Сломанные вещи. Книга 2

Но я чуть ли не добегаю до кухни и, увернувшись от очередного его движения, сама засовываю тарелку в мойку.

– Почему это не можешь? Возьми и игнорируй!

– Ты не понимаешь!

Ух, а он, оказывается, умеет повышать голос. Но сейчас я в таком расслабленном состоянии, что даже не страшно.

Уперев руки в боки, вздёргиваю подбородок и смотрю ему в глаза.

– Да, не понимаю.

Хмыкнув, он поникает, понуро опускает плечи. Подумав, говорит спокойнее, подбирая слова:

– Вещь, которая не выполняет никакой функции, бесполезна. Я не хочу быть бесполезным. Не могу. Бесполезные вещи уничтожают.

Хренасе поворот! Тут уж и с меня мигом сдувает дух противоречия.

– Вот как… Да, с такой точки зрения ты прав. Извини. Мм, будешь мороженое?

Син кивает. Достав из холодильника припасённый килограмм, усаживаюсь за стойку, а робот занимает место напротив, со стороны гостиной. Оглядывается было в поисках тарелки, но я протягиваю ему ложку и показательно зачерпываю своей прямо из коробки. Поколебавшись, Син присоединяется.

– Слушай, но ведь не все вещи выполняют сугубо прикладные функции. Например, есть предметы роскоши…

Раз уж он оперирует такими категориями, попробую объяснить на понятном языке. Однако не успеваю я обдумать мысль получше, как Син подхватывает:

– Как статусная вещь? Тогда я должен быть похож на таковую.

Неожиданно вклинивается Голос-в-голове: Это что-то из БДСМ? Надеть на него ошейник с поводком? Мне нравится!

Еле отмахавшись от Голоса с его «рейтингом самых сексуальных ошейников, нет, ты только посмотри!», предлагаю вариант получше:

– Или, вот, ещё есть искусство. Картины. Статуи. Они просто украшают жизнь.

Да, почему бы ему не побыть божественно прекрасным предметом искусства, лежащим на моём диване? Я бы любовалась им целыми днями.

Но Син хмурится недоумевающе:

– С этим сложнее. Картины двухмерные, а статуи неподвижные. И не дышат. Я бы предпочёл быть предметом роскоши. Ведь роботов для этого тоже покупают?

– Да, – киваю. – Да. И ты вполне похож. Весь такой… классный. Нужно только освежать стрижку время от времени и покупать модные шмотки. Но давай умеренно, я не потяну все новинки высокой моды. Так что? Как насчёт такой функции? Ты ужееё выполняешь. – Решившись, всё же добавляю: – И на предмет искусства потянешь. А ещё выполняешь функции моего собеседника. Видишь? Ты совершенно точно не бесполезный. Так что без готовки можно обойтись. Разве что тебе это нравится. Но я вполне нормально живу на пицце и кофе, мне ничего больше не нужно. И в подземке – это было лишнее. Да, у меня иногда болит голова, но я привыкла, всё нормально. Я бы сама добралась.

– Ничего «нормального» в этом не было. Давно это началось?

Хоть я и собиралась вести себя доброжелательно, сейчас не могу сдержать раздражённый вздох. Вообще-то это унизительно: сидишь напротив привлекательного мужчины, а единственное, о чём он хочет разговаривать, – твои проблемы со здоровьем. Да, это вроде как забота, но мне не нравится выглядеть в его глазах больной развалиной. Надеясь покончить с этим побыстрее, размеренно выдаю информацию:

– Приступы головной боли начались после установки системы контроля эмоций. Сначала поставили стандартную… – запнувшись стыдливо, через силу продолжаю: – Но она не подошла, заменили на индивидуальную. Подробностей не знаю. Некоторое время наблюдалась у семейного врача, он выписывал какие-то таблетки, разные, горькие, названий не помню. Потом стало лучше. Сейчас иногда голова болит, но в целом всё нормально.

– И сейчас ты не принимаешь никаких медикаментов, кроме этих, – Син указывает на кухонный шкафчик, где стоит конфетница с таблетками, – и двух видов обезболивающего в спальне?

– Ты рылся в моих вещах? – я стараюсь держать спокойный тон, но получается так себе.

Однако Син смотрит в ответ без всяких признаков вины.

– Да. Я должен был найти средство купировать твой приступ. Или ты бы предпочла довести дело до мозгового кровоизлияния?

Кровоизлияние в сочетании с системой, установленной в мозгу, может дать непредсказуемый результат – и мысль об этом мгновенно охлаждает.

– Нет. Спасибо. Кстати, где ты это взял? То, что уколол. Судя по ощущениям, что-то незнакомое.

– Купил в аптеке. Но если ты не начнёшь лечиться, безрецептурные препараты уже могут не помочь.

– Не знаю, по-моему, всё не так уж плохо.

Син смотрит долго. В конце концов спрашивает:

– Записать тебя на обследование?

Помявшись, отвечаю прямо:

– Нет.

Слава богам, Син реагирует спокойно. Не настаивает, не отчитывает.

– Ты не ответила на вопрос. Принимаешь только эти медикаменты?

– Да, – я поджимаю губы, показывая, что недовольна его допросом.

Однако Син подчёркнуто не обращает внимания на мою реакцию.

– Тогда, на Одде, у тебя было сотрясение мозга. Когда я тебя толкнул. Извини, но мне показалось, что это лучше, чем очередь из пулемёта. Было что-нибудь ещё? Травмы? Лежала в больнице?

– Нет.

– Бывали потери сознания?

– Иногда.

– Как часто?

– Раз в пару месяцев.

Син оглядывает меня то ли удивлённо, то ли укоризненно. Осторожно продолжает:

– И как часто ты плохо себя чувствуешь в подземке?

Виновато опускаю голову. Сердце стучит беспокойно. Дышать трудно.

– Каждый раз.

Всё внутри привычно сжимается в ожидании вспышки гнева. Да, я понимаю, что Син не ударит меня – не должен, – но против страха разумные рассуждения не помогают. Я виновата. За ошибкой следует наказание. Обязано следовать.

– Так почему ты туда пошла?

Не выдержав напряжения, вскакиваю к кофемашине. Доводы разума – это хорошо, но никогда нелишне отойти подальше от человека, который тобой недоволен.

– Не хотела ехать на такси.

Чуть было не добавляю: «Так безопаснее», – но в последний момент сдерживаюсь. Не стоит этого говорить, он точно не поймёт, почему подземка, так влияющая на мой организм, кажется мне более безопасной. Да я и сама не понимаю, а желания разбираться нет: в глубине подсознания ворочаются мысли и чувства смутные, но явно пугающие. Лучше их не трогать. Безопаснее просто следовать их требованиям, не докапываясь до причин.

– Можно последний вопрос?

– М-м? – я делаю вид, что полностью поглощена кнопками кофемашины, хотя на самом деле кофе совершенно не хочется.

– Когда конкретно тебе поставили систему? В медкарте это почему-то не указано.

– Конечно, потому что запись была в детской карте, а она по закону скрыта. В десять лет. Через два дня после дня рождения.

– Надеюсь, это шутка? – он смотрит настороженно. – До восемнадцати такие операции запрещены.

Помахиваю рукой с золотым браслетом чипа.

– Кого волнует закон, когда есть деньги?

– В таком возрасте нужно было разрешение твоего отца. И он разрешил?

Взяв чашку с кофе, на этот раз сажусь чуть дальше от Сина. На всякий случай.

– Это был подарок на день рождения. Отец надеялся, что я пойду по его стопам, в юриспруденцию, и сказал, что преимущество у тех, кто начинает привыкать к системе как можно раньше. Чтобы не тратить годы на адаптацию, а начать успешную карьеру с первого же суда. Пф-ф, да для конкурсов красоты девочкам вживляют псевдо-органику с пяти лет. Может, уже и раньше. Мне ещё повезло, что отец не захотел сделать из меня куклу для подиума.

Голос-в-голове мурлычет: Ты могла бы сейчас быть красивой. Могла бы нравиться Сину и многим другим. Но вместо этого ты убедительно врёшь, что не заинтересована в мужском внимании.

Син молчит несколько минут.

– Это неправильно. Разве он не видел, что это вредит тебе, – если первая система не подошла, затем пришлось пить медикаменты… Любой бы понял, что лучше прекратить, разве нет?

– Он хотел как лучше. Чтобы я получила престижную профессию. Добилась успеха в жизни.

– Но ты, очевидно, не пошла в юриспруденцию. Почему бы не удалить систему сейчас?

– Я уже привыкла. Иногда она бывает полезна. Да и лень идти на операцию. – Так, а почему я пью кофе без ничего? Сунув в рот сигарету, щёлкаю зажигалкой, и вдруг замечаю взгляд Сина. – Что?

– С подобными проблемами нежелательно курить. И употреблять алкоголь.

Я несколько секунд смотрю на него, но, так и не сформулировав внятного ответа, затягиваюсь и отпиваю глоток кофе. Вежливости ради уточняю:

– Я не хочу говорить на эту тему.

Син тоже возвращается к мороженому. Выглядит спокойным, так