Эфир
Теперь уж точно стало ясно, что всё это запредельное дерьмо — не от избытка алкоголя в крови или травмы головы: появилось второе действующее лицо, которое сможет это подтвердить, надо только заставить его говорить.
Разговор предстоит не из простых. Если неправильно подобрать слова, все меня тут же станут считать придурком, и очень скоро с этой работы я слечу, ведь адекватность, на самом деле, была главным и чуть ли не единственным требованием при трудоустройстве. Ну а если я всё сделаю правильно… что тогда? В глубине души я надеялся, что Мария расскажет, что-то такое, что, с одной стороны, подтвердит мою историю, а с другой — даст ей какое-то рациональное объяснение. И я понятия не имел, что это может быть.
Наконец, она заявилась, как обычно, за четыре минуты до рекламы, которую должна была выпустить. Мы поздоровались, и Мария, переваливаясь, как утка, пошла прямиком в студию.
Я устроился на стульчик рядом со студией и, притворившись, что копаюсь в телефоне, стал за ней подсматривать через стеклянную перегородку. При этом не забыл включить на мобильнике нашу радиостанцию, чтоб еще и подслушивать, как она работает.
Тяжело дыша, Мария обошла стол, загроможденный аппаратурой, не глядя бросила сумку в сторону подоконника и села за пульт. Осмотрелась, убедившись, что гора непонятной электроники, как и положено, переливается всеми цветами радуги, поморщилась. Не из-за того, что мешал живот или где-то что-то опять кольнуло, а из-за того, что играла песня «Сердечко-сладкоежка». Мария торопливым движением выудила из кармана плеер, вставила в уши черные капельки и нажала кнопку «Плей». Отвращение на её лице сменилось буддийским спокойствием. Понятия не имею, как, но она, вообще не слушая эфир, умудрилась выпустить рекламу и вернуться на московское вещание на сто процентов идеально. Это значит, что она должна была наизусть помнить весь репертуар радиостанции. Вплоть до того, что знать, на какой секунде, в какой песне начинается и заканчивается вокальная партия. Это было сомнительно, потому что Мария старалась эти самые песни вообще не слушать. Но, как ни крути, результат был на лицо.
Когда с рекламой было покончено, она вышла ко мне и спросила:
— Чего пришел?
Я сразу стушевался и начал торопливо мямлить:
— Ну, мы как-то толком не поговорили… Хотел, чтоб ты… может… ну… рассказала что-нибудь еще… как тут что… ну, в смысле, по ночам, когда уйдут все. И про провод этот… он, кстати, уже… просто я не понимаю, зачем, ну, в смысле, кому какая вообще разница…
— Та-ак, — протянула Мария и села на стул напротив. Она смотрела сквозь меня и будто говорила сама с собой, — ну то, что ты в новостной не будешь сидеть, как тебе сказали, — это сразу понятно было…
Я молчал. Если тебе надо что-то выяснить, это самый лучший способ участия в беседе. Кивать можно, охать можно, руками разводить не возбраняется, глаза закатывать допустимо, но фразы длиннее, чем «ну да», произносить нельзя.
И Мария продолжала:
— На крышу вот совсем не надо было выходить. Особенно, в грозу. Я тебе про это не говорила? Ну… все не упомнишь… Хотя это мой косяк… Неудобно вышло.
Неожиданно Мария посмотрела на меня с сочувствием и спросила: «Чё, напугал он тебя, да?»
Тут меня прорвало. Я рассказал всё в мельчайших подробностях. Если этот разговор дойдет до руководства, прощай работа, прощай стабильная зарплата и, самое главное, прощайте, Наташи, Светы, Ирины и все остальные.
Но, похоже, Мария не то, что не засомневалась в моей адекватности, она даже не удивилась ни одну моему слову. Она мучительно соображала, что делать дальше — массировала виски, хмурилась, сопела и вздыхала.
— Вот скажи, Петь, — начала она, наконец, — ты в домовых веришь?
— Ну, да, — сказал я, хотя вообще-то всю жизнь относился ко всей этой запечной мистике со здоровым юмором.
— Понимаешь, это… ну, домовой такой. Он тут давно очень живет.
— То есть ты его видела? Он настоящий? Охренеть можно… А че не сказала? А если б он меня..? Ты видела, что он с антенной сделал вообще?
— Да тихо ты! Не ори! Ничего бы он тебе не сделал. Пугать только и может! Людей не трогает, не ссы.
— Да он мне башку чуть не отвернул! Охренеть… домовой… И что делать? Надо рассказать всем! Нет, надо батюшку вызвать, осветить тут всё! Или нет, наоборот, колдуна! Или…
— Так-так-так! Стопэ! — Мария подняла раскрытую ладонь, — не надо никому ничего говорить, и вызывать тоже никого не надо. Успокойся. Всё будет нормально. Я тут знаешь, сколько проработала? И ничего — жива здорова! А я девушка, вообще-то, а ты мужик. Так что не ссы, говорю!
Мария больно ударила меня в плечо. Дружеский жест.
— Слушай сюда! — Скомандовала она, — С домовыми знаешь, что самое главное? Главное, чтоб всё было, как им нравится. То есть, по-старому. Не надо ничего менять, ясно? Провода не надо никакие трогать, например! Тогда их не видно и не слышно! Будешь ходить себе, работать спокойно и всё!
Я хотел спросить, откуда такая осведомленность в оккультных вопросах, но Мария меня прервала:
— Сейчас всё нормально, даже голову не забивай. Выходи завтра спокойно на смену, выпускай рекламу, бухни чутка и ложись спать в новостной. Главное, ничего не трогай больше.
Потом Мария довольно бесцеремонно выпроводила меня с радио, не дав даже вызвать такси. Сказала, что она устала, ей надо расстегнуть ширинку и прилечь, а я мешаю.
По пути к остановке я думал, что всё не так уж и плохо. Проблема вроде как решена, и для этого даже ничего не пришлось делать. Путь к сердцу Наташи, а также вглубь её декольте открыт.
Еще вспомнилось, как я ночевал как-то у друга в деревне. Жил он там в какой-то древней развалюхе, оставшейся от бабки. И перед тем, как мы легли спать, он мне с удовольствием рассказывал, что решил как-то днем вздремнуть часок-другой, и во сне кто-то попытался его придушить. Он проснулся в холодном поту от того, что не хватает воздуха, вскочил с постели, но рядом никого не увидел. Повторилась такая история несколько раз. Он, не будь дурак, пожаловался какой-то старухе-соседке, а она сказала, что это пошаливает домовой и надо его задобрить. Посоветовала разбросать по углам мелочь и конфеты, что мой друг и сделал. И помогло ведь. Больше его никто не душил. Да и я переночевал у него спокойно, впрочем, ни одному его слову не поверив. Сейчас бы я эту историю, наверное, по-другому воспринял.
Я уже сел в автобус и был на полпути домой, когда в кармане завибрировал мобильник. Звонила Мария.
— Да, вот еще что забыла, в грозу на крышу не вздумай больше выходить.
— Почему? Домовой рассердится?
— Нет, Петя, — вздохнула Мария, — потому что молнией так ёбнет, что только подошвы останутся.
Глава 8
Весь следующий день я провел в мучительном предвкушении. Аппетит пропал, ноги не слушаются, в животе как будто атомные испытания проходят. Куда ни посмотрю, везде вижу Наташу. С утра, рядом со мной в постели — Наташа, божественно нагая. Днем, в институте, рядом за партой — Наташа, в неприличной мини и кофточке с вырезом. Сидит, положив ногу на ногу, одной рукой подпирает подбородок, а другой под столом незаметно задирает край юбки, игриво демонстрируя божественные бедра. На улице мимо идут одни Наташи, некоторые одеты, некоторые не совсем, некоторые одеты в костюм леди Годивы. Тот, что для конных прогулок. Главное, что все неподражаемы и ослепительны.
В институте я дважды столкнулся с настоящей Наташей и дважды с трудом её распознал. Мы договорились об экскурсии на радио еще тогда, у буфета, но сейчас оба раза даже не вспомнили об этом.
Больше всего на свете мне хотелось наброситься на неё с вопросами:
— Ну что, ну что? Ты помнишь? Все в силе? Ты придешь, да? Придешь ведь, правда? Не забудешь?
Но я, к счастью, уже допер, как играть в эту игру. Поэтому мы перекинулись парой слов и я, приложив нечеловеческие усилия, сделал вид, что у меня, например, ничего экстраординарного не происходит и умудрился до последнего даже не заикаться о предстоящей ночной встрече. И только, когда Наташа собралась попрощаться и оскорбленно уйти, спросил, какой напиток она сегодня желает пить.
— На твой вкус, — хмыкнула она и растворилась в толпе других, воображаемых Наташ.
Раньше я был далеко не так мудр и совершенно точно всё испортил бы назойливыми звонками по телефону, излишним энтузиазмом и всякой дурью, вроде прилюдного даренья цветов. Это все, конечно, нужно, но потом. И в малых дозах. Иначе, есть очень большой риск стать обожаемым и горячо любимым другом. Не могу и посчитать, сколько раз это со мной происходило, пока я не поумнел и не осознал всю глубину и справедливость Степиного откровения относительно общения с прекрасным полом:
— Не надо ничего говорить! Ты хватай их просто и…! — дальше Степа жестами показывал, что надо делать с прекрасным полом. Понять я сумел не всё, но там точно было засовывание языка в рот партнерше на глубину где-то полметра, безжалостное, до синяков, ощупывание груди и ягодиц, бросок через бедро и сам акт любви, исполненный то ли мартышкой, то ли кроликом, то ли перфоратором.
Степе, впрочем, легко говорить. Широкоплечий красавец, двух метров росту, страшно громкий и обаятельный — чего ему стесняться? Даже когда мы стояли на автобусной остановке, и он демонстрировал мне эту пугающую пантомиму, девицы, оказавшиеся неподалеку, смотрели на него совсем не как на придурка. В их глазах ясно читалась одна общая мысль: «Вот бы мне так…»
Когда же девицы оказываются неподалеку от меня… Скажем так, если на меня смотрят хотя бы с малейшим интересом, я оборачиваюсь проверить, нет ли кого у меня за спиной. И обычно там кто-нибудь есть.
Вернее, так было раньше. Теперь же, хоть я и не располагал Степиными данными, а скорее был его противоположностью, меня ждал вечер и, хочется верить, ночь с одной из самых сногсшибательных красавиц, которых мне приходилось видеть. А всего-то, надо было немного осадить коней и расслабиться. И поменьше трепаться. Ну и устроиться на радио. Был бы я ей нужен, если бы не превратился из какого-то невнятного Пети, в диджея Петра? И не просто диджея, а ночного диджея. Кто бы еще знал, что это на самом деле значит…
Все эти мысли вперемешку с сексуальными фантазиями, разжижали мне мозги до самого вечера, до того самого момента, как я, уже на радио, пошел встречать Наташу к лифту.
Она была по-прежнему на сто процентов шикарна. Даже еще шикарнее. Она не просто состояла из шикарности, она её излучала и делала всё вокруг немного шикарнее. И вроде бы на ней не вечернее платье, а самые обычные узкие джинсы, белая маечка и легкомысленные кеды, но, чтоб меня, она просто роскошна! Не больше и не меньше. Ну, может, больше.
— Привет! Чудесно выглядишь, — сказал я, собрав волю в кулак.
— Привет! Спасибо, — Наташа чмокнула меня в щеку, и воля моя сразу пошатнулась.
— Пойдем, рекламу будем выпускать, — сказал я загадочно и повел гостью в студию.
По пути я помалкивал, не размахивал руками и не говорил: «Вот тут у нас второй лифт, тут новостная, тут сортир, там выход на крышу…» Такую экскурсию любой риэлтор провести может. Наташа не за этим пришла. Я покажу ей Радио, без всякой фигни — такой был у меня план.
Мы зашли в студию. Наташа с любопытством и даже с жадностью осматривалась, будто боялась упустить что-нибудь интересное. Даже самую ничтожно маленькую деталь. Мне страшно понравился этот живой, жаждущий новых впечатлений взгляд.
Я отодвинул стул за пультом и сказал:
— Садись, пожалуйста.
— Ой, сюда? А если я что-нибудь сломаю?
— Да не бойся, я починю. Смотри, это эфирный комп, с него мы вещаем на всю область.
— Ого, — Наташа по-детски восхищалась.
Я стоял рядом с ней, облокотившись на стол.
— Да-а. Это микрофон, вот так его пододвигаешь к себе и говоришь. Вот эта штука с кучей кнопок и крутишек — диджейский пульт. Вот эти огоньки бегают — это уровни, называется. Можно смотреть, насколько громкий у нас сигнал. А это вот фишки. Ими микрофон можно включить или свою песню какую-нибудь. Вот так плавно двигаешь их вверх, и они включаются. Это называется «вывести в эфир».
— Только не двигай, а то нас все услышат! — Наташа округлила глаза и мы засмеялась.
— Так, у нас с тобой пятнадцать минут еще до рекламы, я отойду на минутку. А ты тут не нажимай ничего.
— Не обещаю, — улыбнулась она.
Я помчался за приготовленными заранее алкоголем и бокалами. На полпути я подумал: «А что если он… сейчас объявится? Что тогда? Вдруг меня опять затянет в этот бесконечный коридор?» Но нет, всё нормально. Вот дверь в новостную, через нее прохожу в кухню. А вот я уже возвращаюсь назад. Со мной два бокала в одной руке, бутылка JohnyWalker — в другой и пачка яблочного сока под мышкой. Ничего сверхъестественного не происходит, всё хорошо, гоню от себя тревожные предчувствия.
Наташу я застал за изучением многочисленных бумажек, пришпиленных на кнопки прямо к стене рядом с диджейским рабочим местом.
— Это что? — она начала читать одну из записок. — Сизый с зоны, Сумасшедшая сука, Наташка-проклинашка, Игорь-матершинник… И телефоны их, да?
— Это? Хех. Это блэк-лист. В программу по заявкам, ну где со слушателями в прямом эфире говорят, постоянно всякие придурки звонят, ну сумасшедшие разные. У нас определитель номеров стоит, и ребята записывают самых отмороженных, чтоб в эфир их не пускать.
— А что они такого делают в прямом эфире? — Наташа заинтересовалась.
— Да, кто что. Их, наверное, прям плющит, от того, что их весь город слышит. Может, звездами себя чувствуют, не знаю. Я потом найду тебе записи, тут коллекция целая. Наташка-проклинашка, например, бывшего проклинала. Орала: «Чтоб ты сдох!» — и всё такое. Сизый нормальный вполне, только звонит из тюрьмы и передает приветы Мокрому, Гнилому и всей хате 502. На гламурном радио Мечта — самое то, в общем.
Я мысленно благодарил Степу за все те многочисленные байки, которые он постоянно травил. Радийный фольклор пришелся Наташе по вкусу: она явно была довольна и искренне хохотала. Я, конечно, к этим историям никакого отношения не имел, ну, кроме того, что талантливо и забавно их пересказывал. Главное, ей нравилось.
Да я и не утверждал, что самолично слышал, как, например, «сумасшедшая сука» шипела в прямой эфир: «Передаю привет моим друзьям. Я сейчас вижу их в окне, в доме напротив. Они там пляшут. У них в-вечеринка. Тв-вари! С-скоты! Р-решили меня не звать! Убллюдки!». Или как Игорь-матершинник сначала поздравил всех с днем Медика, а потом вымолвил «медики-педики» и начал занудным голосом перечислять все известные ему матерные ругательства. Диджей при этом искал песню, которую нужно поставить следующей, и монотонный бубнеж почти не слушал. В общем, Игорь успел много чего порассказать слушателям радио «Мечта» прежде, чем его вырубили.
В перерыве между байками мы с Наташей попивали виски и вместе выпускали рекламу. Она сидела за пультом, а я стоял над ней и показывал, куда и когда нажимать, накрывал её руку своей и демонстрировал, как надо плавно двигать фишки, мы вместе выбирали песню, чтоб закрыть рекламный блок и выйти «на Москву». Всё это происходило, что называется, «слегка соприкоснувшись рукавами». Очень волнующе и сначала даже почти невинно. Но скоро градус невинности стал резко падать: с такого ракурса Наташино декольте было еще более соблазнительно, и я, не особо стесняясь, его рассматривал.
Я прекрасно видел сочную грудь до того самого места, где её скрывали чашечки лифчика, а когда Наташа откидывалась на спинку стула, там виднелся верх небольших розовых сосков. Она прекрасно видела, что я прекрасно всё вижу, и, готов спорить, получала от этого кайф.
Дикое волнение во мне боролось с не менее диким желанием. Мы оба знали, зачем Наташа сегодня пришла, но всё же где-то далеко во мне сидел страх, что вот сейчас я попытаюсь поцеловать её, а она отпихнет меня и скажет: «Э-э-э, полегче! Ты за кого меня принимаешь, Петюня?». Но даже это волнение меня радовало. Благодаря ему, я прямо всеми фибрами чувствовал остроту момента, остроту жизни, чувствовал, что это и есть самый её сок.
Не знаю, как, но я смог дотянуть до последнего выпуска рекламы и не взорваться, а когда с ним было покончено, сказал: «Пойдем, покажу кое-что». Я взял Наташу за руку и повел за собой.
Мы вышли на крышу. Майская ночь сама по себе романтична. На крыше высотки — романтична вдвойне. Привычный серый город — мешанина из домов, дорог, пробок, светофоров, фонарных столбов, автомобильных стоянок, магазинов и прочей обыденной ерунды, превращается в фантастическую морскую рыбину. Ту, которая плавает по дну океана в абсолютной, бескрайней пустоте и каким-то непостижимым образом светится множеством огней. Огни гаснут и загораются, движутся по телу чудесной рыбы. Она настолько громадна, что вы единственные, кто может видеть её целиком, потому что оседлали эту рыбину и плывете вместе с ней, забравшись на самый высокий плавник.
Наташа приблизилась к краю крыши и сказала восхищенно: «Как здорово!»
Я подошел к ней сзади и обнял. Отталкивать меня она явно не собиралась. Волнение утихло, превратилось в приятное предвкушение.
Довольно скоро мы оказались в полутьме новостной, на диване. У меня была приготовлена свежая белая простыня, но расстелить я её не успел. Что уж там, даже диван разобрать я не успел.
Часа в четыре утра Наташа попросила вызвать ей такси. Остаться, поспать и с утра уехать вместе она с улыбкой отказалась:
— Не хочу встречаться с твоими коллегами. Еще подумают, что мы тут трахались…
Она изо всех сил делала вид, что всё прошло отлично, но мой скромный опыт подсказывал, что Наташа разочарована. Это, конечно, неудивительно: в таких делах нужна практика, а я последний раз был с девушкой примерно пятьсот сорок три года назад. Так что в этом забеге я был спринтером, а не марафонцем. Бил короткими, а не длинными очередями. Нарезал тортик мелкими кусочками, а не здоровыми ломтями.
Уж не знаю, питала ли Наташа какие-то иллюзии на мой счет… Скорее всего, нет. Но второй шанс она мне дала следующим же вечером.
Мы не договаривались о встрече. Я чувствовал, что меня может понести, и поэтому не звонил Наташе и не писал. Начну болтать лишнее, про то, что мы созданы друг для друга, и — пиши пропало. Многократно испытано мной, можно ставить знак качества.
В общем, как можно меньше слов, как можно больше активных и малоадекватных действий. Всё, как учил Степа. На активные действия я, правда, был не способен, поэтому обошлось и без слов, и без действий. Весь день я проспал, в себя пришел вечером, когда уже снова надо было отправляться на смену. Результат превзошел все ожидания.
Я добрался до радио, выпустил рекламу и собирался идти ложиться работать, когда позвонили в дверь. На экране видеофона я увидел улыбающуюся Наташу. В этот раз на ней было короткое черное платье без рукавов, чулки, туфли на шпильках. Из багажа — сумочка в одной руке и бутылка вина — в другой.
Мы поздоровались, поцеловались, я хотел повести её в новостную, но она сказала, что хочет еще раз посидеть в студии. Отправились туда.
Наташа сразу села за диджейский пульт и сказала:
— Открывай скорей вино, пить хочется. Я из клуба сбежала, там духота… Фу-ух…
— Сейчас. Схожу за штопором.
Я спокойным шагом вышел из студии, а когда Наташа перестала меня видеть, бегом ломанулся на кухню. Через восемь секунд я, с бокалами и штопором, вернулся в студию. За это время Наташа успела поднять белый флаг — на стойке микрофона висели шелковые трусики цвета кокосовой мякоти из рекламы Баунти.
Дальше происходило сплошное нарушение инструкций и правил нахождения в студии. Дорогостоящая аппаратура оказалась накрыта черным платьем и начала перегреваться. Стул, на котором нельзя было раскачиваться, раскачивался, жалобно скрипел и царапал ножками линолеум. Открытая бутылка упала и каталась по краю стола, вино, вытекающее из горлышка, образовало бордовую лужицу прямо рядом с пультом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов