Деяния клинка. Том первый
Эйвар поднял глаза от текста и протер лицо руками.
«Ну и ну… рожай после этого».
Как оказалось, страниц, посвящённых Проклятому дитя, было десятки: с подробным описанием частей тела, способов предотвратить прикосновение ведьмы, инструкциями его убийства и прочим.
Утро наступило, а с ним и пора на работу.
Эйвар лениво потянулся, натянул потертую амуницию и шлепнул ладонью по старой помятой кирасе, проверяя, держится ли она.
Вышел во двор – всё как всегда.
Мать, сгорбленная над грядками, бросила на него недовольный взгляд. Отец методично рубил поленья. На скамейке, привалившись головой к стене, спал кот. Рядом, верный как тень, стоял пёс, ожидающе глядя на него.
На прощание Эйвар потрепал преданного друга по загривку и зашагал в город. Едва он миновал южные ворота, как заметил необычное оживление. Толпы горожан спешили куда-то, переговариваясь на ходу: смех, возбужденные крики, топот ног, гомон – всё сливалось в шумный поток. Люди двигались в сторону центральной площади.
Эйвар подошёл к одному из патрульных:
– Куда они все?
– Ведьму поймали, будут казнить, – раздражённо ответил тот и побрёл дальше.
– Оо! – обрадовался Эйвар.
Казнь ведьмы – событие не из рядовых.
Эти твари попадались редко и избавить город от её проклятий – благо.
Эйвар на ходу прикинул, сколько у него есть времени до встречи с Рандом.
– Ну, немного опоздать не беда, – решил он и, махнув рукой, смешался с толпой, увлекаемый общим потоком к месту казни.
Центральная площадь кишела народом. На резных балконах домов, окружавших площадь, разместились богатые горожане – их шёлковые наряды пестрели, а в руках поблёскивали кубки с вином. Внизу же, у подножия импровизированной сцены, столпились простолюдины – грязные, потные, оживлённые. Их крики и смешки слились в единый гул.
На сцене установили тёмно-багровые кулисы, за которыми готовились музыканты. Погода стояла прекрасная: ясная, тёплая. Над черепичными крышами домов свистели соловьи, поднявшаяся городская пыль оседала на сальные волосы простолюдинов, а на балконах знать уже разливала вино, тихо насмехаясь над то и дело мелькавшими беззубыми ртами внизу – для людей в роскошных камзолах представление уже давно началось.
Трубы торжественно протрубили и на сцену вышел оратор в пёстром наряде:
– Ликуйте, народ Хэверглена! Ликуйте! Наконец-то мы избавились от твари, что отравляла окрестности Волчьей Слободы! Ведите её сюда!
Толпа взревела. Под громовые аплодисменты на сцену взошли двое Зловратов – охотников на нечисть средней сферы.
Эйвар замер, любуясь их видом.
Два исполинских воина в лёгких доспехах: чёрная драконья кожа со стальными пластинами мерцала зловещим блеском. Их тела были увешаны серебряным оружием – кинжалами, амулетами и футлярами магических свитков, с торчащими за их спинами длинными серебряными рукоятями. Одно движение – и смертоносные копья, сложенные как ножницы, готовы были расправиться с любой нечистью.
Зловраты грубо втащили на сцену фигуру в грязном мешке на голове. Её поставили на колени. Толпа пришла в ярость.
– Ведьма!
– Голову долой!
– Пусть сдохнет тварь!
Гнилые овощи и комья грязи полетели в её сторону. Один из Зловратов усмехнулся, подставив её под град ударов. В воздухе нарастала жажда расправы.
– Ведьма! – кричал народ, – Гори зелёным пламенем!
Оратор величаво поднял руку, и толпа мгновенно затихла. С театральным жестом он развернул пергамент и начал зачитывать громовым голосом:
– Официальное постановление городской канцелярии Хэверглена! Ты, чьё имя недостойно звучать перед честными людьми, обвиняешься в следующих преступлениях: колдовство, чернокнижие, порча урожая и скота, – оратор сделал драматическую паузу, – А главное – в помутнении рассудка несчастных граждан и организации массовой оргии в деревнях Волчьей Слободы и Чернодолья!
Женщины в толпе ахнули, мужчины переглянулись, многозначительно кивая. Ведьма вдруг затряслась – из-под мешка донёсся тихий, леденящий душу смешок.
– Тебе есть что сказать в своё оправдание? – громко спросил оратор.
Воцарилась мёртвая тишина. В переулках завыли кошки. Мешок на голове осуждённой медленно повернулся в сторону голоса, а затем… ничего… тишина.
Оратор торжествующе провозгласил:
– Как и следовало ожидать – ни слова раскаяния! Посему, во имя защиты граждан от тьмы и разложения, мы приговариваем тебя к смерти!
Толпа взорвалась ликующими криками. Оратор, словно дирижёр, поднял палец к небу:
– И не будет смерть твоя оплакана! Ни одна слеза не прольётся по проклятой! Лишь когда твоя чёрная кровь оросит землю – восторжествует справедливость для жителей Хэверглена!
Толпа ревела, ликовала, заглушая последние слова.
– Приговор – отсечение головы!
Один из Зловратов, стоявших позади, сдернул мешок с её головы.
Толпа мгновенно затихла, увидев перед собой мерзкую старуху. Длинные волосы были переплетены с вороньими перьями, свисавшими до пояса и крючковатый нос, торчащий посреди глубоких морщин. Кожаный кляп плотно затыкал рот, но уголки губ были приподняты в странной, неестественной улыбке.
– Мерзкое создание! – под гневные крики толпы оратор показательно плюнул в неё. Дамы на балконах подавились вином при виде ведьмы и драматично прильнули к плечам своих кавалеров. А внизу народ кипел, скрежетал зубами, выл в ярости. Сотни рук, направленные на трибуну, одна из которых принадлежала Эйвару.
Зловраты, схватив ведьму, вывели её за сцену.
Оратор воздел руки к небу, и лицо его, озарённое восторгом, стало подобно лику пророка:
– Да будет сказана история!
Взрыв народного гула потонул в торжественном гудении медных труб, и тяжёлые занавеси, взмыв, открыли сцену.
Началось представление.
Он выждал, пока стихнут последние голоса, и тогда величественной поступью приблизился к самому краю помоста. Развернув новый свиток, он начал читать, и его голос, низкий и звенящий, поплыл над затихшей площадью:
Восточный лес – тот чёрный зев, та гниль и мгла.
Тень ведьмы – как нарыв на теле,
Где паутиною проклятий, стонет тишина.
Где дуновенье ветра – начало зла.
На сцене заколыхались силуэты деревьев. Из-за кулис, крадучись, выплыли фигуры в чёрных плащах, с густо выбеленными лицами. Они пробирались через бутафорскую чащу. На сцене возникли две пьянчуги, громко стучавшие глиняными кружками.
Труп скота чернел у сгнивших плетней,
Ножи свистели в руках лихих людей.
Ни жизни – лишь пустота, да дым костров,
И пьяный стон у мутных табаков.
За спинами пьяниц стал подкрадываться разбойник. Быстрый, неестественно театральный взмах – и из их горла заколыхали алые ленты, изображая хлынувшую кровь. Тела пьянчуг безвольно рухнули на доски и были волоком утянуты в темноту закулисья.
Искали Зловраты сквозь дрему болот,
Чащобы, где воздух пропитан ядом.
И всякий раз казалось, что вот-вот ,
Но след проклятой исчезал, неведомым укладом.
Вновь поплыли навстречу зрителям декоративные ели, и на сцену вышли актёры в чёрных плащах, таинственно озирающиеся по сторонам. Внезапно в воздухе засвистела флейта – актёры замерли.
Среди густых лесов, где тени спят,
Внезапно флейты серебро пропело.
Зловраты встрепенулись, взгляд упал,
А там… сатир играет смело.
На подмостки выскочил актёр с нелепо привязанными к голове рогами. Он блеял, жевал пучок соломы, чавкая и подпрыгивая, и дико скакал по всей сцене. Площадь дрогнула от хохота.
За мимолётным, пляшущим виденьем
Они пошли сквозь чащу без дорог,
И вывели тропы, будто змеи,
К порогу, где ведьмин витал намёк.
Чёрные плащи поползли за сатиром по пятам, пока в глубине сцены не выросла декорация покосившейся избушки. Один из охотников грубо пнул сатира под зад, и тот, кувыркаясь, исчез из виду. Под хохот толпы раздался оглушительный хлопок, клубы едкого серого дыма окутали сцену, и из них вышла горбатая фигура в лохмотьях. Завязалась бутафорская схватка, полная размашистых жестов и наигранных выкриков.
Зловраты сошлись с проклятою,
И был рёв её яростен и силён.
Мечи звенели, дробилася броня,
И казалось, что герои не увидят дня.
Старуха закрутила руками и охотники завертелись на месте, будто подхваченные вихрем. Один из них, сделав вид, что вырвался из-под власти чар, кинулся за кулисы и выволок обратно сатира, приставив к его шее кинжал.
И тут Зловрат, схватив сатира,
К горлу твари приставил нож.
И ведьмин пыл тут же угас,
Увидев, пойманного друга.
Актёры в чёрных плащах схватили старуху и поднесли её к краю сцены:
Не потревожишь ты покоя граждан,
И будет всё цвести и жить.
В сердцах людей не будет страха,
И будем нечисть мы жечь, рубить!
Под громовые, долго не смолкавшие аплодисменты актёры выстроились в ряд, поклонились и скрылись за занавесом.
– Когда такое видано, чтобы сатир да ведьма друзьями слыли?! – прогремел оратор. Он свернул свиток и повелительно указал рукой в сторону одной из улиц, вливавшихся в площадь. – Как же не покарать пособника нечисти?! Глядите! Вон он! Вон!
Из переулка донёсся гулкий топот копыт и нарастающее блеяние. На площадь, теснясь и путаясь, выкатилось стадо баранов. В самой его гуще, опутанный верёвками, привязанными к ошейникам животных, плёлся худенький сатир. Лицо его было избито в кровь, на шее зияла свежая ссадина. Он шёл хромая, еле передвигая ноги, обессиленный и покорный, а бараны, блея, тащили его к подножию сцены. Толпа взревела от восторга, смех стал похож на ржанье. Люди показывали пальцами на жалкую фигуру, швыряли в неё объедки и горсти грязи.
Эйвар подумал: «Этот меньше своих сородичей… ещё и одна нога длиннее другой…»
Что-то щёлкнуло в нём.
Стадо приблизилось, и сатир, обессилев окончательно, рухнул на землю.
Зловраты, вместе со старухой, вернулись к краю сцену.
Она вдруг затряслась, плечи содрогнулись под тряпьём. Сатир лежал ничком, корчась от боли и скребя копытами брусчатку. Он поднял голову и посмотрел на ведьму. Случилась истина чувств: в её глазах – жалость, в его – усталость.
Оратор с омерзением посмотрел на существо:
– Каков уродец, а? Один выжить не мог, вот и попёрся к ведьме?!
Чей-то башмак пнул сатиру по лицу – оборванец из толпы. Один из Зловратов, спрыгнул со сцены и со всей дури отвесил хулигану пинка под зад.
Ведьму пригнули к деревянной плахе. Толпа шумела всё громче. Палач медленно поднял тяжелый топор.
Оружие замерло в воздухе. Ведьма и сатир смотрели друг на друга неотрывно.
Это был конец для обоих.
Наступила тишина, в которой самыми громкими были взгляды двух страдальцев.
Старуха закрыла глаза.
Топор палача рассёк воздух. Глухой стук, и… её голова с мокрым шлепком скатилась на помост.
Толпа взорвалась ликующими криками. Из глаз сатира покатились слёзы.
Оратор торжественно поднял руку:
– Народ Хэверглена! Сегодня мы одержали победу над тьмой!
Зловраты переглянулись между собой с лёгкой ухмылкой. Люди кричали, требуя показать им голову. Палач, отбросив топор, поднял голову за спутанные волосы.
В этот момент кляп изо рта ведьмы выпал.
Она открыла глаза.
На площади воцарилась мёртвая тишина. Голова зашевелилась. Изо рта потекла чёрная, густая слюна. Неестественно длинный язык стал извиваться в воздухе.
Оратор в ужасе отпрянул.
Палач с криком отшвырнул голову и, спотыкаясь, попятился. Над площадью пронёсся жуткий смех – голова катилась, оставляя за собой кровавый след и крича:
– Грядёт! Грядёт! Будет вам! Будет!
Толпа в панике разбежалась, опрокидывая лавки и давя друг друга. Голова ведьмы, лежала в луже чёрной крови, а её пронзительный смех резал воздух.
Серебряный клинок Зловрата со свистом вонзился ей в лоб.
Из перекошенного рта, вместе с протяжным хрипом выползли десятки пауков. В одно мгновение они сползли со сцены и, окружив сатира, засветились лиловым светом. Раздалась вспышка, ослепившая всех вокруг.
А когда горожане открыли глаза, сатира уже не было.
Зловрат, не дрогнув, поднял голову ведьмы и стал пристально вглядываться, изучая каждый мускул, каждую морщину на старушечьем лице. В его взгляде не было ни страха, ни отвращения – только холодная оценка добычи.
– Кончено, – глухо бросил он через плечо и швырнул голову в мешок с серебряными рунами.
Увидев, что угроза миновала, толпа понемногу успокоилась. Мужики, переборов страх, начали перешучиваться между собой, смеясь над теми, кто вёл себя позорнее всех – визжащих и падающих в обморок. Оживлённо гудя, люди стали расходиться.
Эйвар шёл среди них, в целом довольный зрелищем, но в памяти всплывали прошлые казни: тот раз, когда из глаз ведьмы вырвался рой мух, которые залезали людям в уши и носы. Или другой – когда отрубленная голова вдруг начала петь гимн империи, толпа, кстати, ей подпевала, а оратор растерянно ждал – как-никак святой гимн прерывать было нельзя.
И ведь каждый раз народ пугался до смерти. Каждый раз клялся, что больше не придёт. Но когда объявляли новую казнь – площадь снова заполнялась до отказа.
– Куда сатир делся? – спросил проходящий мимо лесной эльф своего друга.
– А вспышка тебя не волнует? – спросил другой, – Как бы нас проклятье не настигло…
– А ну не болтай! Ничего после казни не бывает.
Эйвар думал: «Эх, вот бы и мне к Зловратам… Носил бы чёрные доспехи… Хотя, куда уж мне… И что с сатиром стало?»
Вздохнув, он продолжил путь, шагая по оживлённой улице. Навстречу ему прошёл тёмный эльф – офицер имперской армии в форменном мундире, оживлённо обсуждая что-то с собеседником в канцелярском камзоле.
Чуть поодаль, на перекрёстке, стоял тощий мальчишка-разносчик со свежим номером газеты и выкрикивал хриплым от напряжения голоском:
– Внимание! Имперская армия объявляет набор! Его Величество ищет достойных мужей! – мальчишка сделал паузу, прежде чем продолжить. – Принимаются расы: люди, риффи, эльфы, орки, хиттиры! Каждый, кто готов носить на груди Имперского Дракона! В свежем номере – условия службы: жалованье, довольствие, права и привилегии!
Его крики перекрывали городской шум, привлекая внимание прохожих. Несколько мужчин уже окружили мальчишку, протягивая монеты за свежие номера. Один из них, крепко сложенный кузнец, лихорадочно пробегал глазами по страницам.
Эйвар заметил, как мимо него прошла пара арвиров – высоких двуногих рептилоидов. Их чешуйчатая кожа переливалась болотными оттенками: от иссиня-чёрного до грязно-оливкового. Вытянутые морды с острыми гребнями и чувствительными щупальцами-ноздрями придавали им хищный вид, а большие круглые глаза с вертикальными зрачками беспокойно осматривали окружение. Их мощные хвосты ритмично покачивались в такт шагу, а перепончатые лапы шлёпали по мостовой.
– Даже хиттиров берут, – прошипел один из арвиров, размахивая длинными когтистыми пальцами в сторону мальчишки-газетчика:
– А нас не берут.
Его спутник резко выдохнул через тонкие вертикальные ноздри:
– Хиттиров берут. Риффи берут. Нас – не берут?
– Император не хочет. Значит, и армия не хочет.
– Гномов тоже не зовут.
– Гномы сидят в горах. Гномы сами по себе.
«Интересно, – подумал Эйвар, – А ведь точно, почему армия не набирает арвиров? Раньше их охотно брали, особенно во флот, они же отличные мореходы. С гномами-то ясно – те из гор не вылазят. Но арвиры… Хм, странно».
Эйвар почесал подбородок, мысленно отмечая добавить этот вопрос к списку тем для обсуждения с Рандом.
Он пересёк несколько узких улочек, пока не достиг скромного деревянного дома на юго-востоке Хэверглена. Аккуратно постучав в дверь, он услышал за ней торопливые шаги. Дверь открыла Валиссия, жена Ранда. Её добродушное лицо выглядело усталым, а в глазах читалось беспокойство.
– В городской канцелярии, – сказала она, прежде чем он успел задать вопрос.
Эйвар лишь кивнул, не решаясь расспрашивать дальше. Валиссия на мгновение задержала на нём взгляд – полный тихой грусти и понимания, который за последние сутки редко видел на себе, в основном это был либо упрёк, либо озадаченность, или отвращение.
Кивнув ей в благодарность, он направился в канцелярию: «Видать, не дождался. Эх, опять к площади идти».
Он направился к городской канцелярии, расположенной недалеко от центра. Его шаги гулко отдавались в узких улочках, застроенных двухэтажными домами из бежевого песчаника. На фасадах по-прежнему развевались золотые имперские штандарты – видимо, они останутся тут, пока в городе продолжается рекрутский набор.
По пути он размышлял о странном расположении военного лагеря. Солдаты разместились не в городе, а за его стенами – “для охраны государственно важных документов", как объявил городской управляющий. Но среди горожан ходили иные толки. Шептались, что истинная причина – в тех самых боевых волках, на которых прибыли оркские наёмники. Эти твари были слишком опасны даже для тренированных воинов, не говоря уже о мирных жителях. В случае чего, городские стены могли бы стать хоть какой-то защитой.
Эйвар невольно ускорил шаг, когда впереди показались знакомые очертания канцелярии.
Вдруг, к его удивлению, на пути возник Кодвин – друг детства. Его одногодка, рослый парень, широкий в плечах и с живыми играющими глазами.
– Эйвар! – крикнул он, широко улыбаясь и пробираясь сквозь толпу. – Ты куда пропал? Я уж всем новость рассказал!
Клинок резко остановился, отчего толпа лесных эльфов, идущих позади, чуть не врезалась в него:
– О, Кодвин! Да я отсыпался после работы. Какую новость?
– Меня в армию взяли!
– Ох, да? – Эйвар натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть досаду. – Кем?
– Хотели в пехоту, но я им сказал, что всю жизнь с отцом охочусь. В общем, направят в стрелки, наверное.
– У них разве не эльфы в лучниках?
– Да там разные есть: лучники, арбалетчики. Есть такие большущие штуки, где нужны аж трое, чтоб в драконов стрелять! – рассказывал он взахлёб.
– Ого, – сухо произнес тот, украдкой поглядывая на светящихся ярко Рийю и Святи, пытаясь определить время.
– А там ещё и гномы что-то новое делают, – прошептал Кодвин. – Ну, это всё рассказывать уж не буду. Да и не сказать, что я много-то знаю. Это я так, в расположении случайно услышал, – важно произнес он. – Эх, дружище, ты бы видел, как там!
Терпение у Эйвара было на исходе:
– Слушай, мне пора. А то я опаздываю.
– А, да? Эм, ну ладно, как знаешь. Не теряйся, хорошо?
Эйвар шёл, сжав кулаки, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Эта встреча выбила из него весь дух. Он сам мечтал о службе в армии, а теперь Кодвин… Кодвин, с которым они ещё вчера пили дешёвый эль у городского фонтана, будет носить имперскую форму.
Он не ненавидел друга – нет. Но эта жгучая, едкая зависть заползала под кожу. В голове непроизвольно возникали картины: Эйвар, в своей потрёпанной кирасе, а рядом будет стоять Кодвин в отполированной до блеска кожаной броне, с белоснежным плащом и сверкающей гравировкой Имперского дракона.
– Ну, конечно, его возьмут в стрелки, – сквозь зубы процедил он, пиная камень на дороге. – Папка-охотник всему научил. Не то что…
Последние слова прозвучали особенно горько. Его отец, вечно занятый рубкой дров да делами в огороде, никогда не брал его на охоту. А теперь этот проклятый "папин опыт" открывал Кодвину двери в новую жизнь.
Наконец-то показалось здание городской канцелярии: внутри расположился длинный центральный коридор, расходящийся на десятки отделов: "Общественный порядок", "Казначейство", "Контрактный стол", "Гильдия Клинков", "Магический надзор" и другие. Городская канцелярия подчинялась напрямую Имперской Канцелярии – верховному органу Валморианской Империи. Поэтому сюда стекались представители всех гильдий для отчётов и получения вознаграждений.
Хотя у большинства гильдий имелись собственные здания, ведь штат каждой насчитывал десятки работников, Гильдия Клинков в Хэверглене была исключением – здесь на учёте состояло лишь трое, поэтому отдельных зданий для них не требовалось – хватало и комнатушки, и старой служебной избы на отшибе города.
На втором этаже располагался обширный отдел городской канцелярии, перед которым гильдийцы и отчитывались.
Пройдя дальше по коридору, Эйвар добрался до двери с вывеской “Гильдия Клинков”. Внутри была небольшая комната с пожелтевшей картой их провинции Фарентол на стене. С противоположной стороны, рядом со старой дверью, тянулись до потолка забитые книгами полки. Посреди комнаты стоял тяжелый стол, за которым восседал Сирил, судорожно корпевший над бумагами, видимо, опаздывая с отчетами.
Увидев Эйвара, он холодно ответил:
– На кладбище.
– На кладбище?
– Помогает бедной душе встретиться с Единым.
– То есть… он помогает кому-то умереть? Ждёт, когда умрёт, или… – голос его дрогнул, – Он их отправляет?
Сирил, не поднимая взгляд, продолжал исписывать бумагу скорым скрипом:
– С таким письмом обратился гражданин Хэверглена, – монотонно пояснил клерк, будто речь шла о ремонте мостовой. – Ранд взял заказ. Всё по закону.
Эйвар почувствовал, как сжимается желудок: «Отправлять к Единому? Какого чёрта?»
– На каком именно?
Сирил, вздохнув, наконец оторвался от бумаг и устало ткнул пером в сторону окна:
– У храма Единого,– и тут же вернулся к бумагам, раздражённый тем, что его отвлекли. Эйвар молча вышел, чувствуя, как тревога сжимает горло и направился в северо-восточную часть города.
Теперь ему действительно нужно было поторопиться.
Кладбище, расположенное прямо за храмом, являлось массивным сооружением с угрюмыми серыми стенами, чьи витражные окна изображали трёх великих последователей веры. Само кладбище поражало размерами: здесь были и роскошные семейные склепы знати, и скромные надгробия горожан, и общие подземные усыпальницы для бедняков – место, где знать наконец не обременена присутствием бедных.
Пробираясь между могил, Эйвар заметил, как, скрываясь за одним из потрескавшихся склепов, на него смотрит высокий старик в длинном рваном плаще, улыбаясь кривыми желтыми зубами. Незнакомец опирался на грязную лопату, воткнутую в землю, и сверлил его взглядом.
Он на секунду перевёл взгляд на дальний угол кладбища, где увидел Ранда, присутствовавшего на похоронах. Когда же он посмотрел обратно, таинственный старик уже исчез.
Наставник стоял рядом с богато одетым мужчиной – оба наблюдали, как завёрнутое в белый саван тело опускали в могилу со странным металлическим лязгом.
Монахини в серых одеяниях, взявшись за руки, тихо напевали едва слышную погребальную песнь. А над всем этим возвышался рослый священник в тёмно-жёлтых ризах. Он размеренно читал молитвы, а на груди поблескивал медальон – две горизонтальные полосы, символ Единого, главной религии Валморианской Империи.
Воздух был наполнен запахом ладана и свежевскопанной земли. Эйвар замер в нескольких шагах, но его появление заметил Ранд, который едва уловимо кивнул в знак приветствия. Обычно невозмутимое лицо наставника было напряжено, а взгляд выражал нечто между профессиональной сосредоточенностью и скрытым беспокойством.
Богатый мужчина, стоящий рядом, взволнованно шептал:
– Не отходи, будь наготове.
– Я готов, – напряженно ответил охотник.
Эйвар непонимающе осмотрелся и шёпотом спросил:
– Готов к чему?
– Тсс!
Богач, явно из знатного рода, переминался с ноги на ногу и с жаром изливал душу:
– Ну наконец-то, сволочь! Тридцать лет мучений! Тридцать лет истерик, сцен. Сколько посуды хорошей разбила! – его лицо побагровело. – Под конец у неё и крыша поехала. Пришлось в подвал запереть.
Он нервно поправил воротник, оглядываясь по сторонам, и вдруг понизил голос до драматического шёпота:
– И знаешь, что она в последнюю ночь учудила? Заговорила на непонятном наречии! Будто проклятие насылала! – Он театрально вздрогнул, затем вдруг оживился. – Но ты, охотник, молодец, что серебряный костюм посоветовал. Пусть попробует теперь воскреснуть – зажарится, как свинья на вертеле!
Над кладбищем раздалось весёлое чириканье воробьёв, где-то вдали послышалась кукушка, а за каменной стеной кладбища какую-то пьянь стало тошнить так громко, что его завывания были слышны на всю улицу.
– Ох, как же я этого ждал… – богач с неподдельным удовольствием потёр руки, – Лежи тут, моя радость. Не будет тебе фамильного склепа. Простолюдинкой помрёшь! – Затем, вспомнив о присутствии монахинь, поспешно добавил, – Храни тебя Единый. Хотя, конечно, могло быть и хуже… могла бы с чернью в общей яме гнить, – и многозначительно подмигнул Ранду, который стоял с каменным лицом, тихо наблюдая за семейной драмой.
Мужчина настороженно наблюдал за опускающимся вниз телом:
– Чего не встаешь, а? Просто так уходишь? Или выжидать вздумала?