– Вот анекдот! Ты же читал мои тексты? И что, я тебе сильно промыл?
Отвечать не хочется, но что-то подсказывает, что требуется:
– Мне нет… Но мог найтись кто-то, кому…
– Ага-ага!
– Мог найтись кто-то, кому бы промыл! – я не даю себя перебить. – А, может, уже кому-то успел! Ведь как ни крути – ты поучать пытался. А чему ты мог научить? Будто понимаешь истину.
– Истину? О чём ты? Где ты в моих текстах истину-то увидел? Анекдот!
– Любой текст подталкивает к размышлениям, даёт отправную точку. А кто ты такой, чтобы давать эту точку? Без тебя разберутся! Вернее, они и разбираться не должны. Должны жить, и всё.
– А кто ты такой, – писака смотрит спокойно, – чтобы решать, как должны поступать ОНИ.
– Ты прав. Поэтому-то я и молчу. Поэтому не навязываю никому принятое мной решение, не пишу трактатов, не насаждаю свои мысли в чужие головы.
– А вместо этого тихо истребляешь писателей…
– Что поделать, если вы пудрите мозги.
– Тебе, погляжу, запудрили капитально…
– Ну, вот ты, например, – говорю я сквозь зубы, не в силах подавить злобу, – ты хоть сам был уверен в том, о чём пишешь?
– Разумеется! – самодовольная ухмылка.
– Чушь! – перехожу на крик. – Ты просто изливал нытьё, взывал к сопереживанию, хотел привлечь к себе внимание! Всё, что ты делал – позволял взглянуть на жизнь глазами нытика и неудачника – заставлял читателя на время превратиться в себя, а к чему ему такой опыт? Думаешь, сделало бы это кого-нибудь лучше? Да чёрт с ним, с «лучше»! Сделало бы счастливее?
Писака отводит взгляд и картинно супится:
– Вот видишь, я сейчас мысль не могу сформулировать, чтобы ответить, а ты меня прям того – семнадцать раз… Ты только скажи, допустим, истребишь всех пишущих – потом за высказывающихся вслух примешься? Они ведь также мыслями делятся, насаждают и прививают, как ты сам говоришь?
– Может быть. Если Он мне укажет.
– Ах да, забыл, тобой ведь Господь управляет… Анекдот! Но тихо… тихо… ты слышишь? – писака становится серьёзным и, приложив к уху ладонь, к чему-то прислушивается.
Я тоже пытаюсь прислушаться, но это оказывается сложной задачей – как только я начинаю концентрироваться на посторонних звуках, «плывет» картинка восприятия. Наконец я слышу жужжание вдалеке. Так может жужжать майский жук, например.
Писака замирает, а мне хочется услышать объяснение происходящему:
– Что это?
Вместо ответа он цыкает и закатывает глаза.
Жужжание усиливается и приближается. И вот в окно (только сейчас я осознаю, что мы стоим в пустой комнате у распахнутого окна) влетает насекомое. Оно похоже на стрекозу, только её тело изогнуто запятой так, что хвост торчит впереди головки.
– Что это за тварь?!
– Замри и не двигайся… – шепчет писака.
Невольно подчиняюсь. Насекомое делает несколько кругов над потолком, долетает до дальнего угла комнаты, кружит там и медленно летит прямо на меня.
Пячусь, попеременно оглядываясь то на писаку, то на стрекозу. Отступать некуда – за спиной стена. Насекомое зависает в воздухе где-то в метре от меня…
А потом неожиданно нападает! Успеваю выставить руки и чувствую, как жало впивается в кисть. Писака громко хохочет.
– Что за…?
Пробую стряхнуть стрекозу, но она держится цепко. Хватаю её свободной рукой – насекомое, не высвобождая жала, изворачивается и вгрызается в палец, откусывая от него кусочек плоти. Меня окатывает ледяной волной ужаса: у стрекозы миниатюрная человеческая головка с лицом бритоголового писаки.
– Что происходит? Что ты делаешь?
Ответ доносится сквозь смех:
– Прививаю идею! Ты ведь этого боишься больше всего…
***
Не открывая глаз, обдумываю приснившийся кошмар. В салоне включают лампочки – от света закрытые веки кажутся залитыми красным…
– Приближаемся к границе. Кто ещё не заполнил – заполняем миграционные карты, – полностью выводит из сна голос стюарда.
Спать в кресле было неудобно, покалывают затёкшие ноги, из ранки на левой руке сочится и струйкой стекает кровь.
– Сейчас будем проходить таможенный контроль – готовьте паспорта и с ручной кладью на выход, – инструктирует стюард.
– Покурить бы? – просит мужик с кресла перед моим.
– После того, как пройдём контроль…
Поднимаюсь, прохожу вдоль рядов до туалета, закрываю за собой. Из зеркала смотрит бледное, почти белое лицо с уставшими глазами и двухдневной щетиной. Щёки впалые, чёрные круги под глазами…
Умываю лицо, смываю с руки уже запекающуюся кровь, обматываю рану бумажным полотенцем – кровь просачивается сквозь бумагу, зажимаю рану сильнее. Возвращаюсь на сидение.
Пассажиры в полупустом салоне суетятся, кто-то тянется за сумками на верхние полки, кто-то копошится на своем месте. Мужик, спрашивающий у стюарда, можно ли закурить, повернувшись в кресле, пристально смотрит на меня, на мою руку.
– Когда это ты успел? – кивает на рану. – У меня пластырь есть, дать?
Не дожидаясь ответа, лезет в рюкзак, что-то ищет, протягивает мне переносную аптечку.
Кивком благодарю, беру пластырь, срываю и комкаю промокшую бумагу, заклеиваю кровоточащую язву на руке.
– На вот, выпей.
Между сидениями появляется фляга. Не раздумывая, откручиваю пробку и из горла отпиваю. Виски разливается по нутру, сонное тело прошибает потом, металлическое послевкусие остаётся на нёбе…
– Ганин! – громко представляется мужик.