Курсанты

Вечером пришёл Дубровский. Горчуков и дежурный по роте доложили о приходе Юрманова, о расходе людей на выходные дни.

– Увольняемые?

– Пятнадцать человек, уже ушли.

– Караул?

– Ранее запланированных курсантов по приказу Юрманова заменили теми, у кого двойки.

– И правильно сделали. Надеюсь, в увольнение такие люди не попали?

– Никак нет, товарищ капитан.

– Дежурный, наведите в казарме полный порядок. Сегодня дежурит Арсентьев, и он непременно придёт искать у нас беспорядок.

– Всё сделаем, лично проверю, – заверил капитана Горчуков.

А что капитан Арсентьев – командир первой роты придёт, никто не сомневался. Казарма пятой роты находилась отдельно от батальона и дежурные почти всегда к нам приходили перед отбоем. А Мока – так курсанты почему-то окрестили капитана Арсентьева, приходил всегда, чтобы поискать непорядок не в своей, а в чужой роте. Был он худ, форма висела на нём, как на огородном пугале и любил он показать себя требовательным и взыскательным офицером. Когда-то он, будучи авиационным техником, попал под сокращение, но ему повезло: чтобы дослужить до пенсии дали звание капитана и назначили в Красный Кут командиром роты, чем Мока очень гордился.

После ужина казарма опустела, несмотря на начавшийся дождь. Почти всё наше отделение рвануло в курсантский клуб на танцы. Только Цысоев Николай Иванович недавно коронованный кличкой Корифей сидел на свой кровати и терзал гитару, гнусаво напевая, что крутит напропалую с самой ветреной из женщин и что он уже давно хотел такую. Да ещё на своей кровати ворочался, укладываясь удобнее, Гарягдыев.

Вот в этот-то момент, словно привидение, и возник в дверях капитан Арсентьев. Он не отпустил дверь, а плавно, без малейшего стука прикрыл её, придерживая рукой. Обычно она, притягиваемая возвратной пружиной, сильно хлопала. Мока огляделся и бесшумно направился к тумбочке дневального. Вот оно! Дневального на месте не было. Рот капитана расплылся в довольной улыбке.

– Дневальный! – фальцетом заорал Мока.

А дневальный, оказывается, стоял рядом. За колонной, поддерживающей свод здания. И не заметил капитана он потому, что тот вошёл тихо, не хлопнув дверью. А Мока в свою очередь не подозревал, что курсант может стоять от него всего в двух шагах. Чётко козырнув и представившись, дневальный браво рявкнул:

– Рота, смирно! Дежурный на выход!

Явился дежурный, доложил.

– Чем занимается личный состав? – сурово спросил Мока, раздосадованный неудачей с дневальным.

– По распорядку выходного дня, товарищ капитан.

– Хорошо, пройдёмся.

Капитан придирчиво оглядывал всё: стены, кровати, тумбочки, пол. Все, кто лежал, успели вскочить, поправить кровати и сесть на стулья, схватив, кто газеты, кто конспекты. Читали. Корифей от греха засунул гитару под кровать. Всюду порядок. Но Мока знал, где искать. Курилка. Уж там-то наверняка пара окурков валяется где-нибудь на полу. Увы. Раздосадованный Мока повернулся к выходу, но вдруг его лицо посветлело на секунду, а потом стало жёстким и непреклонным.

– Дневальный, ко мне! – рявкнул он.

Тот подбежал, вытянулся.

– Это что такое? – ткнул пальцем себе под ноги.

На полу лежал раздавленный кем-то таракан. Громадные чёрные тараканы заползали иногда через только им одним известные дырочки с улицы.

– Не знаю, товарищ капитан.

Мока захохотал.

– Голуба моя! Не знаешь, что это такое? Это же таракан, – авторитетно заявил он. – Но почему он здесь лежит, я спрашиваю?

Дневальный только беспомощно пожал плечами.

– Почему здесь беспорядок? – наседал на курсанта Арсентьев.

– Наверно потому, что пришёл сюда, то есть приполз и… это… он мёртвый лежит, вот… э…м, – окончательно растерялся дневальный.

– Вот именно, мёртвый, – согласился Мока. – А мы вот дежурного спросим, почему у него беспорядок в подразделении? Что это? – снова ткнул пальцем в злополучную букашку.

– Это? – дежурный нагнулся. – Это, кажется, таракан.

– Правильно, – заключил Мока. – Но почему он тут лежит?

Дежурный тоже был сражён. Ну откуда им знать, зачем и куда ползло это насекомое? Видимо по своим каким-то тараканьим делам.

А Мока окончательно сразил обоих, энергично распорядившись:

– Дежурный! Я вам немедленно приказываю убрать труп!

––

Отшумели весёлые майские праздники. Старшекурсники приступили к полётам, а мы, первокурсники, начали параллельно с последними экзаменами парашютные прыжки, которым предшествовала, как и всюду в авиации, наземная подготовка. Изучались конструкции парашютов, принципы работы, порядок пользования основными и запасными системами. На тренажёре учились управлять парашютом в воздухе, отрабатывали всевозможные способы приземления.

Наконец наступил день прыжков. В пять часов утра мы были уже на ногах. Разобрали накануне уложенные парашюты, погрузились в машины и поехали на аэродром. По мере приближения к самолёту всё больше волновались, всё-таки это первый прыжок. Иные «знатоки» утверждают, что с парашютом прыгнуть всё равно, что с забора. А когда подходит время прыгать, «прыгнуть с забора» не могут и им требуется хороший пинок в место расположенное ниже ранца за спиной. Но и это испытанное средство покидания самолёта не всем помогает. И тогда, после нескольких бесплодных заходов самолёт идёт на посадку. И петушившегося на земле человека, бледного, как мел, «отдирают» от сидения, дают отдышаться, посмотреть с земли, как прыгают его товарищи и снова посылают в небо. И если он и на этот раз остаётся в самолёте – то это его последний полёт в качестве несостоявшегося лётчика. А приёмной комиссии остаётся только сожалеть о мизерных возможностях психологического отбора. Жизненно ощутив на себе один из призывов Дмитрия Максимовича: «Не уверен – не обгоняй», позаимствованного им из призывов ГАИ, такой человек пакует чемодан и расстаётся с училищем. Загнать вглубь себя звериный инстинкт самосохранения удаётся не всем. Но таковых единицы.

Машина подъехала к самолёту. Подошёл бритоголовый, словно буддийский монах, инструктор.

– Разобрать парашюты и построиться! – приказал он.

Когда приказ был выполнен, он произнёс напутственную речь.

– Прыгаем с высоты 1500 метров. Открытие принудительное. Если по какой-то причине оно не сработает – продублируйте ручным открытием. Не раскрылся основной – дёргайте запасной. Не раскрылся полностью или случился глубокий перехлёст купола – тоже применяйте запасной, но дальше отбрасывайте его от себя, чтобы оба купола не запутались. Прыгаем по моей команде. Как управлять – знаете. Приземляться – тоже. Вопросы есть?

– А если перехлёст небольшой? – спросил Чингиз Бакежанов по прозвищу Худой. Весил он килограммов под девяносто.

– Отрежьте перехлестнувшую стропу, время на это будет. Ещё вопросы?

На правом фланге завозился Николай Иванович, по привычке поскрёб свой хобот и спросил:

– А если это, и второй не откроется, тогда что?

– Этого не бывает, – возразил инструктор и пояснил: – А если и второй не откроется – отрезай ножом у себя всё мужское – уже не понадобится.

– Дык, ведь вряд ли успеешь, – удивился Корифей.

В самолёт заходили поочерёдно. Инструктор лично каждому пристёгивал к тросам вытяжные фалы. Короткий разбег и самолёт перешёл в набор высоты. Дрогнул и стал раздвигаться в стороны горизонт.

Я осмотрелся. Рядом со мной сидел старшина Володя Тарасов. Он прикрыл веки и как будто дремал. За ним вдоль левого борта восседали Шеф и Корифей. В обычной жизни с их лиц почти не сходили шалые улыбки, но сейчас они были строги и сосредоточены, словно на экзамене по сопромату. Последним в ряду, откинувшись к борту, сидел Гарягдыев. Белки глаз его тревожно вращались. И только с лица Серёги Каримова не сходила даже сейчас какая-то блуждающая и, на этот раз по девичьи застенчивая улыбка.

Из пилотской кабины вышел инструктор и, перекрывая рёв двигателя, проорал:

– Первой пятёрке приготовиться!

Самолёт, набрав высоту, вышел на курс выброски. Инструктор, нацепил свой парашют, валявшийся на полу у дверей хвостового отсека, открыл дверь и выбросил за борт Ивана Ивановича – так называли мешок с балластом для определения ветра по высотам. Заревела сирена. Первая пятёрка выстроилась у открытых дверей, где бешено ревел ветер. Над дверью загорелась зелёная лампа – пошёл! Инструктор хлопнул по плесу Варламова – прыгай! Тот на секунду задержался, повернулся к сидящим ребятам, махнул рукой, словно приглашая следовать за ним, потом сделал последний шаг. В пустоту. И исчез. За ним вниз головой юркнул маленький Архинёв, по кличке Одессит. С растерянной улыбкой ушёл за борт Каримов. За ним, прижав руки к груди, словно вдруг ему стало щекотно, прыгнул Худой. Замыкающим в первой пятёрке был Гарягдыев. Он подошёл к двери и глянул вниз. Там, словно крупномасштабная карта лежала земля. Чётко был виден аэродром с десятками самолётов. А под ногами полторы тысячи метров пустоты. Ревущей, пытающейся высосать из чрева самолёта, смять, раздавить. Инструктор нетерпеливо хлопнул Дядю по плечу второй раз: не задерживайся. А Дядя «тянул резину». Тем временем самолёт прошёл точку выброски и лёг на курс для повторного захода. Инструктор «отклеил» Дядю от дверей и что-то стал орать ему на ухо, бешено жестикулируя. Мы поняли – не смог прыгнуть.

Второй заход. Гарягдыев неуверенно подошёл к двери. Гудящая пропасть гипнотизировала, как удав кролика, властно тянула к себе. И Дядя не выдержал ожидания. Воскликнув на родном языке нечто, похожее на боевой клич индейцев, он без команды инструктора – самолёт ещё не дошёл до точки выброски с разбегу ринулся в пустоту. Инструктор повернулся к нам, многозначительно повертел пальцем у своего виска, а потом показал вниз на улетевшего под самолёт Гарягдыева: ненормальный!

А Дядю тем временем привёл в себя хлопок раскрывшегося парашюта, прекратив его беспорядочное падение. Он сразу вспомнил, чему учили, и огляделся. Всё нормально. А тишина такая, какой никогда не встретишь на земле. Солнце только что выползшее из-за горизонта обволакивало землю изумительной чистоты и прозрачности светом. И он почувствовал себя как птенец, впервые оторвавшийся от родного гнезда: неуверенно, немного жутко и… прекрасно. И вдруг радость, шальная радость полёта, непередаваемая, ни с чем не сравнимая радость свободного падения охватила его. Возникла мгновенная необходимость поделиться с кем-нибудь своим чувством. Хотелось говорить, петь, танцевать. Он даже взбрыкнул ногами, но под ними не было твёрдой опоры. И тогда он запел на родном языке песню, какую могут петь только люди Востока, песню-экспромт о чистом небе, о хорошем дне и том, что как прекрасна всё-таки жизнь.

Приземлился он в двух километрах от аэродрома, так как выпрыгнул раньше времени, на вспаханное поле. За ним послали дежурную машину с врачом, заподозрив что-то неладное. А он, обливаясь потом, тащил скомканный парашют и бежал им навстречу со счастливой улыбкой на лице. Руководитель полётов, предупреждённый по радио, смотрел на него в мощный бинокль.

– Ничего страшного, – сказал он. – Вот сейчас успокоится и поймёт, что преодолел самого себя.

К восьми часам утра всё закончилось. По расписанию этой недели был ещё один день для прыжков, но кое-кто успел прыгнуть дважды. С аэродрома сразу поехали на завтрак. У каждого на лице ещё не сошедшая печать возбуждения. Говорили и смеялись, перебивая друг друга. Раздавалось разухабистое хихиканье Шефа, всхлипывание и подвывание Корифея. Они слушали Серёгу Каримова.

– Лечу себе спокойно, – говорил тот, – вдруг слышу сверху: эй, кто там, отвали в сторону! Прислушался, будто бы Худого голос. Поднял голову, вижу: кто-то по моему куполу ходит. Ну, думаю, приплыли. Потянул я с перепугу все стропы, едва парашют не погасил, но ушёл в сторону. Смотрю, мимо меня что-то быстро вниз, словно бомба, пролетело. Присмотрелся, а это худенький наш летит. Ещё бы: у меня вес 60 кг, а у него под сотню.

Корифей хохотал, вытирая слёзы. А между приступами смеха говорил:

– А я смотрю с земли, несётся кто-то вертикально вниз. Об землю шмяк – земля содрогнулась. Подбежал и вижу: Чингиз сидит, стонет и за ногу держится. Оказывается, на камень ногой попал. А тут один камень на площади с территорию Франции. Степь же кругом. Ну, повезли в санчасть Худого. Похоже, растяжение.

После завтрака полагалось два часа сна, так как встали мы в четыре утра. Затем приборка в казарме, обед. А после обеда сдача последнего экзамена за первый курс. Это конструкция и эксплуатация двигателей. После этого мы должны расстаться с батальоном навсегда и перелететь на полгода в летние лагеря. И рота уже будет называться эскадрильей, взвод – звеном, отделение – лётной группой. И не будет уже у нас военных командиров. По крайней мере, в военной форме. Будут просто лётные командиры. Но уставы-то от этого не изменятся. Уставы остаются те же, военные.

Последний экзамен проходил торжественно. На кафедре стоял громадный букет черёмухи, источающий дурманящий аромат. Вошёл Николай Михайлович Карпушов. Этого преподавателя мы любили и уважали за его чувство юмора, за его острый ум, за умение понять курсантов, с которыми мог говорить на равных. Он никогда ничем, кроме двоек, не наказывал. Но за двойки-то чего ж обижаться, сами виноваты. С ним можно было поговорить на любую тему. В прошлом лётчик, он закончил когда-то два высших заведения. Авиадвигатели знал досконально и объяснял кратко и доходчиво. И требовал таких же ответов. И поэтому всегда оставалось минут пять до звонка, а то и десять свободными и любил он в это время пофилософствовать о курсантском бытие и своей курсантской молодости. Несмотря на свои 54 года он был довольно строен, с пышной седой шевелюрой, всегда аккуратно одет в форменный хорошо отглаженный костюм. Был любитель заложить за воротник и приударить за молодыми женщинами и даже девушками, за что постоянно подвергался, по его выражению, психическим атакам своей дородной супруги. Ходил он медленно, чуть сутулясь, что, правда, не портило его осанку, а наоборот придавало фигуре какую-то неподражаемую импозантность. Видимо, поэтому на него и заглядывались женщины. И только голос его хриплый и прокуренный не соответствовал внешности.

Разложили билеты, в классе осталась первая пятёрка добровольцев. Остальные расположились в коридоре, листая конспекты. Шеф озабоченно ощупывал свои карманы, набитые шпаргалками. Николай Иванович для страховки затолкал за пояс весь конспект, хотя вряд ли им можно воспользоваться. А вдруг Карпушов выйдет покурить. Шпаргалки, конечно, готовили все, помня студенческую поговорку вечных троечников, что самый большой дурак может спросить больше, чем знает самый умный. Гарягдыев, полностью согласный с этим утверждением и затолкал под пояс целую книгу.

Вышли сдавшие из первой пятёрки. Казар Акопян вышел весь мокрый и стал извлекать из карманов брюк и кителя многочисленные шпаргалки и ожесточённо рвать их. На него набросился Николай Иванович.

– Гриша, скажи, можно списать или нет?

– Когда зайдёшь – будешь посмотреть, – буркнул тот, продолжая, остервенело терзать бумажки.

– Ты чего делаешь? – подскочил к нему Архинёв Одессит. – Сам сдал и трава не расти! Дай сюда, может мне пригодятся.

– Ты не поймёшь там ничего, – сказал Валера Коваленко. – Гриша их на армянском языке писал, чтобы преподаватель не догадался, что там. Ха-ха-ха!

– Хи-хи-хи! – подхватил Корифей. – Марат, – обратился к казаху Абишеву, – а ты на казахском языке напиши, ещё успеешь.

– Да пошёл ты! – нервно ответил тот, читая конспект.

– Раз уж Гриша сдал, то и мы сдадим, – сказал кто-то.

– Оценки-то ещё не сказали, – возразили ему. – Может, и не сдал.

Пока зубоскалили подобным образом, вся первая пятёрка вышла из класса, а за ней и члены комиссии – инженеры, приглашённые из лётных отрядов. Привычные к суете на аэродроме в классе они засыпали. Тем более, что за окном в тени было плюс тридцать по Цельсию. Карпушов остался один. Он снял пиджак, повесил на спинку стула и, пробурчав «Ну и жарища», достал платок и, вытираясь, приказал:

– Пусть все заходят.

– Может быть за холодной водичкой сходить? – угодливо спросил старшина Тарасов.

– Не нужно, – отмахнулся преподаватель и пояснил: – В жару даже лошади воду не пьют.

– Ну а если газировки? – не сдавался старшина.

– Всё равно не нужно.

– А если что-нибудь такое этакое, – старшина пощёлкал пальцами, – холодненькое?

Карпушов заинтересованно посмотрел на Тарасова и, повторив его жест, спросил:

– Что это такое этакое, холодненькое?

Тогда Володя подошёл к преподавателю и зашуршал ему что-то на ухо. Все замерли: согласится ли? Лицо Карпушова вдруг прояснилось, он улыбнулся, показав прокуренные зубы, и воскликнул:

– Это подойдёт. Нам ведь тут ещё четыре часа сидеть. Но где же оно?

Тарасов снова что-то прошептал ему на ухо.

– Ясно! – ответил тот и встал. – Вы тут посидите тихо, я в лабораторию схожу.

Конечно, все знали, зачем ему туда понадобилось. Ещё до обеда мы, сбросившись, отрядили в город Колю Кононова, пробивного москвича шустрого, словно электрический веник, с наказом принести холодного пива. А чтобы не задержали на проходной, старшина выписал увольнительную. И Коля с двадцатилитровой канистрой, в каких обычно носят бензин, направился в город. В одной из пивнушек работала его зазноба. Они прошли в подсобное помещение и перелили тридцать бутылок пива в канистру. Тридцать первую Коля, изнывая от жары, выпил тут же. Обливаясь потом, поволок канистру в училище.

У проходной на него никто не обратил внимания. Посоловевший от жары заместитель дежурного по училищу, отмечая время на увольнительной, спросил:

– Чего так быстро-то возвращаешься?

– Да я же по делу ходил, – кивнул курсант на стоящую у стены канистру.

– А-а! – зевнул тот. – А что там?

– Пиво, – смущённо улыбнулся Николай.

– Ха-ха-ха! Шутник. Хотя в такую бы жару не помешало, – улыбнулся сидящий у телефона дежурный по КПП пилот-инструктор с какого-то отряда и дал знак дневальному открыть вертушку, – пропусти!

А когда Кононов вышел, сказал:

– Ох, уж эти офицеры из батальона! То им домой принеси что-то, то из дома. Из какой роты-то парень?

– Из пятой.

– Всё ясно. Там Дубровский командир, а у него «Урал». Обленились офицеры, даже на заправку не хотят ездить. Наверняка бензин понёс. Кого обмануть хотел?

А Коля неброским шагом следовал прямо в УЛО, готовый свернуть в сторону, если впереди появится какое-то начальство. А вдруг окажется, что оно чрезмерно любопытно. Лаборант приспособил канистру в раковине и открыл холодную воду.

Ещё трижды Николай Михайлович выходил то в лабораторию, то покурить, и все, конечно, добросовестно списали всё, что нужно. Нескольких последних он даже не спрашивал, поставил по текущим оценкам.

– А теперь, старшина, пригласи всех на разбор, – распорядился он. – У вас не сдал один человек, – начал Карпушов и все притихли: кто? – Ха-ха-ха! – обнажил он зубы. – Не пугайтесь. Это Бакежанов, тот, что в санчасти лежит. Парашютист ваш. Впечатление о вас неплохое. И что мне хочется сказать: первый курс лучше усваивает новый материал, чем второй и третий. А почему?

Карпушов, взбодрённый пивом, которое очень любил, садился на своего любимого конька и стал говорить с всё возрастающим энтузиазмом:

– Да потому, что курсанты первого курса не успели обрасти ещё кислой шерстью в двадцать спаренных кулаков, как старшекурсники, которые успели почувствовать себя лётчиками. И потому считают: теория – это второстепенное. Главное – летать. А что это за слово летать? Это старое заскорузлое слово. Летает и ворона. А для чего нужен лётчик в кабине, я вас спрашиваю?

– Ну, чтобы летать, для чего же, – неуверенно ответил за всех Архинёв.

– А я ещё раз говорю, – повернулся к нему всем корпусом Карпушов, – ворона тоже летает. А лётчик нужен для того, чтобы правильно эксплуатировать материальную часть. Вот для этого и нужны знания. И всесторонние. Вот потому вас тут и держат три года. Мы когда-то корейцев обучали за две недели. Вот их мы летать учили. Показали, где пулемёты, пушки, научили за ручку и сектор газа держаться – и вперёд. Но тогда обстановка такая была. Да и не людей они возили, война была. А вам людей возить. Потому учитесь, используйте каждую минуту. И не говорите, что нет времени. Знаю я курсантов: в обед читать нельзя – каша переваривается. В ужин – тоже. Лень, лень матушка.

Карпушов подошёл к окну, из которого была видна территория училища и, протянув руку в сторону столовой, продолжал:

– Есть курсанты, которым тут нужно лишь, чтобы нормально протекали четыре процесса. Первый – пожрать, второй – поспать, – ткнул пальцем в сторону казармы, – третий…

Третий процесс он срифмовал с двумя первыми, указав пальцем в сторону видневшегося из окна заведения с известными буквами.

– Ну и четвёртое, – закончил, переждав смех, – это подержаться за ручку управления или за штурвал. И вот выходит, что они три года как в санатории прожили. Спрашивается, кому нужен такой лётчик? Никому! Потому хочу, чтобы знания, полученные здесь, вы умело применяли в своей практической деятельности. Поздравляю с окончанием первого курса. И до встречи на втором курсе.

С последним аккордом пламенной заключительной речи Николая Михайловича, прозвенел звонок. Он был последним перед началом полётов. Учебно-лётный отдел мы покидали до середины ноября, до глубокой осени.

––

– Ровняйсь! Смирно! Равнение направо! Товарищ капитан, рота по вашему приказанию построена! – доложил Горчуков.

Дубровский зачитал приказ начальника училища об окончании первым курсом теоретических занятий и о формировании лётных подразделений. Наша рота переименовывалась в первую эскадрилью и включалась в состав второго лётного отряда. Учебные группы в том же составе стали называться звеньями. Из эскадрильи получилось четыре звена. В каждом звене по три лётные группы. В трёхдневный срок нам предписывалось переехать в казарму второго отряда, а уже затем перебраться в летний полевой лагерь на один из полевых оперативных аэродромов аэроузла, отстоящего от базы за 60 километров, недалеко от затерянного в бескрайней степи посёлка Комсомольский. Ни деревца кругом, степь, степь, одна степь.

Этим же приказом заместитель старшины роты, теперь уже эскадрильи, штангист Ким, по кличке «Да, ты» освобождался от должности и на его место назначался наш Володя Тарасов. Место Тарасова занял Володя Варламов, его заместитель.

– А сейчас я хочу поздравить вас с окончанием занятий и переходом из учебного батальона в лётные подразделения. И хочу с вами попрощаться. Через два дня я уже не буду вашим непосредственным начальством. Впереди у вас ещё два года пребывания здесь. Сделайте так, чтобы они не прошли напрасно. Сейчас, Горчуков, свяжитесь с начальником штаба второго отряда Пикаловым и получите инструкции по перебазированию. Все свободны. Но строй не расходился.

– Одну минутку, товарищ капитан, можно? – спросил старшина.

– Конечно!

– Давай! – кивнул Горчуков заведующему каптёркой, – тащи сюда.

Тот принёс большую модель самолёта. На подставке, оформленной под плиты взлётной полосы надпись: «Дорогому командиру от курсантов пятой роты с благодарностью и уважением».

– Позвольте, Остап Фёдорович, вручить вам на память эту модель в знак нашей признательности и уважения.

В строю не принято аплодировать, но все захлопали. У Дубровского повлажнели глаза. А потом прошлись мимо казармы строевым порядком. Команды выполняли лихо, с каким-то боевым задором. Дубровский стоял по стойке смирно, приняв под козырёк. И вид его был серьёзный, и кажется, немного грустный. Дубровского любили и, хотя впереди нас ждали более интересные дела, расставаться с ним не хотелось.

Уже через три дня мы были в Комсомольском, где нам предстояло жить и лететь до конца октября. Летний лагерь – это громко сказано. Несколько не отапливаемых казарм барачного типа, столовая, методические городки без какой-нибудь крыши над головой для каждой лётной группы, несколько небольших домиков для начальствующего состава – вот и весь лагерь. Дорожки, посыпанные песком. Стоянки автомашин, заправщиков. И одиннадцать самолётов Як и девять Ан-2. Да и ещё достопримечательность – старый верблюд по кличке Аэрофлот. На нём возили из посёлка воду для нужд лагеря.