Книга Возвращение сквозь забвения - читать онлайн бесплатно, автор Амерхан Межитов
Возвращение сквозь забвения
Возвращение сквозь забвения
Оценить:

Рейтинг: 3

Возвращение сквозь забвения

Амерхан Межитов

Возвращение сквозь забвения


Возвращение сквозь забвение


Предисловие


Эхо, которое мы обязаны услышать

Говорят, время неумолимо. Но на самом деле оно не просто уходит — оно стирает. Оно превращает громкие жизни в тихий шепот, а затем и в полную, оглушительную тишину. Забвение — это не просто отсутствие памяти. Это вторая, окончательная смерть. Когда умирает последний человек, который помнил тебя, ты исчезаешь навсегда.

Вопреки этому закону энтропии, я шел по жизни иначе. Я не был автономной точкой в пространстве, не был человеком, который сам себя создал из пустоты. Я с самого раннего детства, сколько себя осознаю, нес в себе тяжесть этого прошлого. Это не было бременем — это было врожденным чутьем.

Я не помню момента "озарения" или "возвращения", потому что я никогда не уходил. Я родился с этой тоской по корням. Еще будучи мальчишкой, сидя под столом, пока взрослые говорили вполголоса, я своим детским, не замутненным страхом или ложной скромностью и чутьем ощущал, что здесь что-то не то.

Официальная история, которую я читал в учебниках, казалась мне плоской картинкой, декорацией. Она рассказывала о датах, о войнах, о смене режимов. Но когда я слушал рассказы о прошлом своих предков — о том, как пахнет мокрая овчина на морозе, как хрустит лед под копытами коня, как молчит человек, у которого только что отняли всё, — я понимал, что подлинная история живет совсем в другом.

Она живет не в датах, а в паузах между словами. Не в победах, а в том, как человек держит спину, когда у него ничего не осталось.

Размышляя над всем этим, я пришел к пугающему и одновременно освобождающему пониманию: то, что принято считать историей моего рода, — это забвение. Настоящая же истина была намеренно или вынужденно скрыта. Она состоит совсем в другом.

Она состоит в том, что мой прадед не был просто «жертвой гражданской войны». Он был свидетелем. Мой дед Закария не был просто «тыловиком в Пензе. Он был хранителем государственной тайны и человеческого достоинства. Моя прабабушка Канитат не была просто «вдовой». Она была архитектором выживания.

Я понял, что корни никуда не исчезали. Они не были оборваны. Они просто ушли так глубоко в сухую, твердую почву времени, что их не видно с поверхности. Туман истории — это не признак их отсутствия, это признак того, что мы смотрим не под тем углом.

Я не возвращаюсь сквозь забвение. Я просто снимаю слой пыли с того, что всегда было перед моими глазами. Я пишу эту историю не для того, чтобы воскресить мертвых — они и так живы в моей крови. Я пишу её для того, чтобы доказать: время может стирать камни, оно может сжигать архивы, но оно бессильно перед шепотом крови, который звучит в тебе с первого вздоха.

Этот текст, который вы сейчас читаете, — не просто семейная хроника и не сухое генеалогическое древо. Это «Возвращение сквозь забвение». Это попытка прорваться сквозь плотную пелену небытия. Путь назад, где каждый шаг дается с трудом, где приходится вслушиваться в эхо, чтобы разобрать слова тех, кого уже нет с нами.

Кто мы без памяти предков? Просто случайный набор генов, песчинка, гонимая ветром современности. Но когда мы вспоминаем их, когда мы возвращаем им их имена, их лица, их боль и их надежды — мы обретаем вес. Мы перестаем быть просто «населением» и становимся частью непрерывной цепи, звеном в вечности. Память — это единственный бунт против смерти, который нам доступен.

Писать это было непросто. Это было похоже на археологические раскопки собственной души. Приходилось сдувать пыль с пожелтевших страниц, расшифровывать выцветшие строки, смотреть в глаза на старых, потрескавшихся фотографиях и пытаться понять: о чем они думали? Чего боялись? Во что верили, глядя в небо, которое было над ними другим?

Я публикую эти строки здесь, в интернете — в мире, который мчится вперед с бешеной скоростью и часто не имеет времени даже на вчерашний день. Возможно, кто-то из вас, читая это, почувствует отклик. Возможно, эта история подтолкнет и вас достать с антресоли старый альбом, позвонить родителям или просто на минуту задуматься о тех, чьи имена вы уже почти забыли.

Этот текст — мой долг. Мой мост через пропасть времени. Моя попытка сказать ушедшим: «Я помню. Вы не исчезли. Вы живете во мне».

Приглашаю вас пройти этот путь вместе со мной.


Древо, вросшее в степь


В чем крепость народа?


Для империй, чьи хроники писались на пергаменте, а границы утверждались каменными крепостями, ответом была сила оружия и казна. Но для кочевника, чья родина — это горизонт, а дом — войлочная юрта, уносимая ветром, крепость народа заключалась в памяти. В ту эпоху, когда ногайские тумены заставляли трепетать Казань, Астрахань и Москву, их истинным государством была не территория, очерченная на картах, а невидимая, но нерушимая сеть родства.

Еще в старину ногайцы с трепетом относились к памяти своих предков, их наставлениям. Память была единственным имуществом, которое нельзя было отнять при набеге или потерять при перекочевке. Забыть имя деда считалось не просто невежеством — это было равносильно добровольному изгнанию из истории.

Считалось признаком дурного тона, если какой-нибудь ногаец не знал своих предков по именам. Мальчик начинал учить свою родословную раньше, чем буквы. Отец брал его за руку, подводил к старикам, и те начинали речитатив, от которого зависела судьба ребенка: «Ты — сын такого-то, внук такого-то, правнук...». А знать нужно, ни много ни мало, — до седьмого колена. Если мужчина путался в именах дальше третьего колена, на него смотрели с жалостью: этот человек — перекати-поле, у него нет корней, его может унести любой порыв ветра.

Этой традицией наши предки заложили философию национального единства, основанного на крепости родства. В условиях открытой степи, где до ближайшего соседа мог быть день пути, а за барханом могли ждать вооруженные всадники враждебного улуса, выжить в одиночку было невозможно. Одиночный путник в степи — это добыча. Род — это армия.

Поддерживать родственные отношения между родственниками всегда считалось священной обязанностью, таким же непреложным законом, как восход солнца. Это не было вопросом душевного тепла, это был вопрос выживания. Если у кого-то пал скот — род давал ему коров из своего стада. Если кто-то потерял кормильца — его сыновья становились сыновьями всего рода, их воспитывали дяди, и никто не смел выделить родного племянника перед сыном погибшего брата. Имущество, жены, дети и кровь — всё это было общим достоянием тукума.

Именно поэтому ногайцы строго следили за тем, чтобы между родственными семьями до седьмого колена не совершались браки. В современном мире это называют экзогамией, наши предки называли это сохранением чистоты крови и уважения. В противном случае брак внутри запрещенного круга воспринимался не просто как грех, а как оскорбление памяти предков. Это было равносильно разрыванию родственных уз, попытке завязать узлом ту веревку, которая связывает тебя с прошлым. Старики говорили: «Кровь, смешанная слишком близко, становится ядом. Она рождает слабых телом и слепых духом». Род должен был вливать в себя свежую силу из других ветвей, оставаясь при этом единым древом.

Эта философия единства диктовала даже то, как народ провожает своих мертвых. Смерть в степи — дело частое, но горе всегда общее. На поминках (дуа ас) рядом с прямыми потомками умершего и до сих пор полагается по обычаю стоять всем родственникам и принимать соболезнования. Если умер один — скорбь несут на своих плечах десятки. Это не просто дань уважения. Это публичное заявление перед всем миром: «Вы забрали у нас одного, но вы не нанесли нам урона. На его место встанет его брат, его дядя, его троюродный племянник. Нас не стало меньше».

Поэтому понятие «родственник» для ногайца имеет вполне определённый, почти юридический смысл. Это не эмоциональная категория, это социальный контракт, подписанный кровью предков. Когда два ногайца, даже не будучи знакомы лично, слышат общую фамилию или узнают пересечение линий в седьмом колене, они обращаются друг к другу «кардаш!» — брат. В этом коротком слове недвусмысленно утверждается, что между ними существуют некие взаимные обязательства, само собой разумеющиеся. Если «кардаш» попросит коня — отдай лучшего. Если он попросит защиты — отдай жизнь. Отказать родственнику — значит нанести смертельное оскорбление не ему, а всему тукуму, включая тех, кто спит в земле уже три сотни лет.

Ещё с древнейших времен этот принцип возводился до уровня государственности. Ногайская Орда в период своего расцвета, в XV–XVI веках, не была монолитной империей с жесткой вертикалью власти. Это была колоссальная конфедерация туменов, улусов и колен. Московские дьяки и османские паши ломали голову, пытаясь понять, кто же главный у ногайцев. Но главного не было. Была система.

Могущество ногайского государства зиждилось на том, что слово бия (верховного правителя) имело силу только до тех пор, пока оно совпадало с интересами и честью ведущих родов. Власть не спускалась сверху вниз — она прорастала снизу-вверх, от каждого костра кочевника к ставке князя. Когда бий Муса или его сын Исмаил выводили в поле стотысячное войско, это не была армия рекрутов. Это были отцы, сыновья и братья, связанные не приказом, а родовой клятвой. Их дисциплина держалась не на страхе перед палками сотников, а на понимании того, что трусость одного — это позор и смерть для всего седьмого колена.

Когда в конце XVI века в Ногайской Орде началась «Великая замятня» — жесточайшая междоусобица, — государство рухнуло. Но народ не исчез. Империя распалась на осколки — Малые Ногаи, Большие Ногаи, раздробилась на десятки улусов. Но ногайцы выжили. Они растворились в степях от Дуная до Иртыша, ушли на Кубань и в Крым. У них не стало государя, не стало единой казны и каменных городов.

Но у них осталась память. И когда два ногайца где-нибудь в выжженных солнцем предгорьях Кавказа или в прикаспийских камышах встречали друг друга, они по-прежнему называли друг друга «кардаш». И пока они помнят имена своих отцов до седьмого колена, их государство никуда не исчезло. Оно просто спит в их крови, ожидая часа, когда забвение попытается поглотить их снова. Именно эта внутренняя, родовая сталь позволила тукуму «ас» пройти сквозь века, чтобы спустя триста лет выстоять перед лицом тех самых сорока могильных ям.


Живая конституция

В ту эпоху, когда грамота была редкостью, а бумага стоила дороже доброго коня, архивом народа служила человеческая голова, а пером — голос. В ногайском обществе хранителями этого живого архива, его главными библиотекарями и стражами были старейшины — аксакалы, белобородые. Их роль выходила далеко за рамки простого уважения к старости. Они были институтом национальной безопасности, живой конституцией и судебной властью тукума.

Хранители генеалогического древа (Шежере) Память не была хаотичной. Родословная — шежере — это не просто список имен, это сложная, многоуровневая структура. Старейшины знали не только имена, но и эпитеты, связанные с каждым предком: кто был известен щедростью, кто — жестокостью в бою, кто совершил святотатство, а кто прославил род мудрым решением.

Старейшина держал в голове эту карту связей. Когда в ауле рождался мальчик, его имя тут же вплеталось в общую сеть. Аксакал знал, в какую ветвь он войдет женившись, и на ком ему категорически нельзя жениться, чтобы не пересечь ту самую границу седьмого колена. Память старейшин была единственным механизмом, предотвращающим вырождение рода. Когда возникал спор о невесте, не было нужды звать чиновников — звали старейшего в роду. Его слова «Кровь слишком близка» были окончательным вердиктом, не подлежащим обжалованию, ибо он опирался на имена тех, кто лежит в земле уже три сотни лет.

Живая летопись и нравственный закон Старейшины были носителями «билим» — сакрального знания о том, как устроен мир и как в нем выжить. Они помнили времена Великого голода, маршруты великих перекочевок, имена вражеских батыров, с которыми нельзя вступать в поединок из-за старого перемирия их дедов.

Вечерами, когда юрта наполнялась теплом очага и запахом сваренного в казане мяса, работа аксакала приобретала ритуальный характер. Он не просто рассказывал сказки. Он вплетал в повествование практические уроки. История о том, как прадед потерял весь скот из-за собственной гордыни, не позволив соседям укрыть отару от бурана, была не просто преданием — это была инструкция по технике безопасности.

Старейшины следили за соблюдением неписаного кодекса чести — «намыс». Они были совестью рода. Если молодой джигит проявлял жестокость к слабому или жадность при разделе добычи, аксакал не бил его палкой. Он останавливал его словами: «Твой дед не обнажал, меча над безоружным. Ты пятнаешь его тень». Для кочевника страх опозорить тень предка был сильнее страха смерти.

В условиях отсутствия государственной полиции и тюрем, старейшины были судом. Степное правосудие вершилось быстро и публично. Кровная месть могла выкашивать целые аулы, и именно на аксакалах лежала священная обязанность остановить этот пожар.

Когда сходились два враждующих рода, вперед выходили старики. Они садились на кошму, и начинался торг не за деньги, а за честь. Старейшины апеллировали к общей памяти: «Наши отцы пили из одного колодца, когда уходили от калмыков. Неужели вы зальете этот колодец кровью сейчас?». Они высчитывали размер «куьна» (платы за кровь), искали способы примирения, которые позволили бы обеим сторонам сохранить лицо. Их авторитет держался не на силе, а на том, что они были последними, кто помнил мир до начала этой ссоры.

Ритуальная функция: мост между мирами Старейшины были посредниками между миром живых и миром предков. На больших поминках (дуа ас) именно аксакал первым совершал ритуальное возлияние «къурман» и произносил имена всех ушедших за последние десятилетия.

В описанном ниже эпизоде гибели рода «ас-кутлык» роль старейшин становится особенно трагичной. Когда мужчины — носители силы и памяти — были убиты и зарыты в тех безимянных ямах, род оказался осиротевшим дважды. Физически и духовно. Именно поэтому выжившие женщины первым делом искали самых старых — тех, кто еще мог удержать в голове оборванные нити шежере. Старик, переживший резню, становился бесценным сокровищем. Он был единственным, кто мог сказать мальчику, как звали его прапрадеда и в каком колене их кровь пересекается с другим родственным родом. Без этого знания мальчик вырос бы не потомком своего тукума, а просто сиротой без роду без племени.

Передача памяти Знание не передавалось за один день. Это был долгий процесс инициации. Мальчиков с детства сажали у ног стариков. Старейшины использовали мнемонические приемы: имена предков заучивались в определенном ритме, как стихи, или привязывались к ландшафту («Твой прадед, к примеру, Кудайнет получил свое имя, потому что под этим курганом он нашел потерявшуюся кобылу»).

Когда голос старейшины начинал слабеть, а память — подводить, это воспринималось как всенародное бедствие. Род начинал торопиться, записывать то, что он помнил, передавать его наиболее смышленым юношам. Смерть последнего аксакала, помнившего имена до седьмого колена, была равносильна сожжению библиотеки. Род не переставал существовать, но он становился беднее, уязвимее, он терял часть своей души.


Корни, которые нельзя вырвать


Род ногайских асов

История жизни рода асов, полная драматизма и трагизма, может стать отражением, в какой-то части, судьбы всего ногайского народа. Таких родов и семей, чья личная трагедия в точности повторяет изломы большой истории, были тысячи, и наша — одна из них. Мы — лишь малая ветвь на огромном древе, но соки, текущие по нашим жилам, — это соки всей Великой Степи.

Прежде чем говорить о нашей боли, нужно внести ясность. Ногайские асы — это тюркоязычный народ, плоть от плоти кочевой империи. Их нельзя смешивать с асами-аланами, предками современных осетин. Мы — дети ногаев, и в составе нашего народа асы подразделяются на множество тукумов: доьрткил-ас (кутлык ас), из которого вышли мы; шоьмишли-ас; костамгалы-ас и многие другие. Каждый из них нес свою тамгу, свое родовое тавро, выжженное на истории.

Как известно, после упадка Ногайского государства в XVII–XVIII веках жизнь наших предков протекала в составе Российской империи. Это была жизнь в чрезвычайно сложных условиях, на стыке двух миров — оседлого и кочевого. Да и сама Россия в то время была подвергнута жестоким испытаниям. Шла Крымская война, в орбиту которой была вовлечена значительная часть ногайцев и горцев Северного Кавказа. Империя перекраивала границы, и Степь, веками жившая по своим законам, вдруг оказалась зажата в тисках чужих интересов.

Ногайцев, так же, как и другие народы Северного Кавказа, целенаправленно, методично вынуждали переселяться в Турцию. Это была авантюристическая политика, навязанная извне. Царское правительство, освобождая богатейшие причерноморские и приазовские земли, заселяло их не только русскими, но и греческими, армянскими выходцами из Османской империи и немецкими колонистами из Германии. Это был великий исход. После переселения в 1860–1861 годах части ногайцев в Турцию опустели сотни аулов. Наши земли, по которым веками ходили отары наших предков, вдруг зазвучали чужой речью.

В результате во второй половине 60-х годов XIX века определенная часть ногайцев, в том числе и род асов, не пожелала уходить за море, в чужие земли. Во главе с семьей Акбулат-ажи(в соответствии с особенностями фонетики ногайского языка слово «хадж» произносится как «ажи») — они переселились из опустошаемых степей Приазовья в Караногайские степи, ныне Ногайский район Дагестана. Это не было бегством. Это было возвращение. Они уходили вглубь, туда, где с древних времен кочевали ногайцы, и расположились между нынешним Кочубеем и Ачикулаком, на территории Дагестана и Ставрополья.

По свидетельству исследователей, ранее они занимали благодатные территории у побережья Черного моря, в степях Приазовья и Прикаспийской низменности. Именно там, в степях от реки Каменки близ города Азов, жили Акбулат-ажи и его родители — предки Абдул-Меджида, а также весь их род. Про отца Акбулат-ажи, моего прапрадеда, нам известно немногое. Звали его Юсуф. Он был весьма образованный и зажиточный мурза, человек старой закалки, и стоял во главе многочисленного, сильного тукума. Он понимал, что богатство — это не только скот, но и честь рода, которую нужно сохранить в эпоху перемен.

Как свидетельствует известный знаток исламских текстов Кошекбаев Мурат-ажи из Кунбатара Ногайского района, только в наши дни, в XXI веке, благодаря старым надгробиям, стала восстанавливаться полная картина. Оказалось, что у Юсуфа, кроме известных нам Абдул-Меджида и Садыка, были еще сыновья — Али и Камбулат. К сожалению, оба брата не дожили до бурного двадцатого века. Судьба пощадила ту ветвь, которой суждено было пройти сквозь сорок могильных ям.

Судя по записям на могильных камнях, похоронены родные братья Али и Камбулат на кладбище, расположенном в 36 километрах от Терекли-Мектеба в сторону населенного пункта Кочубей, в открытой, продуваемой всеми ветрами степи. Кладбище, по утверждению Мурат-ажи, в старину называли именем Али-афенди (Али-апенди оьлик). На каменных стелах, вросших в сухую землю, высечены тексты и знаки. Дата — 1297 год по хиджре. Имена: "Похоронены: сын Юсуфа Али и сын Юсуфа Камбулат". А на самом верху — родовое тавро (тамга), означающее принадлежность нашему тукуму доьрткил-ас. Камень молчит, но он свидетельствует: род стоял на этой земле крепко, задолго до того, как империя решила сдвинуть народы с места.

Так уж издавна повелось в нашем роду, что серьезнейшее значение придавалось образованию, обретению духовного знания. Еще до переселения в Караногайские степи родитель Акбулата вместе с сыновьями других знатных семей учился в Симферополе, в религиозной школе — медресе. Это был настоящий интеллектуальный центр. Там преподавали многие известные ученые — алимы различных национальностей, в том числе и выдающиеся ногайские умы. В то время среди ногайцев было огромное количество известных алимов, которые несли свет Ислама, обучая религиозной грамоте даже соседние народы. Из истории известно, как, например, адыгейцы еще в середине XIX века говорили: «У нас одни муллы и кадии мусульмане, но они из Турции или из ногайцев…». Тогда ногаи были учителями Кавказа.

Акбулат с самого начала проявлял большое рвение к учебе. Он не просто зубрил тексты, он впитывал смыслы. В чтении Корана и изучении языков он находил опору. Он успешно овладел арабским, персидским, русским и турецким языками. Для него слово было оружием, а знание — щитом.

Но степному алиму было тесно в Крыму. Его дух требовал первоисточника. И родители Акбулата отправили учиться в Аравию. Нам точно неизвестно, в какие годы он проходил обучение, архивы тех лет сгорели в огне войн. Однако достоверно известно главное: он совершил Хадж в Мекку.


Свет, пришедший с юга: от стен Медины до степей Приазовья

Верблюжий караван медленно втягивался в лабиринт узких улочек Басры. Для шестнадцатилетнего Акбулата воздух этого города пах не только раскаленным камнем и пряностями, но и чем-то иным — сухим пергаментом древних библиотек, нагретой медью астрономических инструментов и терпким дымом благовоний из закрытых дворов медресе. Его родное Приазовье осталось за тысячи верст позади, превратившись из осязаемой реальности в светлый сон о бескрайних ковыльных морях. Аравия же встретила его суровым величием. Это была земля, где каждый камень помнил шаги пророка Мухаммеда, а каждое дуновение горячего ветра хамсина, казалось, шептало древние притчи. Путешествие юноши перестало быть географическим перемещением; оно стало точкой невозврата, порогом, за которым начиналась новая жизнь, сотканная из открытий, интеллектуального голода и духовного перерождения. Годы ученичества обрушились на него подобно самуму. В отличие от многих сверстников, прибывших сюда ради престижного титула или формального знания обрядов, Акбулат прибыл с пустыми руками, но с бездонным сосудом жажды познания внутри. Он спал по четыре часа в сутки, отказывая себе в отдыхе. Дни напролет он проводил под сводами мечети Омейядов и в прохладных галереях багдадских академий. Его наставниками стали известные для своего времени шейхи великие богословы. Они быстро разглядели в юноше редкий дар — способность видеть структуру веры там, где другие видели лишь набор правил. Вскоре Акбулат вошел в число лучших учеников.

Каждый день был подчинен строгому ритму духа. На рассвете, когда солнце еще не успевало выжечь росу, он погружался в чтение Корана. Но это было не простое механическое повторение текста. Акбулат изучал тафсир ат-Табари, разбирая многослойные комментарии к каждому аяту, пытаясь понять исторический контекст откровения. Затем следовал цикл хадисов. Под руководством другого учителя, знатока «Сахиха» аль-Бухари, он часами анализировал цепочки передатчиков (иснад), учась отличать подлинные слова пророка от поздних вставок. Слушая рассказы о жизни Посланника Аллаха, о его милосердии к врагам и скромности в быту, Акбулат физически ощущал, как холод сомнений тает в груди, уступая место ровному пламени веры. Он осознавал фундаментальную истину: эти знания нужны ему не для личного возвышения над односельчанами, они станут фундаментом, на котором будет держаться духовный мир целого края.

Апогеем его странствий стало паломничество. Совершение Хаджа выпало на третий год обучения. Путь до Мекки занял сорок дней пешком и на верблюдах вместе с огромным караваном из Анатолии и Кавказа. Когда вдали показались минареты Заповедной мечети, толпа из сотен тысяч людей единым выдохом произнесла: «Лаббайка Аллахумма Лаббайк»( «Вот я перед Тобой, о Аллах! Вот я перед Тобой!).

Акбулат навсегда запомнил момент снятия дорожной одежды и облачения в два куска белой ткани — ихрам. В этом одеянии исчезали все статусы. Перед Всевышним равнялись эмиры в шелковых халатах и нищие погонщики верблюдов. Стоя перед Каабой, черным кубом, окутанным золотой вязью надписей, он почувствовал нечто выходящее за рамки привычных эмоций. Это не был трепет страха. Это было растворение собственного «Я». Глядя на нескончаемый людской поток, совершающий обход (таваф), Акбулат ощутил себя каплей в великой реке исламской уммы. Время остановилось. Исчезло Приазовье, исчезли тревоги об оставленной семье, исчез даже сам Акбулат-ученик. Осталось лишь сердце, бьющееся в такт словам «Ля иляха илля Ллах». Это переживание выжгло из него остатки юношеского тщеславия и укрепило веру сталью абсолютной убежденности: знание имеет ценность лишь тогда, когда служит единству и любви.