Орисия
Железные пальцы сдавили запястье, заставив отпустить кинжал. Оружие со звоном описало дугу и вонзилось лезвием в утрамбованную землю. Мужчина, стоявший позади, профессионально скрутил мне руки за спиной и прижал к своей броне, полностью лишая свободы движений. Так держат бьющихся в истерике детей, чтобы они не покалечились.
От бессилия и ненависти я извернулась и до крови прокусила рукав его куртки, а затем резко вскинула голову, намереваясь ударить захватчика. И замерла. Весь воздух разом вышибло из легких.
На меня смотрели знакомые до боли серые глаза.
– Почему ты до сих пор здесь?! – одной рукой он сорвал с лица темную ткань. – Риса, ты же должна была уехать еще седмицу назад!
Илай.
– Предатель, – с ледяной, мертвой злостью прошипела я.
Собрав все остатки сил, я с размаху пнула его сапогом в коленную чашечку, а затем попыталась двинуть локтем в солнечное сплетение. Удар пришелся по жесткой броне, я только сама отбила себе руку. Но эффект неожиданности сработал: Илай, явно не желающий причинять мне боль, инстинктивно ослабил хватку.
Я рванулась вперед, вырываясь из объятий, и, упав на колени, выдернула из земли свой кинжал.
– Как ты мог? – закричала я, срывая голос, размазывая по лицу грязные слезы. – Теперь понятно, какая у тебя работа!
– Если бы они не схватились за оружие и не оказали сопротивления, жертв вообще бы не было! Мы не хотели убивать! – крикнул он в ответ, выставив перед собой раскрытые ладони.
– Ах, вот как! – Я дикой кошкой бросилась на него, целясь острием прямо в грудь.
Легким движением он парировал мой жалкий выпад гардой меча, и кинжал снова улетел в пыль. Илай тщетно пытался меня успокоить, не применяя силу, но я, обезумев от горя, кидалась на него с кулаками. Ему не оставалось ничего другого, как снова поймать меня в медвежий захват.
– Риса, умоляю, послушай! Здесь идет бой, опасно! Проклятье, дай мне просто увести тебя отсюда! Дай помочь! – Он тяжело дышал мне в макушку.
– Ты уже помог! Разглядеть предателя! – Я резко откинула голову назад, целясь затылком в его лицо.
Раздался глухой хруст и сдавленный, болезненный стон. Удар вышел на славу – я разбила ему нос. Хватка ослабла, и я снова выскользнула на свободу, в третий раз подхватывая свое злосчастное оружие. Могла бы опять напасть, пока он, чертыхаясь, утирает тыльной стороной ладони хлынувшую из носа кровь, но я не была слепой. И прекрасно понимала, что Илай со мной не дерется. И только поэтому я до сих пор дышала, а его отряд, послушавшись приказа своего командира, не смел ко мне приблизиться.
– Погибнешь же, глупая, – сплюнув кровь, горько произнес он.
– Уж лучше умру с честью, чем жить и знать, что поверила такому… такому гаду! – выплюнула я оскорбления.
В этот момент в конце улицы раздался оглушительный грохот – кто-то применил мощный боевой артефакт. В крепкой стене появилась дымящаяся пробоина, а из-под обломков послышался истошный детский плач.
Все мысли об Илае мгновенно вылетели из головы. Он мне в спину не ударит, это я знала точно, а там ребенок!
Отбросив кинжал, я понеслась к разрушенному дому. Подняв из строительной пыли орущего, перепачканного сажей мальчонку зим трех от роду, я побежала. Туда, к кромке леса, где уже сбились в кучу загнанные, безоружные крестьяне. Сунув заикающегося от ужаса малыша в руки бьющейся в истерике матери, я развернулась, собираясь снова бежать в пекло.
Я – княжна. Я будущая княгиня. Мой долг – стоять до конца. Защищать свой народ от этого зверья!
Но благородные мысли грубо прервали. Впечатляющей силы удар чем-то тяжелым обрушился на мой затылок. Я упала на колени и видела, как фаррский воин, ударивший меня рукоятью меча по голове, добивать не торопился, а просто отпихнул в сторону и прошел дальше. Перед ним, видимо, стояла четкая задача: захватить территории, а мирное крестьянское население оставить для выплаты барщины и оброка. Ведь живая и здоровая девушка принесет Фарру куда больше пользы в поле, чем мертвая. Я попыталась оказать сопротивление, но еще один удар – и мир взорвался ослепительной вспышкой боли. Теперь уже я провалилась в спасительную темноту, рухнув лицом в истоптанную траву.
А в себя пришла не скоро. Попыталась дернуться, но все тело отозвалось чугунной тяжестью, к горлу подкатила едкая тошнота, а перед глазами плыли цветные круги. Голова раскалывалась на части.
– Лежи. Не дергайся, – чья-то сухая ладонь легла мне на лоб. – Все, девонька. Нагеройствовалась ты на сегодня. Хватит.
– Знахарь Лесовур… Дядька Лесовур… но как же так?! За что?! – всхлипнула я, чувствуя, как по щекам текут злые, бессильные слезы.
– На все воля Светлой Матери, дитя мое. На все ее воля… Пей.
К сухим губам прижали глиняную кружку с пахнущим плесенью отваром. Я сделала пару глотков и почти мгновенно соскользнула обратно в темный, вязкий сон.
Глава 7. Илай
Спустя три долгих свечи кровавая круговерть, наконец-то, закончилась. Большая Велка, оглушенная и сломленная, сдалась на милость победителей.
Воздух был тяжелым, пропитанным гарью, едким дымом и запахом железа. Возле обочин и заборов лежали тела. Их уже оплакивали уцелевшие женщины. Погибло немного, но самые крепкие и храбрые мужчины и парни. Те парни, с которыми я еще недавно сидел у костра и которые сегодня имели глупость отважно схватиться за вилы и топоры, пытаясь защитить свой дом. Догорающие на окраине амбары и избы уже никто не тушил – это казалось ничтожной бедой на фоне того понимания, что прежняя жизнь рухнула навсегда.
Тех деревенских, кто укрывался в лесу, стягивающееся кольцо нашей конницы отловило и почти всех силой вернуло обратно. Теперь эта перепачканная сажей и кровью толпа неуверенно жалась на главной площади, с ужасом ожидая своей участи. Даже дети больше не плакали.
Я стоял поодаль, опершись о деревянный столб, и слушал речь Ольгаса.
– Эта земля отныне и вовеки принадлежит великому княжеству Фарр! – чеканил он, усилив голос артефактом. – Вас больше не будут угнетать эсмарцы! Мы даруем вам закон!
Люди угрюмо молчали. Никто не посмел крикнуть проклятие и не стал спорить. Вид мертвых соседей и мужей – лучшее отрезвляющее зелье.
– За военную защиту и покровительство вы будете регулярно платить оброк. Повинуйтесь – и вас ждет хорошая жизнь!
Вскоре прискакали дозорные с докладами: соседние поселения вдоль тракта так же успешно захвачены. Или, как теперь выражались ученые мужи в кабинетах князя – освобождены от тирании Эсмара.
Мой отдельный разведывательный отряд шел в самом начале наступления, мы выполнили задачу безукоризненно, но пафосные речи Ольгаса коробили меня до скрежета зубов. Я смотрел на убитых и искренне жалел их. Многих я знал поименно. При другом раскладе из них вышли бы отличные воины, я бы сам с удовольствием взял их в свой отряд. Но у таких значимых исторических событий всегда неподъемная цена. Меня с малых зим растили как воина, готовили к службе. Я побеждал в турнирах, десятки раз водил группы за кордон, но в настоящих сражениях участвовал мало. А вот так, своими руками убивать ополчение в деревне, где недавно смеялся и пожимал ладонь старосте – случилось впервые. И надеюсь, в последний раз. На душе от этого сильно погано.
Многие зимы эти эсмарские псы устраивали приграничные набеги на Фарр. Жестко одергивал я сам себя, пытаясь заглушить голос совести. Горели наши заставы и гибли люди. Князь Годер решил это остановить. Он тщательно подготовился и нанес удар, который Эсмар запомнит надолго. Мы просто показали, что Фарр – это сила и с нами придется считаться.
Эти въевшиеся в подкорку истины помогали найти равновесие, оправдать чужую кровь на моих руках. Но вся эта безупречная логика разбивалась вдребезги об единственное воспоминание: зеленые, полные слез и ярости глаза и одно слово, как пощечина – «Предатель».
Я до боли стиснул кулаки. Да в чем я предатель?! Ведь я родился, вырос и принял присягу в Фарре! И выполнял приказ своего князя. Неужели я предал лично ее? Но я работал под прикрытием и не мог подойти и сказать: «Риса, завтра будет нападение, уезжай». И почему она не уехала вовремя?! Она должна была сидеть в безопасности, а не стать свидетелем всего этого ужаса!
Паника ледяной змеей скрутила внутренности. Я резко оттолкнулся от столба и цепким взглядом обвел толпу на площади. Рисы среди них не стояла.
Сердце пропустило удар. Быстрым шагом, почти срываясь на бег, направился к избе знахаря Лесовура, куда сносили всех искалеченных и раненых. Я прошел между стонущими на полу людьми, вглядываясь в каждое лицо. Ее не нашлось и там. В груди противно, остро закололо: «Не уберег». Хоть она и не давала мне никаких обещаний, да мы знакомы-то были смешное количество времени. Но эта девушка запала мне в душу с первого взгляда, с первой улыбки. Не такая, как все. Особенная.
– Где тела? – рявкнул я пробегающему мимо воину. Я ненавидел себя за то, что голос на жалкую щепу предательски дрогнул.
– В-вон там, господин командир. К двору старосты сносят рядами.
Ноги налились свинцом. Эти сто шагов до широкого двора Добрана показались мне бесконечными. Я подходил, методично сдергивал скрывающие лица тряпки, готовясь к самому страшному. И когда под последней рогожей лежал мертвый старик-охотник, я шумно, с невероятным облегчением выдохнул. Девушки среди павших тоже не оказалось.
Я перехватил за плечо командира оцепления:
– Много сбежавших в лес?
– Почти нет. Кольцо замкнули вовремя, всех завернули. Но несколько человек успели уйти по руслу реки в чащу. За ними отправили пеших в погоню.
– Слушать приказ, – приблизился я к нему вплотную. – Как приведете оставшихся – немедленно доложить мне лично! Вытаскивать только живыми и без малейшего насилия. Я понятно объясняю?
Через несколько свечей в деревне вырос военный лагерь. Захваченные земли требовалось удержать до подхода основных сил. Командующий вызвал меня к себе в штаб. Пора было активировать переносной артефакт, связаться с воеводой, отчитаться о потерях и получить дальнейшие инструкции.
Ольгас расстелил на столе карты и что-то увлеченно вещал, а я почти его не слушал. Я смотрел на знакомые бревенчатые стены, на лавку, где недавно сидела бойкая Талья. Дом изменился до неузнаваемости. Из него словно высосали саму жизнь.
– Ил! Ты меня вообще слышишь? – Ольгас пощелкал пальцами перед лицом.
– Да. Наверное, – устало потер я перепачканный лоб ладонями. – Чрезвычайно сложный выдался день. Сверх меры.
– Брось. Мы все сделали правильно.
– Ты так думаешь? – криво усмехнулся я. – Я ведь последние луны только и делал, что строчил доносы о каждой тропке. Жил здесь, ел с ними за одним столом. А теперь из-за моих чертежей они плотникам заказы на гробы раздают.
– Обычно разведчиков не пускают в бой, это правда, – смягчился друг. – Но нам нужен был каждый клинок, чтобы мгновенно закрыть всю ударную линию. Твой отряд очень помог. Да и сам знаешь, какой пост тебя ждет. Микула и Годер этого хотели.
– Я все это понимаю. И присягу, и долг. Только вот они… они же не солдаты вражеской армии, Ольг. А просто землепашцы.
– Однако взяли в руки оружие! – жестко парировал Ольгас. – Мои предупреждали: не сопротивляйтесь, и жертв не будет! Никто бы их не тронул! Сами пошли геройствовать.
– А если бы на наши дома неожиданно напали? Что бы сделал ты? – не стерпел я.
Друг тяжело оперся о стол, провел рукой по волосам.
– А на нас уже напали, Ил! Много зим подряд, как нападали! И наши женщины, и наши дети умирали! Ты вспомни сожженные эсмарцами деревни! Барка, Волчий удел, Старый Морот – они же выжжены дотла, никого не пожалели! То, что мы делаем сегодня – это не просто месть, а безопасность нашего княжества. Мы отодвигаем границы Эсмара подальше от наших домов!
Тяжелый разговор прервало гудение артефакта связи. Ольгас мгновенно вытянулся в струну и по уставу сухо и четко доложил обстановку, заработав скупой, но одобрительный кивок от воеводы Микулы.
Приказы сверху были однозначными: я со своим отрядом срочно возвращаюсь во Вранен. А Ольгас с гарнизоном ждет прибытия других частей – на этом месте вскоре должна вырасти новая пограничная крепость и засечная черта. И Микула прямым текстом пообещал Ольгасу за успешное присоединение территорий оставить его на новых землях.
Когда артефакт погас, мы с другом переглянулись. Напряжение немного спало.
– Ну что, Ольг? Это тебя сейчас повысили или сослали? – ухмыльнулся я.
– Сам пока не разобрался, где тут подвох награды, – хохотнул он. – Зато ты, счастливец, возвращаешься домой, в столицу! Торопят важные семейные дела, да?
– Это да… – мрачно вздохнул я, вспомнив, что именно ждет меня в столице. – Слушай, Ольгас. Могу я попросить тебя об одном одолжении?
– Для тебя – хоть мантикору за хвост поймаю голыми руками. Говори.
Я подошел к столу:
– Я девчонку одну так и не смог найти после боя. Ее Риской звать. Русая коса, зеленые глаза, красивая… и безумно, до искр меня ненавидит. Сильно ненавидит.
Ольгас присвистнул, с интересом поглядывая на мое лицо.
– Ого, как все серьезно! И где же ее искать? Думаешь, в лес ушла руслом?
– Наверняка, в деревне ее нет. Когда найдете ее – заклинаю, я должен узнать об этом первым. Сообщи мне.
– Сделаю, не переживай.
Пока мы решали судьбы в бывшем доме старосты, за окнами люди уже прощались с погибшими. За эту ночь выросла новая граница между двумя странами. И деревня готовилась жить по-другому.
Глава 8. Орисия
Я пришла в себя от давящей, пульсирующей боли в затылке. В нос ударил густой, почти удушающий запах сырой земли, перебивающий все остальные ароматы. Сначала я не видела ничего, кроме беспросветной тьмы, и вскоре поняла почему: на глаза давила тугая грубая повязка. Но стянуть я ее не смогла, не получилось. Онемевшие, словно чужие, пальцы совершенно не слушались.
Прострелило резкой болью в затекших ногах, когда я попыталась приподняться, невольный стон вырвался сквозь сжатые зубы. Кое-как подтянув под себя дрожащие конечности, я все-таки смогла сесть, но тут же с размаху ударилась макушкой о низкий, твердый потолок. Боль вспыхнула с новой силой, под закрытыми веками заплясали белые искры.
Боясь лишний раз шевельнуться, я начала осторожно ощупывать пространство вокруг. Мои ладони натыкались на шершавые доски, какие-то сухие ветки, прелые листья и колючую солому под собой. Было невероятно тесно и душно.
Светлая Матерь… Где я? Под землей? Неужели меня похоронили заживо?! Ледяная паника начала накатывать волнами, лишая рассудка. В горле образовался тошнотворный ком, дышать стало мучительно больно, словно мне на грудь положили могильный камень. Я набрала в легкие спертый воздух и попыталась закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий и надрывный хрип.
Внезапно чья-то рука легла мне на плечо и мягко, но непреклонно уложила обратно на прелую скошенную траву. Над ухом раздался хрипловатый, успокаивающий голос:
– Тише, маленькая княжна. Не рвитесь. Вам надобно поспать и набраться сил.
Шершавая, мозолистая ладонь осторожно, как ребенка, погладила меня по волосам. А затем к моим потрескавшимся губам прижали край глиняной кружки. В рот полился теплый, невыносимо горький и терпкий травяной отвар. Сделав пару глотков, я провалилась в тяжелый, спасительный сон.
В следующий раз я открыла глаза, когда, по моим ощущениям, миновала целая вечность. Голова прояснилась, тело больше не ныло при каждом движении, а повязку сняли. Я лежала на дне крытой телеги, мерно покачиваясь на ухабах. Сквозь щели натянутого пыльного полога пробивалось теплое послеполуденное солнце, зайчиками плясало по доскам, а позади виднелась узкая, заросшая бурьяном лесная дорога.
Колесо наехало на особенно крупный корень, меня подбросило на соломе, и я невольно ойкнула. Возница, сидевший на козлах спиной ко мне, резко обернулся. Я, приподнявшись на локтях, с невероятным облегчением узнала в нем Тихора – того самого охотника, которого лечила в Большой Велке.
– Тихор! Слава Светлой! – обрадованно выдохнула я.
– Добре, кьярра! Живы! – расплылся он в широкой улыбке, но глаза оставались тревожными. – Дядька Лесовур настрого наказал вывезти вас тайно до самого Навиграда.
– Что с деревней? И что с моими людьми?
Тихор помрачнел, отворачиваясь к лошади.
– Захватили наши земли фаррские псы. Темная их пожри, – сплюнул он в сердцах, а потом добавил с тяжелым вздохом: – Всю охрану вашу под корень вырезали. Да и местных парней полегло немерено. Теперь эти тут новые господа. Как и во всех окрестных селах.
Я обессиленно рухнула обратно на солому, борясь с подступившими к горлу слезами. Значит, мне не приснился кошмарный сон. Эта бойня, кровь на площади, разбитое лицо Илая… Все случилось взаправду.
– Вам худо, кьярра? – обернулся Тихор. – Знахарь мне настойку дал, могу…
– Нет, не нужно, – покачала головой я, смаргивая слезы. – Тихор, я не понимаю… Как так вышло? Большая Велка же даже не на границе!
– Так-то оно так. Пограничье нашими хорошо защищено: крепости каменные, заставы регулярные, и рать стоит. Вот фаррцы и обошли все это с тылу, через дремучий край Пустоши. Ударили внезапно, откуда мы и не ждали. Места-то у нас здесь дикие, глухие, никто и не углядел, как они прошли… – Он на мгновение замолчал, а потом суеверно прошептал: – Люди бают, может, артефакт какой мудреный для отвода глаз применили, чтоб целую армию скрыть. Или сама Темная им помогала. Кто же их знает.
Мы ехали дальше. Путь, который обычно занимал пару дней верхом, растянулся до безобразия. Телега тащилась медленно. Приближаясь к следующему поселению, я заметила, что Тихор взял круто в сторону, уводя в объезд. Не хочет попадаться на глаза лишним людям, сразу догадалась я. Тихор вывел лошадь ближе к безымянному поселку, но въезжать не рискнул. Он спрятал повозку в густом кустарнике у лесного перекрестка, довольно далеко от деревни, и отправился туда сам, не желая рисковать мной.
Оставшись в одиночестве, я решила спуститься на землю – размять затекшие мышцы и оглядеться. Сил заметно прибавилось, но общая слабость еще давала о себе знать. Меня немного морозило, так что плащ, которым я укрывалась, накинула сверху. Сделав пару неуверенных шагов вдоль телеги, я отошла по нужде в ближайший подлесок.
Я успела пройти совсем немного вглубь – повозка отлично просматривалась сквозь листву, и доносилось фырканье жующей траву лошади – как вдруг увидела то, что заставило зажать рот двумя руками. Из груди едва не вырвался истошный визг. На дне неглубокого, поросшего папоротником оврага, вповалку лежало несколько тел. Они были раздеты до исподнего, на груди и шеях чернели глубокие колотые раны. Явно не крестьяне и не солдаты. Торговцы.
Не смея даже дышать, я на негнущихся ногах попятилась назад, а затем, не разбирая дороги, бросилась обратно к телеге сквозь колючие кусты шиповника. Ветки безжалостно хлестали по лицу и рукам, разрывая кожу, но боли я не чувствовала.
Однако выйти на дорогу я не успела. Замерла, вжавшись в ствол дерева: со стороны тракта донеслись голоса. Тихор с кем-то разговаривал.
– Один, говоришь, ехал?
– Один, яко перст! – неестественно громко и суетливо отвечал Тихор. – Вот, заехал в селенье съестного прикупить.
– Не повезло тебе, мужик, – гадко, с хрипотцой хохотнул незнакомый, писклявый голос. – Ой, не туда ты, мил человек, заехал. Не время сейчас по лесным дорожкам одному кататься.
– Сжальтесь, добрые люди! Разве я кому помеха? Может, отпустите? Я же вам не враг, ничего никому не скажу, Светлой Матерью клянусь!
– Э-э-э, нет, мужик. Кто же нынче таких разговорчивых свидетелей с миром отпускает? – усмехнулся второй, басовитый. – Иди-ка сюда. Лошадка нам еще сгодится, да и в нашем лесном деле лишние крепкие руки завсегда нужны будут. Авось, не побрезгуешь топориком помахать?
С ужасом поняла я, что мы попали к разбойникам. Места глухие, война началась, вот и сползлась всякая мразь на поживу! Осторожно, боясь хрустнуть даже сухой веткой, я опустилась на четвереньки и прижалась животом к влажной земле, стараясь дышать через раз. Если эти твари решат осмотреть повозку повнимательнее или пройдутся по ближайшим кустам, то они меня найдут.
Но разбойникам хватило перепуганного вида Тихора. Слава Светлой, они не стали никого искать. Через несколько томительных лучин я услышала скрип телеги и грубый окрик, это Тихора усадили на козлы и направили лошадь дальше по лесной дороге.
Я досчитала до ста, дождалась, пока скрип колес окончательно стихнет вдали, и только тогда поднялась на ноги. Не выходя на открытую дорогу, я устремилась прямо через чащу, в противоположную сторону. Я понимала: нужно во что бы то ни стало выйти к крупным трактам, к знакомым местам, а еще лучше – добраться до какого-нибудь незахваченного селения.
Но мой энтузиазм угас довольно быстро, ведь я не до конца восстановилась и совершенно не была приучена к длительной ходьбе по бурелому. Вскоре изящные кожаные туфли стерли ноги в кровь, и мне пришлось разуться. Идти босиком было мучительно: сухие иголки, мелкие камни и жесткие корни немилосердно кололи и резали ступни, но даже так дело шло быстрее. Горсть кислых недозревших ягод, найденная по пути, совершенно не утолила сосущий голод.
Но я упрямо брела вперед, механически переставляя израненные ноги, а в груди ледяным комом нарастал страх: что, если я сбилась с пути? Или я ухожу все дальше и дальше от людей, в непролазную древнюю пущу?
Чтобы не сойти с ума, я заставляла себя думать. О доме, о папе, о Рогнеде и младшем брате, о Милоше. Как там все обернется? Неужели мы больше никогда не увидимся? Дошли ли до отца вести о захвате границы? Поднял ли он дружину, послал ли войска отбивать рубежи? А мой Мил? Где он сейчас? Жив ли? Милош же находился на пограничной заставе, когда на них напали с тыла.
Но как бы я не гнала, мои мысли неизбежно сворачивали к Илаю. Я с горечью, скрипя зубами, признавалась себе: я ведь поверила ему! Как последняя наивная дурочка, тайно мечтала о нем, вздрагивала от взглядов, ждала его поцелуя! Подаренное им серебряное колечко с цветочным узором все еще крутилось у меня на похудевшем пальце. Охваченная внезапным приступом ярости, я со слезами на глазах, швырнула его в заросли крапивы, проклиная этого лживого сероглазого наемника.
А потом несколько свечей ползала на коленях, раздирая руки о колючки, и, хлюпая носом, искала это кольцо в высокой траве. Пусть останется и будет мне вечным напоминанием о моей дурости! Мстительно думала я, сжимая найденный ободок в кулаке. Встречу этого подлеца и отомщу! За каждую каплю крови моей земли! За то, что так гнусно обманул меня.
Сначала я старалась держаться неподалеку от заросшего тракта, но за целый день изнурительного пути мне не встретилось ни единой живой души. Когда среди деревьев послышалось журчание реки, я обрадовалась ей как лучшей подруге. Я жадно, до ломоты в зубах напилась ледяной водицы и обмыла кровоточащие ноги. Без воды я бы долго не протянула. А еще я знала, что где река – там и люди.
И точно: через несколько свечей тяжелого пути по берегу я вышла на опушку и увидела хутор. Но радость моя была недолгой. От добротного жилого дома и сараев остались лишь обугленные бревна. Свежее пепелище. Зато огород, к моему несказанному счастью, уцелел. Я, нисколько не стыдясь, упала на четвереньки и голыми руками выкопала из земли морковку и репу. Это был мой роскошный поздний ужин.
Вид сожженного хутора натолкнул на мрачные выводы. Одинокие хутора всегда строят неподалеку от крупных деревень или посадов. Значит, я двигаюсь в верном направлении. Но он сожжен дотла. И это плохой знак.
Оставаться на ночлег прямо на пепелище, пропитанном смертью, я не решилась. С наступлением сумерек я отошла немного вглубь леса и нашла старый, необъятный дуб. От удара молнии его ствол когда-то раскололся надвое, образовав в корнях уютную, защищенную сухую нишу. Я забилась в этот альков, как насмерть перепуганный зверек. Дерево надежно защищало от стылого ветра, а сожженный хутор просматривался, как на ладони.
Ночью стало откровенно холодно. Не в силах согреться, я все плотнее куталась в тяжелый мужской плащ – тот самый, Илаев. Его терпкий, волнующий запах не выветрился даже после скитаний по лесу и горьких мазей Лесовура, сидел в ткани намертво.
Надо же было прихватить именно его, ядовито подумала я. Наверное, когда Лесовур загружал меня бездыханную в телегу Тихора, нашел его. Но хорошо, что я пошла в лес в нем – спать на голой земле в одном разорванном платье было бы невозможно. Да и сам плащ оказался странным: несмотря на буреломы и ежевику, на дорогом сукне не появилось ни единой дырки и ни одного пятна грязи. Наверное, заговоренный. Может, и от случайных взглядов защищает? Недаром же разбойники меня не углядели.
Я горько усмехнулась. Мой внешний вид явно не соответствовал княжескому титулу: все лицо и руки иссечены царапинами, босые ноги в струпьях и грязи, волосы сбились в непрочесываемый колтун, а глаза, наверное, полыхают лихорадочным блеском. Мой жалкий дар лекаря в таких условиях оказался почти бесполезен. Он лишь поддерживал во мне искру жизни, но чтобы запустить восстановление – нужны покой и сон.