Майя решила положить конец этим вороватым соблазнениям – неважно, каких переживаний это будет ей стоить. Хироко права: в замкнутой системе все по-другому. Для Фрэнка это было очень плохо (если это действительно его заботило), поскольку в этом отношении она училась у него. В итоге она решила помириться с ним, став хорошим другом. Она очень старалась, пытаясь однажды это сделать, почти месяц спустя, но просчиталась и зашла слишком далеко – до того, что он подумал, будто она вновь его соблазняет. Они сидели в компании, и она сидела рядом с ним, все заговорились допоздна, и затем он, явно неверно истолковав ее поведение, ушел с ней в ванные торуса D, обворожительно и обходительно беседуя по пути. Майя сердилась на саму себя; она не хотела показаться такой непостоянной, хотя в тот момент, если бы она ушла, то выглядела бы именно таковой. И она поддалась, потому что так было проще и часть ее все же хотела заняться любовью. И она занялась, разозлившись на себя и решив, что это последний раз, нечто вроде последнего подарка, который, хотела она надеяться, оставит у него хорошие воспоминания от всей этой истории. Она осознала, что была даже более пылкой, чем когда-либо прежде, что в самом деле желала доставить ему удовольствие. И затем, перед самым оргазмом, она взглянула в его лицо – и это был словно взгляд в окна пустого дома.
Это был последний раз.
Δv – скорость, дельта – изменение. В космосе это мера изменения скорости, необходимой, чтобы переместиться из одного места в другое, то есть мера энергии, необходимой, чтобы это сделать.
Все уже движется. Но чтобы перенести что-то с (движущейся) поверхности Земли на ее орбиту, Δv должно составлять не менее десяти километров в секунду, чтобы покинуть земную орбиту и устремиться к Марсу, требуется Δv в 3,6 километра в секунду, а чтобы зайти на орбиту Марса и сесть на его поверхность, Δv должно равняться примерно одному километру в секунду. Сложнее всего оставить Землю позади, и виной тому – глубочайший гравитационный колодец. Взбирание по кривой пространства-времени требует невероятных усилий, поскольку направление огромной инерции то и дело меняется.
У истории тоже есть инерция. Частицы (или события) имеют направленность в четырех измерениях пространства-времени. Математики, пытаясь выразить ее, рисуют на графиках так называемые мировые линии. В истории человечества мировые линии образовывают густой клубок, вьющийся из тьмы доистории и уходящий сквозь время, – кабель диаметром с саму Землю, двигающуюся по спирали вокруг Солнца по длинной кривой. Кабель из спутанных мировых линий – это и есть история. Если увидеть, где он был, станет ясно, куда он тянется, – это простая экстраполяция. Какое Δv потребуется, чтобы сбежать из истории, сбежать от той мощной инерции и прочертить новую траекторию?
Сложнее всего оставить Землю позади.
Форма «Ареса» отображала собой структуру реальности: вакуум между Землей и Марсом начал казаться Майе длинным рядом цилиндров, расходящихся от стыков под углом в сорок пять градусов. У них был беговой маршрут – что-то вроде бега с препятствиями – вокруг торуса C, где она замедлялась возле каждого стыка и напрягала мышцы ног при повышенном давлении из-за двух 22,5-градусных изгибов – оттуда ей внезапно открывалась вся длина следующего цилиндра. И мир начинал казаться совсем узким.
По-видимому, чтобы возместить это, люди, находившиеся внутри, становились более открытыми. Они продолжали сбрасывать свои антарктические маски, и каждый раз проявлялась новая, прежде неизвестная черта, которая позволяла всем, кто замечал ее, чувствовать себя гораздо свободнее, и это чувство открывало еще больше скрытых особенностей.
Однажды воскресным утром группа христиан, человек десять, отмечала Пасху в куполе-пузыре. На Земле был апрель, на «Аресе» – середина лета. После службы они отправились в столовую, в торус D, на второй завтрак. Среди них были Юрий, Риа, Эдвард и Мэри. За столом уже сидели, попивая кофе и чай, Майя, Фрэнк, Джон, Аркадий и Сакс. Их разговоры тесно переплетались с разговорами, доносящимися от других столов, и то, что рассказывала Филлис Бойл, геолог, проводившая пасхальную службу, поначалу слышали только Майя и Фрэнк.
– Я могу понять предположение, что вселенная – это сверхсущество, а вся ее энергия – мысли этого существа. Это красивая идея. Но история Христа… – Джон затряс головой.
– Ты в самом деле знаешь эту историю? – спросила Филлис.
– Я вырос в лютеранской семье в Миннесоте, – ответил Джон. – Ходил в школу конфирмантов, все это мне вдолбили в голову.
«Потому-то он и решил вступить в дискуссию», – подумала Майя.
Его лицо приняло недовольное выражение, какого ей еще не приходилось у него видеть, и она слегка наклонилась вперед, вдруг сосредоточившись. Она бегло посмотрела на Фрэнка: тот вглядывался в свой кофе, словно в забытьи, но, несомненно, он внимательно слушал.
– Вы должны знать, – произнес Джон, – что Евангелие было написано спустя десятилетия после его событий. Написано людьми, которые Христа в глаза не видели. И что были и другие описания, раскрывавшие другого Христа, но их исключили из Библии после политического процесса в третьем веке. То есть он, по сути, как бы литературный персонаж, поэтический образ. О нем как о человеке мы ничего не знаем.
Филлис покачала головой.
– Это неправда.
– Но это так, – возразил Джон. Сакс и Аркадий внимательно смотрели на него из-за соседнего стола. – Ну, у всего этого есть история. Монотеизм – это система верований, как вы знаете, возникшая в ранних пастушьих обществах. Чем сильнее они зависели от разведения овец, тем сильнее укреплялась их вера в бога-пастыря. Это простая связь – сами можете за ней проследить. А бог – всегда мужчина, потому что эти общества были патриархальными. В этом есть что-то от археологии и антропологии, то есть религиозной социологии, благодаря которой все становится совершенно понятным: откуда она взялась, какие роли выполняла.
Филлис удостоила его слабой улыбкой.
– Не знаю, чем и ответить на это, Джон. Это же не вопрос истории. Это вопрос веры.
– Ты веришь в чудеса Христовы?
– Чудеса тут тоже ни при чем. Как и церковь, как и ее учение. Дело в Христе.
– Но он просто литературный образ, – упрямо повторил Джон. – Вроде Шерлока Холмса или Одинокого рейнджера.
Филлис передернуло.
– Я считаю, что само существование вселенной – это чудо. Вселенной и всего, что в ней содержится. Разве ты можешь это отрицать?
– Разумеется, – ответил Джон. – Вселенная просто существует. Я называю чудом лишь действие, которое явно нарушает известные законы физики.
– Как путешествия на другие планеты?
– Нет, как восстание из мертвых.
– Доктора проделывают это каждый день.
– Докторам этого еще ни разу не удавалось.
Филлис растерялась.
– Не знаю, что ответить тебе, Джон. Я несколько удивлена. Мы не знаем всего, а когда делаем вид, будто это не так, просто ведем себя высокомерно. Сотворение мира – это загадка. Назвать что-то «большим взрывом» и думать, что у нас есть объяснение, – это плохая логика, плохое мышление. За пределами твоего рационального научного мышления существует огромная область сознания, которая более важна, чем наука. Вера в Бога тоже входит в эту область. И полагаю, у тебя она либо есть, либо нет, – она поднялась. – Надеюсь, она к тебе придет. – И она вышла из зала.
После некоторого молчания Джон вздохнул:
– Простите, ребята, иногда это меня до сих пор задевает.
– Когда ученый заявляет, что он христианин, – заметил Сакс, – я воспринимаю это как эстетство.
– Церковь типа «разве не мило думать, что это так», – произнес Фрэнк, по-прежнему не отрывая взгляда от своей чашки.
– Они считают, – сказал Сакс, – что нам не хватает духовного измерения, которое было в более ранних поколениях, и пытаются вернуть его теми же средствами. – Он моргнул по-совиному, будто проблема должна была решиться лишь оттого, что ее выяснили.
– Но это же порождает столько нелепостей! – вспыхнул Джон.
– Просто у тебя нет веры, – насмешливо заметил Фрэнк, провоцируя его на отстаивание позиции атеиста.
Джон не обратил на него внимания.
– Люди, которые работают в лабораториях, практичны, как никто другой, вы же видите, как Филлис хватается за умозаключения, от которых ее коллеги давно отказались! А потом они внезапно начинают использовать всевозможные хитрости для победы в споре – виляния, отговорки, всякие туманные намеки. Будто они изменились до неузнаваемости.
– Просто у тебя нет веры, – повторил Фрэнк.
– Ну, надеюсь, у меня ее никогда и не будет! Для этого меня придется стукнуть молотком по голове!
Джон встал и вышел со своим подносом на кухню. Остальные молча смотрели друг на друга. «Должно быть, у него была действительно плохая школа конфирмантов», – подумала Майя. Никто из присутствовавших явно ничего не знал об этой стороне их беспечного героя. Кто мог предвидеть, что они узнают о нем или о каком-нибудь другом члене экипажа в следующий раз?
Новость о споре между Джоном и Филлис разошлась по кораблю. Майя не знала, кто все рассказал – ни Джон, ни Филлис, очевидно, не желали об этом упоминать. Затем она увидела Фрэнка с Хироко – та рассмеялась, когда он что-то ей сообщил. Подойдя поближе, она услышала ответ Хироко: «Стоит признать, в этом Филлис права: мы не понимаем, почему все происходит».
Значит, Фрэнк. Сеет раздор между Филлис и Джоном (нетривиальной точкой зрения). Христианство по-прежнему оставалось основной силой в Америке – да и везде. Если бы на Земле прознали, что Джон Бун – противник христианства, это доставило бы ему хлопот. И не стало бы огорчением для Фрэнка. На Земле они все были актерами популярного шоу, но те, кто формировал и смотрел новости, понимали, что некоторые роли важнее других, и позволяли их исполнителям оказывать большее влияние на общество. В эту группу входили Влад и Урсула (которые теперь были не просто друзьями, как подозревала Майя), Фрэнк, Сакс… Все астронавты, хорошо известные публике до отбора, но никто из них и близко не стоял рядом с Джоном по степени известности. Любая тень, павшая на кого-нибудь из них в глазах землян, могла отразиться соответствующим образом на их статусе на борту «Ареса». Как бы то ни было, именно этими соображениями, судя по всему, руководствовался Фрэнк.
По ощущениям, они словно заперты в гостинице, в которой нет ни выходов, ни даже балконов. Уныние от такой гостиничной жизни становилось все сильнее. Они пробыли там уже четыре долгих месяца, но до сих пор не проделали и половины пути. И ни тщательно продуманное физическое окружение, ни повседневные рутинные дела не могли ускорить их путешествие.
Однажды утром, когда второй экипаж трудился над очередной нештатной ситуацией Аркадия, на нескольких экранах одновременно загорелись красные огни.
– Система слежения за Солнцем зафиксировала вспышку, – сообщила Риа.
Аркадий вскочил.
– Это не я! – воскликнул он и склонился к ближайшему к нему экрану. Поднял взгляд, встретился со скептическими взглядами коллег и усмехнулся: – Прошу прощения, друзья, но этот волк настоящий.
Экстренное сообщение из Хьюстона подтвердило его слова. Ему было по силам подделать и такое сообщение, но он отвечал за связь с Землей, поэтому проверить подлинность подтверждения путешественники не могли. Подделка или нет, они вынуждены подчиниться.
Вообще они прогоняли возникновение крупной вспышки на Солнце множество раз. Каждый должен был выполнить свою часть работы, причем некоторые – в очень сжатый срок. И они забегали по торусам, проклиная свою удачу и стараясь не попадаться друг другу на пути. Работы предстояло много: задраивание люков было сложным и не совсем автоматизированным процессом. Когда они переносили лотки для растений в убежище, Джанет закричала:
– Это что, опять Аркадий придумал?
– Говорит, что нет.
– Черт!
Они покинули Землю в низшей точке одиннадцатилетнего цикла солнечной активности – специально для того, чтобы снизить вероятность подобных вспышек. Но это все равно случилось. У них было около получаса до того, как до них дойдет первая доза радиации, а не более чем через час после этого им пришлось бы совсем туго.
Чрезвычайные происшествия в космосе могут быть очевидными, как взрывы, или неосязаемыми, как соблюдение баланса, но в их случае очевидность ничего не говорила о том, в насколько опасном положении они оказались. Органы чувств членов экипажа совершенно не воспринимали тот субатомный ветер, что приближался к ним, но именно встреча с этим ветром была одним из худших событий, которые могли с ними произойти. И все это понимали. Они носились по торусам, внося свою лепту в процесс задраивания люков. Растения следовало накрыть или перенести в защищенные сектора. Кур, свиней, карликовых коров и остальных животных – загнать в их специальные убежища. Семена и замороженные эмбрионы собрать и перенести. Чувствительные электродетали сложить в ящики или тоже перенести. Покончив с наиболее срочными задачами, они со всей скоростью, на какую только были способны, ринулись к центральному валу и спустились по туннелю в штормовое убежище, которое находилось прямо у конца туннеля.
Последними прибыли Хироко и ее биосферная команда. Закрыв за собой люк через двадцать семь минут после первоначального сигнала, они влетели в невесомое пространство, раскрасневшиеся и запыхавшиеся.
– Не началось еще?
– Пока нет.
Они сорвали индивидуальные дозиметры со стеллажа с липучками и прикололи их к одежде. Остальные уже плавали по полуцилиндрическому помещению, тяжело дыша и обрабатывая ушибы и растяжения. Майя приказала рассчитаться и, когда выяснилось, что все сто человек на месте, испытала облегчение.
Комната, казалось, была заполнена до предела. Они не собирались в полном составе в одном месте много недель – для этого даже самые просторные комнаты будто были малы. А это помещение занимало отсек в среднем звене центрального вала. Четыре соседних резервуара заполнены водой, а их отсек был разделен вдоль – на первый полуцилиндр, где находились они, и второй, в котором хранились тяжелые металлы. Плоская сторона их полуцилиндра служила им «полом» – установленная внутри цилиндра на кольцевых путях, она оборачивалась, нивелируя вращение корабля и сохраняя бак с водой между экипажем и Солнцем.
Они парили в неподвижном пространстве, тогда как изогнутая крыша отсека вращалась над ними со своей привычной частотой в четыре оборота в минуту. От этого странного зрелища, а также от невесомости некоторые начинали ощущать тошноту. Эти бедняги собирались в конце убежища, где располагались туалеты, а остальные, чтобы помочь им зрительно, подплывали ближе к полу. Из-за этого радиация поднималась по их ногам, но бо`льшая часть гамма-лучей рассеивалась благодаря тяжелым металлам. Майя почувствовала желание свести колени вместе. Люди парили в пространстве либо обували туфли на липучках, чтобы ходить по полу. Они негромко переговаривались, инстинктивно находя своих соседей по комнатам, коллег по работе, друзей. Беседы вели сдержанно, будто на коктейльной вечеринке пустили слух, что закуска испортилась.
Джон Бун прорвался к компьютерным терминалам в передней части комнаты, где Аркадий с Алексом следили за состоянием корабля, которое отображалось на мониторах. Он ввел команду, и на самом большом экране помещения внезапно высветились данные об уровне радиации снаружи.
– Посмотрим, сколько там бьет по кораблю, – оживленно произнес он.
Раздались стоны.
– А это надо? – воскликнула Урсула.
– Мы должны знать, – ответил Джон. – И я хочу увидеть, насколько хорошо устроено это убежище. То, которое было на «Ржавом орле», было примерно таким же надежным, как слюнявчик, который вы надеваете в кабинете стоматолога.
Майя улыбнулась. Джон редко напоминал о том, что получил гораздо больше радиации, чем кто-либо из них. Около 160 бэр за все время, как он однажды признался, когда его спросили. На Земле люди получали по 1/5 биологического эквивалента рентгена в год, а на ее орбите, под защитой земной магнитосферы, – около тридцати пяти в год. То есть Джон был сильно облучен, и теперь это каким-то образом давало ему право вывести на экран данные, если ему этого хотелось.
Те, кому было интересно – человек шестьдесят, – сгрудились перед ним, чтобы наблюдать за экраном. Остальные переместились в дальний конец отсека к страдающим от укачивания – те также явно не желали знать, какую дозу радиации сейчас принимали. Одной мысли об этом для них было достаточно, чтобы броситься в уборную.
Затем вспышка ударила в полную силу. Наружная радиация значительно превысила обычный уровень солнечного ветра и внезапно взлетела еще выше. Несколько наблюдавших одновременно тихонько присвистнули, раздались изумленные возгласы.
– Вы смотрите, сколько поглощает убежище, – произнес Джон, сверяясь с дозиметром, приколотым к рубашке. – У меня по-прежнему три десятых бэра!
Стоматологическому рентгену, чтобы достичь такого уровня, понадобилось бы несколько жизней, но сейчас радиация за пределами их убежища уже достигла семидесяти бэр и приближалась к смертельной, так что им удалось легко отделаться. И такое облучение пронизывало остальную часть корабля! Миллиарды частиц проникали на борт и сталкивались с атомами воды и металлов, сваленных рядом с убежищем; сотни миллионов пролетали мимо этих атомов, а затем сквозь атомы их тел, не соприкасаясь с ними, будто были не более чем призраками. И все же тысячи поражали атомы плоти и костей. Большинство таких столкновений были безвредными – но среди этих тысяч, по всей вероятности, присутствовали один-два (три?), которые попадали в хромосомную нить и скручивали ее не в ту сторону, а это уже было плохо. Образовывалась опухоль – сначала несущественная, будто опечатка в книге. А годами позже, если ДНК жертвы не излечится сама, ее неизбежное увеличение даст результат и внутри расцветет Нечто Чужеродное. Рак. Весьма вероятно, лейкемия и, весьма вероятно, смерть.
Поэтому трудно было не обращать внимания на цифры. 1,4658 бэр. 1, 7861. 1,9004.
– Как будто одометр[17], – спокойно проговорил Бун, глядя на свой дозиметр.
Он держался за перекладину и подтягивался вверх-вниз, будто выполняя изометрические упражнения. Фрэнк, заметив это, спросил:
– Джон, какого черта ты делаешь?
– Уклоняюсь, – ответил Джон и улыбнулся нахмурившемуся Фрэнку. – Ну, знаешь… движущаяся цель.
Окружающие рассмеялись. Когда степень опасности высветилась на экранах, они уже не чувствовали себя такими беспомощными. В этом не было логики, но возможность называть вещи своими именами – сила, благодаря которой любой человек считал себя в некотором смысле ученым. А здесь и без того были настоящие ученые, плюс немало астронавтов, каждый из которых обучен принимать возможность подобных бурь. Все эти привычки разума начали проявляться в их мыслях, и потрясение немного спало. Они постепенно мирились с происходящим.
Аркадий подошел к терминалу и включил Пасторальную симфонию Бетховена, начав с третьей части, когда танец в деревне прерывался из-за бури. Он прибавил громкость, и теперь они парили в длинном полуцилиндре, слушая глубину яростной бури Бетховена, которая, как внезапно показалось, идеально отвечала шквалу немого ветра, струившегося сквозь их тела. Он мог бы звучать именно так! Струнные и духовые визжали в диких порывах, необузданных, но при этом изумительно мелодичных, заставляя Майю ощущать, как мурашки бегают у нее по спине. Ей никогда еще не приходилось слушать такое старье столь внимательно. С восхищением (и чуточкой страха) посмотрев на Аркадия, увидела, как тот лучился от воздействия, произведенного подобранным им произведением, и танцевал, будто красный песочник на ветру. Когда буря в симфонии достигла апогея, было трудно поверить, что показатели радиации не возрастали, а когда музыкальная буря ослабла, казалось, что и настоящая должна утихать вместе с ней. Грохотал гром, свистели последние порывы. Безмятежная валторна объявила о завершении непогоды.
Люди начали разговаривать – они обсуждали различные дела этого дня, прерванные столь грубым образом, или использовали возможность для бесед на другие темы. Спустя примерно полчаса одна из таких бесед перешла на повышенные тона. Майя не слышала, с чего все началось, но вдруг Аркадий громко заявил на английском:
– Не думаю, что нам стоит сильно заботиться о планах, которые придумали для нас на Земле!
Остальные разговоры затихли, и все повернулись к Аркадию. Он парил под вращающейся крышей убежища, откуда мог всех видеть и вещать, словно какой-то безумный летающий дух.
– Думаю, мы должны разработать новые планы, – произнес он. – Думаю, нам следует заниматься этим уже сейчас. Все необходимо переделать с самого начала, выразив наше новое мышление. Оно должно касаться всего – даже первых убежищ, которые мы там построим.
– Зачем? – спросила Майя, раздраженная его стремлением играть на публику. – Наши проекты и так неплохи.
Это в самом деле раздражало: Аркадий часто выходил в центр сцены, а люди всегда смотрели на нее так, словно она была каким-то образом ответственна за него, словно в ее обязанности входило его сдерживать, не позволяя докучать остальным.
– Здания – это основа для создания общества, – сказал Аркадий.
– Нет, для создания помещений, – поправил Сакс Расселл.
– Но помещения подразумевают организацию общества внутри них, – Аркадий огляделся, взглядом пытаясь вовлечь людей в обсуждение. – План здания показывает, что его проектировщик предполагает по поводу того, что должно находиться внутри. Мы видели это в начале перелета, когда русские и американцы были разделены в торусах D и B. Видите, мы должны были оставаться двумя отдельными структурами. То же самое произойдет на Марсе. Здания выражают ценности, они обладают чем-то вроде грамматики, тогда как помещения – это предложения. Я не хочу, чтобы мне указывали, как жить, из Вашингтона или из Москвы, мне этого уже хватило.
– А что тебе не нравится в проекте первых убежищ? – с заинтересованным видом спросил Джон.
– Они прямоугольные, – ответил Аркадий. Это вызвало смех, но он не сдавался: – Прямоугольник – это стандартная форма! А рабочая зона удалена от жилых блоков, будто работа – не часть жизни. И жилые блоки состоят в основном из отдельных помещений, с соблюдением иерархии: начальникам отведено больше пространства.
– Разве это сделано не для того, чтобы облегчить им работу? – спросил Сакс.
– Нет. В этом нет реальной необходимости. Это вопрос престижа. Если позволите так выразиться, это очень показательный пример американского делового мышления.
Послышался стон несогласия, и Филлис спросила:
– Разве нам нужно связываться с политикой, Аркадий?
При самом упоминании этого слова облако слушателей пошатнулось. Мэри Данкел и еще пара человек оттолкнулись и направились в другой конец помещения.
– Во всем есть политика, – сказал Аркадий им в спины. – И наш перелет – не исключение. Мы строим новое общество, как это можно сделать без политики?
– У нас же научная станция, – возразил Сакс. – Необязательно приплетать сюда политику.
– Когда я был там в последний раз, никакой политики там точно не было, – произнес Джон, задумчиво глядя на Аркадия.
– Была, – ответил Аркадий, – только она была проще. У вас тогда был полностью американский экипаж, вы выполняли временную миссию, подчиняясь приказам командования. Но сейчас наш экипаж международный и мы основываем постоянную колонию. Это совсем другое.
Люди медленно подплывали по воздуху в сторону говоривших, чтобы лучше слышать, о чем идет речь.
– Мне неинтересна политика, – сообщила Риа Хименес, и Мэри Данкел согласилась с ней из другого конца помещения:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Вулкан на острове Гавайи. – Здесь и далее примеч. переводчика.
2
Прозвище пустыни Руб-эль-Хали в южной части Аравийского полуострова. Одна из самых крупных, жарких и сухих пустынь на Земле.
3
Пшеничная каша, национальное блюдо в странах Северной Африки.
4
Сосиски из свинины или телятины.
5
Вторник перед началом католического Великого поста. Также последний день карнавала, отмечаемого в основном во франкоговорящих странах и регионах.
6