Записки уродины
Постепенно аргентинская тема затухла сама по себе, зато все вдруг вспомнили занятные истории про своих родственников и предков. Рассказы день ото дня становились всё невероятнее, и я стала подозревать, что многие из них, мягко говоря, приукрашены. Каждый старался удивить слушателей своей историей, и каждый почти не слушал что, рассказывают другие.
Только я молчала и радовалась, что увлечённые друзья этого не замечают.
А что я могла рассказать?
У меня была только одна родственница – мамуля!
Ни бабушек, ни дедушек, ни тетушек, ни дядюшек – никого! Моё генеалогическое дерево похоже на телеграфный столб. Отвратительное ощущение!
Это давняя проблема. Время от времени десятки разных вопросов терзают меня, но я знаю, что расспрашивать мамулю бесполезно. На всё расспросы о прошлом наложено табу!
* * * * *
Жаль, что я проснулась. Я ещё не открыла глаза, но уже знала, что не сплю. Если сейчас разомкну веки, то мой прекрасный сон стечёт по ресницам на щеки, а там испарится, словно утренняя роса. Мне не хотелось отпускать его.
Я маленькая.
Совсем малышка. Только что научилась ходить.
Нет, не ходить – бегать! Мне мамуля рассказывала, что я сначала бегала. Пробую шагнуть – сразу падаю, а когда бегу, на скорости упасть не успеваю. Вот так и бегала пару месяцев, пока не почувствовала уверенность в ногах.
Я бегу.
Трава цепляется за меня, словно хочет остановить, но ноги вырываются из пут и без остановки несут меня вперед. Я и сама хочу остановиться, но не могу, не знаю, как это сделать. Мне страшно, и я на бегу начинаю реветь. Всё плохо. Мама осталась где-то далеко позади, а впереди неизвестность. И тот момент, когда я уже не жду ничего хорошего, меня подхватывают уверенные руки.
– Куда разогналась? Ну-ка, иди ко мне!
Отец! Я затихаю в его больших ладонях, как в колыбели. Здесь хорошо, тепло и уютно, и мне нравится запах. Так пахнет только от него – чем-то сильным и ароматным, от чего у меня щекочет в носу. Мне так спокойно, что после недавних волнений, я почти сразу засыпаю в его руках.
И просыпаюсь.
Мой прекрасный сон, как слезинки, стекает по ресницам.
* * * * *
– Мамуль, я дома!
Мне никто не ответил. Я быстро окинула взглядом прихожую. В углу стоят её единственные повседневные туфли со скошенным каблуком. Есть ещё одни, лаковые, на выход, но мамуля их почти не носит, бережет. Честно говоря, я подозреваю, что они ей просто жмут. На полке у зеркала, лежит её сумка. Без неё мамуля из дома не выходит. Значит, она дома. Почему же так необычно тихо? Нигде не льется вода, никто не гремит посудой на кухне, не играет музыка. Я быстро сбросила обувь, положила свою сумку, и, осторожно ступая, заглянула в комнату мамули.
На раскладном диване, сложенного по случаю полуденного времени в диванчик-недомерок, лежала мамуля. Видимо от недостатка пространства она спала, поджав ноги и опустив низко голову.
Её поза мне что-то напомнила… а, ну, конечно! Так лежат не родившиеся дети в чреве матери. Так спят люди, которые подсознательно ищут защиту. Это я точно знаю – недавно прочла в Интернете. Сжался спящий человек в позе эмбриона, значит, его что-то беспокоит, и он пытается защититься. Словом, проблемы у человека, даже когда он этого и сам не осознает. Там ещё много интересного рассказывалось, статья была длинная и жутко умная, но я уже почти ничего не помню. А вот про позу эмбриона сразу запомнила.
Интересно, а от чего хочет защититься мамуля?
Я напряглась и озабоченно уставилась на неё, и тут же сама себя одернула – хватит фантазий! Ей просто стало зябко, оттого она и сжалась во сне. Глядя на мамулю, я тоже передернула плечами. Несмотря на теплый солнечный день, у нас в квартире, как обычно, было прохладно. Я зашла в комнату и взяла небольшой клетчатый плед, висевший на спинке стула. Чтобы расправить его пришлось слегка встряхнуть, и тут поток воздуха, рождённый этим движением, сдул с дивана прямо мне под ноги незнакомую фотографию. Разве я могла не взглянуть на неё?
Снимок был старый, любительский, и с него на меня смотрел светловолосый парень, удивительно подходивший на роль Иванушки в какой-нибудь русской народной сказке. На обороте размашистым почерком было написано: «Самой прекрасной девушке на свете. Твой Женька».
Могу поклясться, что никогда не видела этого парня. Я осторожно положила снимок на место и внимательно присмотрелась к лицу мамули. Кажется, она недавно плакала. Ресницы слиплись и ещё даже не просохли. Чего это она? Из-за него что ли?
Забыв о пледе, который всё ещё держала в руках, я начала озираться по сторонам. И вдруг на столе за стопкой журналов я увидела необычную шкатулку, покрытую черным лаком. Её углы и замочная скважина были инкрустированы металлом, а в замке торчал небольшой красивый ключик. Шкатулка, несмотря на свои внушительные размеры, производила впечатление игрушечной. Затаив дыхание, я подошла к столу и робко прикоснулась пальцами к её блестящей поверхности. Чудесная находка была похожа на сказочный ларец какого-нибудь волшебника, и только детально разглядев её жестяные украшения и облупившийся лак, я разочарованно вздохнула – дешёвая поделка.
И всё-таки эта шкатулка ещё могла оказаться ценной находкой.
А вдруг это как раз то, что я долгое время искала и никак не могла найти?
С некоторым трепетом я открыла крышку этой загадочной шкатулки.
Точно! Я угадала!
Здесь было всё – письма, бумаги, фотографии.
Здесь было то, что он меня тщательно скрывали.
Здесь были ответы на мучающие меня вопросы.
Ещё раз оглянувшись, я протянула руку к лежащему сверху письму и… в это время на диване заворочалась мамуля. Боясь попасться на неблаговидном поступке, я быстро закрыла шкатулку и потихоньку вышла из комнаты. И пусть сейчас мне ничего не удалось узнать, зато теперь я знала, что искать и обязательно выберу удобный момент, чтобы покончить с нашими семейными тайнами.
Весь оставшийся день я терялась в догадках, кто бы это мог быть на том снимке. Почему мамуля так бережно хранит его фотографию? И почему его, как и меня, зовут Женькой? К вечеру мои любопытство и нетерпение достигли такого накала, что я все же решилась заговорить.
– Мам, а почему моё отчество Александровна? – осторожно поинтересовалась я.
– Потому что твоего отца звали Александр, – спокойно ответила мамуля.
– А вот бы было здорово, если бы моего отца звали Евгением, – весело, стараясь скрыть дрожь в голосе, выпалила я. – Представляешь, я была бы Евгения Евгеньевна.
Ожидая реакции, я впилась в неё глазами. Вначале съёжившись, мамуля все-таки быстро взяла себя в руки.
– Хватит болтать чепуху, иди-ка, сходи за хлебом, а то ужинать не с чем.
Судя по её тону, говорить дальше на интересующую меня тему не имело смысла. Позднее я много раз ругала себя за этот опрометчивый разговор, которым я выдала себя с головой. Всё последующие дни, как только выдавался случай, я пыталась разыскать ту самую шкатулку, но все мои усилия оказались напрасными.
С тех пор я больше её так и не увидела. Скорее всего, с того дня эта бесценная вещица покинула стены нашего дома.
* * * * *
Воспоминания….
Порой они выползают из глубин прошлого, как вагончики детской железной дороги, один за другим, вытягивая, и подталкивая друг друга. Каждый вагончик – отдельный эпизод, отдельное воспоминание, но они так торопятся и наползают один на другой, что путают и смущают меня.
Чаще бывает по-другому, и моё прошлое клубиться вокруг словно мутное облако. Сквозь пелену мне видятся какие-то неясные очертания, как будто знакомые, но пока ещё едва различимые. Они могут безвозвратно растаять, а могут и проявиться, словно кадры старого чёрно-белого фильма. Эти пока ещё схематичные картинки рождают чувства, которые, как сухие дрова, подброшенные в костёр, разжигают едва тлеющие воспоминания. Появляются звук и цвет. И это уже не кино. И я уже не зритель.
Я персонаж! Главное действующее лицо!
* * * * *
Зелёная тетрадь с изображением экзотической жабы на обложке, где же ты? Если я тебя сейчас не найду, то на зачёт по бухучёту можно не надеяться. Наша БухТа без конспектов даже в аудиторию не пустит. Она, конечно, зануда, но предмет знает, и очень старается, чтобы и мы знали. Денег не берет, чудачка! И прозвище у неё чудное – БухТа.
Бух – бухгалтер. Та – Татьяна – Татьяна Викторовна, которая бухтит про бухгалтерию.
– Мам, ты мою тетрадь с жабой не видела?
Мамулин силуэт замаячил в дверном проёме.
– Видела, – ехидно прищурив глаза, сообщила она.
– Фу-у! – облегчённо выдохнула я. – Где она?
– Где бросила, там и лежит.
Мамуля поджала губы и развернулась, чтобы уйти.
– Мам, я зачёт завалю! – взмолилась я. – Где она?
Мамуля притормозила.
Вот за что люблю её, так за отходчивость. Все карательные меры длятся у неё не более пяти минут.
– Чай пила?
Всё. Я поняла. Пару часов назад я пила чай на кухне и одновременно листала тетрадь. Похоже, я там её и оставила. Обогнав мамулю, я ринулась на кухню.
Точно! Вот она! На подоконнике.
Жаба, и без того смотревшая на мир удивленными глазами, сейчас выглядела растерянной и обескураженной. Пребывание на кухне смущало её и не вселяло оптимизма. Я почесала мизинцем её нос.
– Не волнуйся, красавица, тебя не съедят! Ты закончишь свою жизнь в мусорном баке, но только после того, как я сдам все экзамены. А, может, даже до диплома доживешь.
Мамуля смотрела, как я разговариваю с картинкой, и неодобрительно покачивала головой.
– Ну, как дитя малое! С жабой разговаривает!
– А что? Очень даже симпатичное создание, глянь-ка!
Я повернула к ней тетрадь.
– Фу! – поморщилась мамуля. – Ты вот лучше мне скажи, Жека, почему у нас не бывают твои друзья?
Я опешила. Мамуля без сюрпризов не может. Нашла время и тему!
Почему мои друзья у нас не бывают? А что им тут делать? После особняков и роскошных квартир, наша «хрущоба» покажется им чем-то вроде кроличьей норы. Как сказать ей, что мне стыдно показывать им нашу микроскопическую двушку? Они, конечно, знают, что я живу не в апартаментах, но лишний раз демонстрировать свой убогий кров, мне вовсе не хочется.
Не найдя, что ответить, я только пожала плечами.
– Настоящим друзьям важно, не в какой квартире ты живешь, а какой ты человек! – фыркнула мамуля.
Вот номер! Она, что, мои мысли прочла?
– Мам, да они просто заняты, – поспешила я успокоить мамулю.
– Конечно, заняты! Уж, лет пять, как заняты!
Теперь уже она пожала плечами и вышла из комнаты.
– Мам, они заходят днём, когда ты на работе, – крикнула я ей в след.
Конечно, я соврала.
* * * * *
Мамуля всегда боялась, что у меня не будет друзей. Хлебнув полной чашей своего одиночества, она с неуёмной энергией искала и находила компанию для меня. Сколько я себя помню, при каждом удобном случае мамуля собирала у нас дома целую ораву окрестной мелюзги.
– Жека, девочка моя, посмотри, как у нас весело! – захлёбываясь восторгом, без конца повторяла мамуля.
Кажется, что она радовалась нашествию дворовых варваров больше всех. Я же их всех тихо ненавидела. Они ломали мои игрушки, орали и оставляли после себя кучи мусора, который потом мы убирали до позднего вечера.
Приближение очередного дня рождения вообще превращалось для меня в пытку. Накануне мы отправлялись в обход по окрестным домам. Рано утором мамуля цепляла мне на темечко огромный бант, который я терпеть не могла, и надевала самое нарядное платье. Я до сих пор не знаю, зачем это было нужно, потому что на улице стояла поздняя осень, и мы ходили по подъездам, не снимая пальто и шапки. Бант, придавленный шапкой, так оттягивал мне волосы, что кожа под ним болела ещё и на следующий день.
Приглашенных набиралось до десятка человек, но они никогда все не приходили. Я подозреваю, что мамуля специально звала гостей с запасом, зная, что придут трое-четверо. Впрочем, сколько бы приглашенных не пришло, подготовка к праздникам была основательной. Закупались угощения, сочинялись игры, репетировались домашние кукольные спектакли, где всегда было только два актёра – я и мамуля.
Странно, но я почти никого из тех моих гостей не могу вспомнить.
Кроме двоих.
Толстый мальчик Славик из квартиры напротив всегда прямо с порога усаживался за стол, и неторопливо со знанием дела уплетал угощения. Потом, не проронив ни слова, он устраивался на диване и долго рассматривал какую-нибудь яркую книжку. А ещё он с таким же невозмутимым видом задирал юбки моим куклам и долго, со знанием дела рассматривал, что там находится.
Каждый раз приходила ко мне и девочка из соседнего подъезда. Если я не ошибаюсь, её звали Тоней. Она постоянно шмыгала носом и на любое обращение к ней отзывалась вопросом: «Чо?». Играть и разговаривать с ней было невозможно, потому что она всегда думала о чём-то своём и отвечала невпопад. Она до сих пор живет в соседнем подъезде.
– Чо? – откликается она на каждое моё приветствие и шмыгает носом.
Когда я пошла в школу, кошмарные праздники повторились уже с одноклассниками. Мамуля свято верила, что эти сборища помогут мне найти друзей в классе. Но она ошибалась, а я даже не пыталась разубедить её. Мои одноклассники приходили в наш дом только за тем, чтобы на следующий день было, над чем посмеяться.
* * * * *
Мне не нравится думать о прошлом.
Что там?
Всё попытки отыскать что-нибудь хорошее и светлое, разбиваются о нагромождения неприятных воспоминаний.
С самых ранних лет я чувствовала, что со мной что-то не так. Я отлично помню, что меня добрую и наивную переполняла любовь ко всему миру, ко всем окружающим меня людям. Я помню, как моя неуёмная энергия выталкивала меня вперед при каждом удобном случае.
Можно это я сделаю?
Разве вы не видите, какая я хорошая?
Только всегда находилась твердая взрослая рука, которая преграждала мне путь, и всегда находился строгий голос, призывающий меня к порядку. Моё усердие и мой энтузиазм встречали не одобрение, а равнодушие и насмешки. Окружающие, от мала до велика, старались от меня отделаться как можно быстрее.
Всё, что по настоящему греет душу, как правило, связано только с мамулей. В её любви и заботе недостатка не было. Она опекала меня с неистовым рвением, но и она не могла объяснить малышке с доверчиво распахнутыми глазами, почему на детском празднике принцессами становятся другие девочки.
Я сильно огорчалась и не понимала, почему так происходит.
Почему?
Почему в школьном хоре, меня всегда задвигали в самый дальний угол, хотя пою я лучше многих?
Почему мои одноклассники насмехаются надо мной и зовут меня «Крокодилом»?
Почему, несмотря на хорошие оценки, меня терпеть не может училка?
Почему то, что другим достается почти даром, мне приходится зарабатывать с большим трудом?
И я зарабатывала! Умом, терпением, хитростью – все средства хороши!
Меня обижали – я улыбалась, задавив желание выцарапать глаза обидчику. Надо мной насмехались – я, проглотив сдавивший горло ком, смеялась вместе со всеми. Мои усилия не вдруг, но мало-помалу увенчались долгожданным результатом.
Умная, добрая, веселая Жека – свой парень!
Контрольные у меня не списывал только ленивый.
* * * * *
В старших классах моя школьная жизнь стала более или менее сносной. Повзрослевшие одноклассники уже не так сильно донимали меня. Как правило, со мной общались на равных, хоть при этом и не стеснялись использовать меня в корыстных интересах по разным поводам. Я не противилась этому. Мне нравилось быть такой, как все. Со мной разговаривали, со мной шутили, а иногда со мной даже делились секретами. Только близко все равно не подпускали.
Всё решил случай.
В середине сентября, в тот последний выпускной год, случилась неприятная история. Ксюха отличилась. Она притащила в класс диск с немецким порно, который сразу стал главной темой дня. Диск гулял по классу и срывал уроки. На учителей уже никто не обращал внимания. Вероятно, всё сошло бы с рук, если бы не красноречивые картинки, украшающие DVD. Обнаружила этот диск училка по информатике, и тут же на своем компьютере проверила соответствие содержания диска и его внешнего оформления.
Шум поднялся невиданный.
– Кто принес это безобразие? – негодовал пунцовый директор, оглядывая притихший класс.
И не сносить бы Ксюхе головы, если бы не Макс.
– Я! – громко заявил он. – Я принес это безобразие.
Макс стоял, гордо подняв голову, словно ожидая выстрела. Обалдевшая от такого поворота событий, я услышала, как облегчённо вздохнула Ксюха, сидевшая позади меня.
По классу прокатился ропот, а гневный рык директора сменился на злорадную ухмылку людоеда.
Макса забрали. С вещами. В кабинет директора.
Уже после занятий мы узнали, что на следующий день был назначен экстренный педсовет. По лицею поползли слухи, что Макса собираются линчевать, вкатить ему наказание по полной программе.
Весь день я не находила себе места. Я кипела от возмущения.
Может пойти и всё рассказать? Макса это спасет, но вот меня потом…
Одноклассники мне этого не простят! Стукачей не любят! Надо придумать что-то другое! Только вот что?
К вечеру, так и не придумав ничего, что могло бы спасти невинного, я, сама не помню как, оказалась в школьном дворе.
Как выяснилось позже, пришла туда не только я. Стоило мне завернуть за ближайший угол здания лицея, как я сразу заметила несколько тёмных фигур. Меня не увидели, и я, притаившись в тени раскидистого дерева, исподтишка стала наблюдать.
Их было пятеро. Элита нашего класса. Не было только Макса.
– Да-а! Высоковато!
Этот голос, несомненно, принадлежал Кире.
– Зато водосточная труба рядом, – с энтузиазмом возразил Леха.
– А если по пожарной лестнице? По ней удобнее.
Ага! Это произнесла Ксюха. Я сердито поджала губы, вспомнив, как великодушно она позволила Максу отдуваться вместо неё.
– С ума сошла? – осадил её Антон. – А до окна как? Прыгать будешь? Или у кого-то из нас есть крылья?
– Лёха прав! – подытожила Кира. – Лучше лезть по водосточной трубе.
Всё замолчали и, задрав головы, уставились на окно, которое находилось на втором этаже. Я раскрыла рот от удивления. Они собрались забраться в кабинет директора? Ничего себе!
– Проблема в другом, – задумчиво произнес Антон. – Форточка слишком маленькая. Застрять можно.
А ведь он прав! Здание, где располагался лицей, имело какую-то там архитектурную ценность. Несмотря на свои пластиковые евро внутренности, снаружи ему сохранили исторический вид. Оконные переплеты тоже сделали по образцу тех, которые раньше были в этом доме. Вот в этом и заключалась проблема – форточки на старинных окнах были небольшими.
– Там пролезть сможет только очень худой человек, – продолжал Антон. – Кто полезет?
Все оглянулись на молчавшую Дашку. Она была самой миниатюрной, и только она смогла бы влезть в форточку, которую забыли закрыть перед уходом.
– Я… не смогу… я высоты боюсь, – пролепетала Дашка.
– Не… она не сможет, – поддержал её Леха. – Вы что не видели Дашку на физкультуре? Она же на перекладине висит, как сосиска, а тут подтягиваться надо.
Спорить никто не стал. Все замолчали.
– Я! Я полезу!
Мой прыжок из темноты стал сюрпризом не только для заговорщиков, но даже для меня самой.
– Жека? Ты? Откуда? Ты что подслушивала? – услышала я со всех сторон.
– Подождите! Подождите! – остановил гвалт Антон. – А ведь она права! Жека ещё худее Дашки и со спортом дружит. Давай Жека, лезь, а мы поможем.
– Я готова, – уже не так уверенно подтвердила я. – Только это,… а что там надо сделать?
Мне объяснили, что Макс, прежде чем попасть в крепкие руки разгневанного отца, успел рассказать, где лежит диск. Сейчас именно эту важную улику надо утащить из кабинета директора. Не будет диска – будут одни разговоры, которые скоро утихнут. Макса это спасёт.
– Только перчатки надень! – позаботилась Кира. – На! Я принесла. А то придется тебе в тюрягу передачи носить!
С этого дня я обрела настоящих друзей. Диск мы стащили, и Макса, в конце концов, оставили в покое. Правда, лицей еще долго бурлил, но куда исчез диск никто так и не узнал.
* * * * *
Может быть, я что-то путаю, … говорю, … вспоминаю невпопад?
Я не нарочно…
Т Е П Е Р Ь всё по-другому. Всё поменялось.
Оценки… Масштабы…
То, что прежде казалось ерундой, вдруг приобрело невиданного размера важность. То, от чего раньше «срывало крышу» стало ничтожным.
Даже течение времени стало иным. Кажется, что прошлое вырастает из будущих событий.
* * * * *
Жизнь бывает разной. Счастливой и не очень. Она такая, какой ты сама хочешь её видеть. Если хотя бы некоторое время не вспоминать досадные обстоятельства, то она покажется прекрасной.
Как сейчас!
Я еду в машине Макса. Он такой милый и весёлый в это утро, как, впрочем, почти всегда, когда подвозит меня в университет. Среди наших друзей только я пешеход. У меня одной нет машины. Макс первый и единственный догадался заезжать за мной по утрам. Я его не просила, а потому, когда он предложил мне ездить с ним, я чуть не сошла с ума от радости.
Макс добрый, и мне с ним легко. Кажется, и ему со мной тоже.
– Жека, классная ты девчонка, и весело с тобой, и поговорить есть о чём. Вот бы Ксюхе такой характер.
Ах, Макс, вот если бы мне Ксюхину внешность! Какими бы мы были счастливыми с тобой!
Я так размечталась тогда, что почти весь оставшийся путь промолчала. Макс тоже о чём-то задумался.
Надо же! С ним даже молчать – кайф!
* * * * *
– Я уеду отсюда, – доверительно сообщил мне Мишель.
Я не ответила. Мишель явно был не в себе. Обкололся? Накурился? Я ничего не понимаю в сложной жизни наркоманов. Они пугают меня. Всю свою жизнь, я старалась держаться от них подальше. Мне всё равно как они живут, и что с собой делают. Если им нравится такая жизнь, пусть так и будет. Я просто не хочу иметь с ними ничего общего.
– Уеду. Задолбали меня здесь!
Не хватало только мне его рыданий в жилетку.
– Макс когда придёт?
– Скоро! Ты подожди.… Нет, правда, я решил – надо срываться!
Он сидел на краешке дивана, и сосредоточенно, что-то прикидывал в уме. Если тот у него вообще был. Мишель в самого детства был со странностями. Удивительно, они с Максом – родные братья, а такие разные. Макс – светлая голова, а Мишель – сплошное недоразумение. На него даже родители махнули рукой. Купили ему квартиру и выселили из их фамильного особняка.
Макс какое-то время боролся за брата, но безуспешно. Теперь он только приносит каждые две недели деньги от отца, да время от времени живет у Мишеля, чтобы квартира совсем не превратилась в притон.
– А хочешь, Жека, со мной?
– Куда?
– Как куда? Ну, в Лондон, конечно!
– Ну, ты даёшь! А Макс-то знает о твоих планах?
– Нет. Ты ему пока ничего не говори. Я сам!
Мишель встал с дивана, и начал ходить из угла в угол. Он что-то нашептывал, суетился и, кажется, забыл о моем присутствии.
И хорошо! Пусть не пристает со своими фантазиями.
Мишель ещё немного потоптался перед моими глазами и вышёл из комнаты.
Где же Макс? Он сказал, что придет сюда к трем, я сейчас уже пятнадцать сорок семь.
Хлопнула входная дверь. Наконец-то!
– Макс! Ты? – обрадовалась я.
Молчание.
Я осторожно выглянула в коридор.
– Мишель?
Тоже тишина.
Я что осталась здесь одна? И что теперь делать? Уйти? Или ждать?
Я опять опустилась в кресло, и, повертев в руках диски, которые я принесла Максу, прикрыла глаза. Тихо. Только в оконное стекло бьётся перепуганная муха, да за стеной Распутина просится в Гималаи. Бред! Неужели кто-то это слушает? Уж лучше вопли ошалевшей от безысходности мухи.
Наверное, я заснула, потому что когда я снова взглянула на часы, было уже почти шесть вечера.
– Ау?
Тишина.
Надо уходить. Звонить Максу я не буду. Ни к чему ему знать, что я ждала его три часа. Как бы я к нему не относилась, но сегодня он обошелся со мной, как свинья. В конце концов, я тоже могу обидеться!
Захлопнув дверь, я спустилась по лестнице, проигнорировав лифт. Сейчас мне совсем не хотелось столкнуться с Максом. Медленно я прошла по безлюдному двору и повернула в тёмную арку, ведущую на шумный проспект.
Вдруг из-за угла выскочил Мишель. Он бежал так, будто за ним гналась свора разъярённых псов. Он несся прямо на меня. С испугу я посторонилась, но Мишель все же наскочил на меня и сильно прижал к стене.
– Спрячь! Быстрее! – срывающимся голосом выкрикнул он, и помчался дальше.
У меня в руках оказалась какая-то сумка. Ничего не понимая, и ещё не разобравшись, правильно ли поступаю, я сунула сумку в пластиковый пакет и вышла на проспект.