышали скрежет проржавевшего метала, а наутро многие страдали от мигреней. И только один Ивэн слышал приятную материнскую колыбельную, кой он был лишен еще в утробе матери.

Ситуация обострилась после нескольких случаев пропажи и смерти детей. Джири Буш был сыном из знатной семьи, однако выпал из окна аудитории и разбился насмерть. Многие говорили, что из-за полного веса мальчик сам мог упасть, если сел или залез на окно.

Стены Оксфорда охладели, и казалось, все покрылось антарктическим льдом. Потом стали пропадать другие ученики, которых находили изувеченными и мертвыми. Но если бы только Оксфорд.

В колледже Леди Маргарет Холл тоже стала творить необъяснимая чертовщина. Ивэн как-то случайно встретился со своей знакомой оттуда Лиззи Брук, и как только упомянул о белой тени оленя с крыльями, Лиззи едва не сошла с ума от ужаса.

— Ты же ее видел, да?! Ты видел?! Она с тобой говорила?! Ела твои сны, стоя над тобой, пока ты спишь?! А вот я... Меня... Меня она тоже скоро убьет, — лихорадочно бормотала Лиззи. Ее руки тряслись, веснушчатое лицо было мокрым от пота, глаза полоумными и слепыми к реальности. — Ха-ха-ха. Я знаю. Она и сейчас здесь. Бродит по городу и ищет. Она что-то ищет. И очень хочет это получить, но ей мало. Выглядит так беззащитно, так невинно, а на деле при взгляде на тебя только и думает, какие на вкус у тебя кишки!

Обеспокоенный тем, что ее крик привлек внимание людей, Ивэн отвел девушку за угол и попытался успокоить.

Это просто стресс. Это пройдет. Нужно лишь отдохнуть.

И спустя неделю дядя Ричард принес газету, где упоминалось самоубийство девушки по имени Лиззи Брук. По сведениям полиции Большого Лондона, девушка с криками выскочила из окна прямо на глазах у всей улицы. Внутри никого кроме нее не было, и было решено, что она сама наложила на себя руки.

Читая это, Ивэн вспомнил, как она кричала о том, что ее тоже скоро убьют. Дядя Ричард горестно вздохнул, пожалев еще такую молодую и милую девушку, но его жалость быстро сменилась на разговоры о том, как тяжело стало со студентами.

Перед исчезновением Дженнифер Юманз, которую найдут в колодце обглоданную до костей мышами и насекомыми, на Лондон опустился густой туман. Ивэн уже и не думал, что ему делать, да и стоит ли вообще пытаться, раз сам Скотланд-Ярд не может разобраться. Оксфорд был на грани временного закрытия.

Но мысли об этом покинули Ивэна, когда он встретил ее. Девочку, чья кожа словно снег, а пышные волосы подобны туману на чистых английских лугах. Еще никогда он не видел ничего подобного.

Он слышал об одаренной девочке родом из семьи художника-аристократа. Говорят, она настолько гениальна, что решает задачи, которые под силу только уже старым профессорам. А ее знания о многих вещах поражают воображение. Вот только при всей своей одаренности Бог наградил девочку болезнью, бросавшейся в глаза, как сифилис у проституток на последней стадии, обезображивающий их до неузнаваемости.

Ивэн слышал, но никогда ее не видел лично, потому что девочка слаба физически и на солнце долго находиться не может. Поэтому многие профессора шли на уступки и занимались с ней в ее комнате.

Дядя Ричард тоже был одним из таких, и он описывает эту девочку как странную. По мимо такой вот выделяющейся внешности, она была словно кукла. Молчаливая, неподвижная, с застывшим взглядом, в котором ничего не отражалось.

— А еще она часто разговаривает с зеркалом в своей комнате, — вспоминал Ричард.

— С зеркалом? — удивлялся Ивэн.

— Да. Я тогда только за дверь вышел из ее комнаты, как услышал ее разговор с неким Эшей и Эвридикой. Ей никто не отвечал, но она говорила так, будто взаправду что-то слышала.

Ивэн мрачно задумался.

— Звучит как психическое отклонение.

На это Ричард пожал плечами.

— Что поделать. Недаром ведь говорят, что гениальность и безумие — это две стороны одной медали?

Белая девочка. Белая тень. По слухам, именно с ее приезда в Оксфорд стала твориться полная чертовщина. И вот когда Ивэн лично ее увидел, он все понял.

Будь у безумия или чумы облик человека, то выглядеть оно могло только так. Именно так должно выглядеть что-то неизбежное, безобразное и убийственное. Этот белый цвет был светом самого греха, способного ослепить.

Ивэн не раз пытался разговорить ее, но у девочки всегда было отрешенное, вялое лицо. Глаза пустые и малоподвижные. А в руках у нее был белый кролик. Хотелось ему сказать, что животных нельзя здесь держать, как девочка сама сказала:

— Полдень не животное, он вольпертингер.

Изумленный Ивэн по-доброму усмехнулся и попытался пошутить.

— А может он на самом деле Баргест?

За это девочка едва заметно нахмурилась, продолжая сидеть на траве и поглаживать дергающего ушками белого кролика. Не похоже, что ей это понравилось, ведь, чтобы Ивэн более не сказал, она молчала.

— Кстати. Я тут слышал, что ты рисуешь странные картинки, — подметил он в новой попытке, и ее глаза с такими же белыми ресницами моргнули, поднимаясь смотря прямо ему в лицо. В этих глазах ничего нет, кроме мертвой тьмы.

Глаза прямо как у мертвого кролика, ставшего чучелом. Сухие губы прикрылись, и она сказала:

— Я могу вам потом показать, если онине будут против.

Ивэн слегка озадачился.

— Они?

— Эв и Эш, — все так же бесстрастно проговорила девочка, наклонив голову. — Могу сейчас у них спросить, если вы не против, профессор.

— Но здесь же никого кроме нас нет, — рассеяно проговорил Ивэн, ощутив холод по телу.

Равнодушный взгляд девочки покосился ему за спину, и даже ветер слег на землю, окружив их тревожным безмолвием, как на кладбище. Руки Ивэна пробила крупная дрожь, дыхание участилось.

Он слышал, он чувствовал тем самым инстинктом, что не вымрет в людях даже спустя века. За ним кто-то стоит.

— Оглянитесь, — коротко сказала девочка.

Сглотнув, Ивэн, не скрывая страха, медленно повернул голову. Холод и запах разложения стыл сильнее, будто изморозь, накрывшая скотобойню.

То, что он увидел... Нет, он видел это раньше, но не так близко и не так. Смех вперемешку с детскими криками от боли — вот что вышло из этих нарисованных углем ртов тех, кто стояли над ним.

На их плечах улыбающиеся чучельные головы рогатого оленя и оленихи, перемазанные кровью и чернотой, точно такие чучела он видел в доме дяди Ричарда. Тот, кто был оленем, имел мужское тело в старом, изношенном строгом костюме, другая — рваное, тонкое, облегающее платье.

Мужчина-олень наклоняет голову, прикрывает пасть с гнившими зубами и что-то мямлит на неясном языке. Вокруг них роятся мухи, и от любого движения запах гниения и смерти становится сильнее, до рвоты.

Задыхаясь, Ивэн пытается закричать, но не может и шевельнуться, хотя сам уже плачет от ужаса, что разрывает его изнутри. Девочка же сидит совершенно спокойно и уже с явной улыбкой поглаживает кролика, ставшего куда крупнее. Его гладкая шёрстка огрубела, на длинных, грубых лапах появились когти, на голове рожки, и грязные крылышки на спине дёргались наравне с ушами.

Что это за безумие? Ивэн не понимал, ему казалось, что, попытавшись это понять, он вернуться в реальность не сможет. Женщина-олениха молча стояла в сторонке, пока мужчина пытался ему что-то сказать. Из его пасти капала кровь вперемешку с жидким гноем.

А потом... Он что-то кинул к его ногам. Ивэн почти не ощутил веса, но, опустив взгляд, не смог не завопить во всё горло. Это была полуобглоданная голова одной из пропавших девочек. Из пустой глазницы встревожено задергались уже крупные личинки.

Он не видел, как сидевшая рядом до этого безэмоциональная девочка по-доброму улыбнулась, прошептав напоследок:

— Никакой Страны Грёз не существует. Это главный завет Либрариума.

Под импульс острой и безжалостной боли Фантазия резко раскрывает глаза и вскакивает, не в силах издать и звука. Мир перед ней полностью серый, лишённый красок, размытый, как неумелый рисунок художника.

Лихорадочно оглядев место, Фантазия увидела детскую комнату. На полу лежали мягкие игрушки, кубики и куклы. Окно было заколочено досками изнутри, на тумбочке рядом лежали лекарства и окровавленный шприц. Всё было лишь в серых тонах.

— Так ты пришла в себя, — спросил надломленный голос.

Фантазия быстро повернула голову на звук. Напротив неё стояла такая же кровать с тумбочкой, но на ней сидел другой ребёнок бледно-серого цвета. В длинной белой ночнушке он сидел спиной к стене, поджав к груди босые, исцарапанные ноги. Его лицо было полностью забинтовано, хотя говорил он свободно, без всяких проблем.

Дождавшись, пока её зрение стабилизируется и голова прояснится, Фантазия хриплым голосом, без каких-либо сил, угрюмо спросила:

— Ты кто?

— Сирота, — покорно ответил ребёнок.

— А это место...

— Приют Хеллгейт, — тем же тоном ответил он, поёрзав пятками по простыне. — Ты ведь сама сюда пришла. Не помнишь?

Прокашляв, Фантазия приложила руку к изнурённому лицу, сморщившись.

— Нет. Не помню. Та, что я, уже не помнит и не понимает, что происходит. Другая я... Нет. Та, что истинная я..... Она

— Заперта за картиной сросшихся близняшек, что находится в золотой комнате, — сказал ребёнок, и Фантазия изумлённо оглянулась на него во все глаза. — Сосуд, полный звёзд, держит душу по воле той, кто ходит здесь в поисках мрачных чудес. Библиотека рухнет, как карточный домик, если она получит Невиатальмон.

— Ты о чём вообще говоришь?

— Ты разве не знаешь? Книга, что носит имя Страшного Суда, куда было написано имя женщины Виспер, проклявшей весь род семьи Саммер. Она выкрала её, когда вошла в секту, поклявшуюся Религии Богоотов, что была в тёмных английских чащах. Она выкрала Невиатальмон и в отчаянии за то, что у неё отобрали ребёнка, попросила помощи у самой Амальюры Лямбды.

— Амальюры? — прошептала Фантазия, и её голову вновь резанула невероятная боль.

В голове со скоростью света пронеслась картина, как красивая женщина, обнаженная, белого цвета, с длинными волосами, разбросанными по всей земле, сидит на мёртвом огромном волке, а рядом с ней стоит белый оленёнок, склонивший голову, как на закланье.

Значит Ты просишь исполнить желание? Хорошо. Такая мрачная душа мне пойдёт.

Сжав руками рот, Фантазия наклонилась вперёд, едва подавляя рвоту. Она видит, но не знает, что это. Мозг не знает, но знает душа, и именно она мучает её сейчас.

Кто-то в ней просыпается... Эта боль, кровь и безумие — символ того, кто скоро её разорвёт изнутри, будто ребёнок, что прорывается из утробы матери.

— Тебе нужно уходить из приюта, — вновь проговорил ребёнок. — Спустись в холл. Там тебя ждёт госпожа Бетти Иб. Она может рассказать тебе о том, что ты, наверное, уже сама помнишь, но не хочешь принимать. Ведь тогда та ты, что ты сейчас, окончательно исчезнет.

— А что у тебя с лицом? — спросила Фантазия, опуская ноги на пол.

— Мне его срезали, — невозмутимо ответил ребёнок, коснувшись пальцами бинтов на лице. — Здесь всем детям такое делают, ведь иначе маску не пришить. Маска в приюте нужна, чтобы не выделяться. Те, кто выделяются, в приюте не нужны. Поэтому, когда встретишь госпожу не соглашайся на это. Ведь если тебе срежут лицо и дадут маску, из приюта уже не выбраться.

— Зная это, вы на подобное соглашаетесь? — не понимала Фантазия.

Ребёнок кивнул.

— Нам некуда идти. Только на этом этаже мы находим себе место. На других нас просто съедают.

Фантазия насупилась и покачнулась, встав с кровати. Все образы на миг расплылись, и её снова чуть не вырвало, но она пошла к двери, стуча подошвой туфель по скрипучему полу.

— Если хочешь узнать или получить подтверждение зову души, тебе нужно на четвертый этаж Лемнискат. Это огромный госпиталь, именуемый Контаминатион. Там ты и получишь нужные тебе ответы. Но для начала нужно пройти через третий Сад Атараксии. Иная, самая добрая среди Богоотов, она пропустит тебя без лишних вопросов.

— Откуда ты всё это знаешь? — решительно спросила Фантазия, оглянувшись через плечо.

Ребёнок опустил голову и какое то время молчал.

— Сюда, — начал он неуверенно. — Приходила Белая Ведьма. Она тебе что-то вколола и сказала передать эти слова, как новая ты проснешься. Сказала, что поймешь, что делать дальше. Прости. Это всё, что я могу сказать.

— Мне большего и не надо, — сказала Фантазия с понимаем и подошла к двери, положив блёклую руку на ручку.

— А ещё она просила передать это. В пожаре нет твоей вины, как и смертях до него. Тот мужчина уже давно был безумен. Всё, что он сделал, было ихволей. Она сказала, что если ты поймешь, о чём эти слова, значит новая ты воскресла и найдешь нужный путь, будучи напоенной водой из реки Лета. Возможно, переплыв её, ты откроешь для себя Страну Грёз.

Фантазия, ощутив внутри себя горечь, поджала губы и, сжав пальцами ручку, прикрыла со скрипом дверь.

— Никакой Страны Грёз не существует. Это... главный завет Либрариума, — проговорила она, захлопнув за собой дверь.

В пустой комнате раздался приятный слуху смех. Ребёнок, что до этого сидел забито сжавшись, игриво посмеялся, свесив ноги и заболтав ими, покачиваясь. Бинты легко спали с лица, и в воздух взмыли длинные белоснежные волосы, подобно живым змеям, окутав всю комнату.

— А я ведь в самом деле, — проворковала Белая Ведьма, подперев щеку рукой. — Никогда не верила в сказки с хорошим концом.

Запись 20 - По следам ласточки

Внутри приюта было темно. Старомодно, запущенно и серо. Фантазия просто не видела здесь никаких цветов. Стены, пол, потолок, окна и любые предметы были исключительного серого цвета. Если что и объединяло данный приют с Либрариумом, так это его бесконечные коридоры, в которых было полно дверей ведущих в комнаты.

Детей она здесь тоже видела. Все не старше нее самой в грязных, изношенных одеждах, по которым можно было понять, кто мальчик, а кто девочка. Ведь лица были полностью скрыты масками.

Этим детям не было лично до нее никакого дела. Словно пустые тени они то слонялись, то сидели в любом месте и изредка группами. Кто рисовал, читал, мял потрепанные игрушки. Никто не разговаривает и не смеется. Здесь полное кладбищенское безмолвие.

Интересно было то, что на каждой двери висел небольшой портрет ребенка, а снизу его имя и фамилия. Фантазия встала у одной такой двери и увидела бледную девочку с большими глазами, короткими вьющимися темными волосами и улыбкой, что, казалось, была специально подрисована, ведь в глазах девочки ее не было от слова совсем.

Снизу перечеркнутое имя и фамилия: Лоура Гильтон.

Пока Фантазия хмурила брови, чтобы понять, к чему все это, к ней бесшумно подошел мальчик. Она невозмутимо покосилась на него. Он младше нее лет на пять. Светлые волосы и потрепанная рубашка с шортами.

— Лоура. Больше не придет. Не срослась с маской, — голос такой же бесцветный и медленный.

— Что значит не срослась? — устало полюбопытствовала Фантазия, но мальчик стал проходить мимо нее, напоследок дав ответ.

— Если не будешь таким, как все, тебя сожрут. Отличия системе не нужны. Приют не кормит тех, кто не становится массой.

— Массой? — повторила Фантазия и, бросив на перечеркнутые символы угрюмый взгляд, пошла дальше. — Что вообще значит эта масса?

Продолжая идти, Фантазия смогла выйти к большой каменной лестнице, что вела вниз. Скорее всего, это и был холл. С потолка свисала черная широкая люстра с мигающими лампочками, вся в пыли и, слегка покачиваясь, издавая приглушенный скрип. Потресканные стекла окон облепила густая тьма. Ковер был проеден молью, а та некоторая мебель в виде диванов и меховых кресел уже в рваных дырках. Внутри было очень холодно и ни единого звука, кроме скрипа опасно качающейся сверху люстры.

Когда туфли Фантазии коснулись пола, ее шаги эхом разнеслись по широкому пространству. На стенах висели картины, а точнее… Это были либо фотографии разных размеров, либо живопись, написанная маслом. Неясно, какой у них цвет, все было однотипно серым.

Более в Фантазии не было никакого любопытства. Она ощущала лишь тоску. Ее взгляд был вялым, а лицо — безэмоциональным, прямо как у куклы. Сама ее белизна, казалось, утратила свет, став блеклой и незаметной.

Пол проминался под ее шагами, пока она шла от одной картины к другой. На них были животные и дети. А где-то дети с головами животных. В основном это были ягнята, щенки и цыплята. На одной картинке светловолосая девочка с улыбкой сидит на лугу, держа птенца вороны в руке, а на другой та же самая девочка уже не улыбалась. Один ее глаз закатился, а другой ей проткнул клювом черный ворон, измазав платье кровью. Картины были соединены подобием нити, и название их было «Одностороннее добро».

Потом Фантазия дошла до стены, на которой висела доска с портретами детей. Их было десять: шесть девочек и четыре мальчика. Все они носили разные улыбки в этот момент, но, как и в случае с теми портретами, что были на дверях, глаза детей абсолютно мертвы, отчего улыбки кажутся искусственными.

Под ними стоял каменный стол, заставленный множеством маленьких горящих свечей. От них шел неприятный запах горящих волос. На конце стола по обе стороны вазы с черными лилиями, лепестки которых падали на пол.

Портреты были в красивых рамках, и под каждой было имя и фамилия ребенка. Фантазия только задрала голову, чтобы прочитать, как за спиной раздался шаркающий звук и поскрипывание… колес?

— Нравится? Это мои любимчики в приюте, — проговорил хрипловатый женский, как у старухи, голос с искренним смешком. — Я думала, ты прибудешь раньше. Так что твой нынешний визит вызвал легкое недоумение.

Фантазия без всякого удивления обернулась и увидела женщину в длинном черном пышном платье с оборочками. На голове вуаль, скрывавшая ее лицо до самой груди, и только из-за лба торчал огромный одинокий загибающийся вверх рог, а в месте, где должен быть рот, — черный длинный, как у цапли, клюв. А на ее коленях лежала черная шкатулка, которую она с любовью поглаживала забинтоваными руками.

Она передвигалась на инвалидном черном кресле, только вот передвигалась не сама. По бокам коляски рядом с колесами выступали несколько человеческих рук. Их ладони по очереди опускались на пол, ногти входили в древесину, и коляска ехала сама.

Ногти бледных рук были грязными, гнилыми и окровавленными, а где-то вообще отсутствовали. Они были исполосованы, как если бы по ним били хлыстом.

— Вы, я так понимаю, и есть Бэтти Иб? — спросила Фантазия, заметив, что дети тайком наблюдают за ними из каждого угла в своих масках.

Коляска, подъехавшая ближе, остановилась, и женщина на ней наклонила голову, прикрыв клюв.

— Да. Я хозяйка и создательница этого этажа в Либрариуме, — ее рука в длинном рука приполянлась к груди. — Богоот трагедий и грехов, рожденный в Альтер-Савари из из Гаммы Вердигри, Бэтти Иб. А ты…