Песня песка
Ана постаралась успокоиться.
Это обычная усталость под закат заполненного суетой и болезнью дня. Поезд с головокружительной скоростью проносится над сверкающими улицами, с каждой секундой она приближается к дому, и этот безумный день подходит к концу.
Она стояла, прижавшись к колонне.
Вагон перекашивало, когда поезд разгонялся или тормозил. Обжигающий запах фильтров в дыхательной маске стал вдруг невыносимым – как те странные, отравляющие дыхание препараты, вонь от которых насквозь пронизывает отделения для безнадёжно больных. Ану подташнивало. Она боялась, что её может вырвать в маске. Рука невольно потянулась к тугим зажимам на затылке. Что бы ни говорили, ей не может стать ещё хуже – надо избавиться от этого отвратительного запаха, сорвать с лица удушающую маску. Но тут Ана поняла, что все остальные пассажиры, множество осатаневших людей вокруг, смотрят на неё с тупым безучастным интересом. И ждут, когда она откроет отравленному воздуху лицо.
Ана остановилась.
Ей нужно выходить на Келиване, почти через дюжину остановок, потом пересесть на другую линию и ехать до Самкары, а потом…
Она вышла на следующей станции.
Ноги сами принесли её в плев, и она села на единственную свободную скамейку напротив гииразы.
Кто-то входил и выходил. Широкие двери распахивались на тёмную улицу. Бесцветный вечер плавно перетекал в непроницаемую ночь.
Ана закрыла глаза и откинулась на спинку скамейки. Голоса людей стали приглушенными, затих грохот поездов. Она плыла по немому безвоздушному пространству. Вонь от фильтров не беспокоила, дышалось легко, тошнота прошла.
Вдруг над головой что-то пронзительно засвистело.
Ана вздрогнула и открыла глаза. Вещатель у потолка на секунду замолк, захлебнулся собственным ором, а затем в уши ударил резонирующий голос – что-то о поездах, увеличенных интервалах и путях объезда. Ана не вслушивалась – боялась, что вновь, как и утром, перестанет понимать человеческую речь.
Она осмотрелась.
В плев-заа́ле оставалось не так уж и много людей. Видимо, все, кто хотел уехать, поднялись на перрон, чтобы с боем пробиваться в переполненные вагоны.
Невысокий мужчина разговаривал о чём-то с полицейским, и полицейский отвечал нехотя и недовольно, часто хмурился и покачивал головой. Женщина в длинной тёмной одежде сидела на скамейке у стены и что-то медленно разворачивала, комкая в руках кусочки серебристой фольги, а перед ней переминался с ноги на ногу мальчик, совсем маленький, с лысой непокрытой головой.
– Да́ддхи! Даддхи! – клянчил мальчик.
Казалось, все эти люди и не собираются никуда уезжать.
Ана подумала, что именно так и представляла себе это раньше – сумерки, плев с сонными горожанами, чувство странной, сводящей с ума свободы, которую ощущаешь, когда уходишь, чтобы никогда не вернуться.
День, когда она покинет Нива, чтобы он не видел, как она умирает.
Откуда-то сверху полилась сдавленная музыка, которую вскоре заглушил шум прибывающего состава. Через минуту беспорядочная толпа хлынула по лестницам в плев.
Ана много раз представляла себе, как это будет.
Выписанные врачом препараты перестанут помогать, вызывая лишь головную боль и тошноту. Она не пойдёт за новым рецептом – в очередную ага́да-ла́я, где воздух пропитан вонью лекарств, – понимая, что ей уже ничем не смогут помочь.
Она не сразу убедит себя в том, что это необходимо.
Она раз десять отложит свой неотвратимый уход, придумывая повод, чтобы остаться с Нивом ещё ненадолго, провести с ним последний выходной, последний вечер, последнее утро. Но дышать с каждым днём будет всё труднее. Она уже не сможет скрывать приступы удушья. И тогда наконец решится.
Она проснётся ранним утром.
В их комнате, обращённой окном к рассвету, ещё тает прохладная свежесть после беззвёздной ночи. Тихо, стараясь не разбудить Нива, она сделает себе укол – самый последний и уже совершенно не нужный. Она почувствует себя значительно лучше, чем обычно – в это тихое, с лёгким налётом пустынной пыли утро. Силы ненадолго вернутся к ней, дышать станет легко.
Ана понимала, что не сможет: попрощаться с Нивом, послушать в последний раз приёмник, выпить горячего ха́раса, заварить себе сладкий суп на завтрак. Сложно будет бороться с желанием задержаться хотя бы на несколько минут, разбудить Нива, услышать его голос, насладиться прикосновением его губ. Но она знала, что стоит ему сказать лишь слово, и она уже не сможет уйти.
Поэтому она спешно оденется, натянет уродливую маску и тихо прикроет за собой дверь.
Вся улица покажется ей истошно-жёлтой, как на старом испорченном снимке. Ветер поднимет волны колючей пыли, словно в город идёт песчаная буря, и скоро все дома заметёт песком.
Несмотря на ранний час, на станции окажется людно и шумно.
День, сбившись с привычного ритма, заведётся раньше обычного, точно спешащие часы – загремят с металлическим звоном вещатели, предупреждая о прибытии бесчисленных поездов, заиграет постоянно повторяющуюся песню радио. Из-за столпотворения на перроне ей как обычно придётся пропустить несколько поездов.
Наконец она с трудом протиснется в переполненный вагон, встанет у самых дверей и увидит, как до отвращения знакомый перрон с огромной вывеской «Нивартан» застынет на секунду в исцарапанном стекле и унесётся с пугающей скоростью прочь, исчезнет в солнечной вспышке.
Состав раскачивается, как воздушный корабль, летящий над выгоревшими улицами в потоках раскалённого ветра. Ане кажется, что все вокруг говорят на языке, который она не знает, который она никак не может понять. Она закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на дыхании.
Выдох. Глубокий вдох. Запах кислоты в маске.
Постепенно – по мере того, как нарушающий законы тяготения поезд удаляется от дома – опустеют вагоны, затихнут разговоры, перестанут заходить на станциях люди. Ана проедет мимо видая-лая и выйдет через несколько остановок. Она пересядет на другую линию, и новый поезд понесёт её дальше на юг. Потом она пересядет снова. Во всём – в оттенках неба, в ветре, хлещущем в окна вагонов, даже в навесных перронах – чувствуется неумолимое приближение пустыни. Шумные улицы станут безлюдными проулками, широкие проспекты превратятся в строительные пустыри, заваленные медленно разлагающимся мусором, отходами жизни.
У Аны будет особый план – карта последнего пути, с кривыми стрелками, отмечающими направления. Она нарочно попытается сделать своё путешествие как можно более запутанным и длинным, опасаясь, что Нив может поехать за ней вслед, или что она сама захочет вернуться.
И вот она уже садится на последнюю линию.
В вагонах почти никого нет. Не слышно надоедливых разговоров. Несколько минут её окружает полная тишина.
Поезд плывёт в безвоздушном пространстве.
Звук возвращается постепенно – Ана слышит чьё-то дыхание, обрывок разговора, шипение в вещателях над головой. Солнце в окнах кажется огромным и страшным, как в самом сердце пустыни. Воздух пропитывает песчаная пыль. Музыка, играющая перед каждой станцией, напоминает заунывные, лишённые мелодий песни, которые звучат во время погребальных церемоний.
И вот поезд приходит на конечную. Город в пыльных окнах неотличим от песков.
Ана представляла, как спустится в плев, сядет на скамейку и закроет глаза. Долгий путь утомил её, она задыхается от усталости. И она снимет дыхательную маску – здесь, на конечной, маска уже не нужна.
Ана много раз воображала последний путь.
Ей снились сны, в которых она добиралась до самого края города – через десятки линий и пересадок – и видела, как бадван обрывается посреди улицы, как улица, наполовину стертая её воображением, переходит в бесконечные пески. Ей снилось, как она уходит в пустыню – навстречу страшному, поднимающему песчаные волны ветру, каа́ре, как называл его Нив. Ей снилось, как она бесцельно бродит по окраине – по улице, пролегающей между дюнами и старыми выцветшими домами, которые тоже постепенно превращаются в песок.
Но она не понимала, куда же ей в действительности нужно идти. Последний путь обрывался у края карты, и ей оставалось лишь вернуться обратно, домой, пока Нив ещё спит.
Или же и правда уйти в пустыню.
Уйти, обмотав лицо покрывалом вместо дыхательной маски, как паломники из древних писаний, которые всегда куда-то уходили, оставляя за собой тающую на ветру вереницу следов, и никогда не возвращались.
Но время шло, а последний путь – бегство от Нива, чтобы тот не видел, как она угасает – так и оставался её печальной фантазией, похожей на воспоминания о ночном кошмаре, которые не блекнут даже по прошествии множества лет.
И только потом она поняла, что в действительности никогда не сможет уйти. Даже если уколы перестанут действовать, а врач на очередном приёме скажет, виновато отвернувшись, что бессилен ей помочь. Нет. Она проведёт с Нивом всё время, которое у неё осталось – до самых последних минут, самого последнего вдоха. И только если он…
Мальчик, клянчивший что-то у матери, наконец успокоился. Мужчина, говоривший с полицейским, ушёл, и полицейский расхаживал теперь со скучающим видом у лестницы, поглядывая на свои отполированные ботинки.
В плеве появлялись другие люди. Они были взволнованы, в них чувствовался холод ночного города.
– Внимание! – заскрежетал вещатель. – Поезда идут с увеличенными интервалами! Выбирайте пути объезда!
Ана достала из кармана карту и развернула её, неспешно и аккуратно, как будто боялась, что та рассыплется у неё в руках. Маршрут, нарисованный Илой, уже не казался безумным. Она всё ещё могла воспользоваться её наметками – перейти на соседнюю ветку, а там пересесть на поезд до самого Келивана. Получалось гораздо длиннее, чем обычно, но если движение не восстановится, то она просидит в плеве до самого калавиата.
Ана поднялась со скамейки, вздохнула и вышла на тёмную, почти ночную улицу. Долгое путешествие пугало её, но ей не хотелось ждать поезда, который может никогда не прийти.
Она быстро добралась до западной линии. На перевалочной станции оказалось людно, несмотря на поздний час, но Ане удалось пробиться в первый же поезд и даже занять свободное место напротив уклеенной объявлениями стены.
Когда поезд уже подходил к Келивану, раздался чей-то удивлённый возглас. Люди облепили окна, Ана не могла ничего разглядеть. Поезд замедлил ход, бадван огибал район полукругом. И тут Ана увидела в окнах в конце вагона то, что так поразило остальных.
Абитинская башня раскололась пополам.
Вся верхняя часть здания обрушилась, точно её срезали под кривым углом. На нижних этажах в окнах горел свет, мерцали приделанные к стенам ночные фонари, даже переливалась неестественно-яркими цветами призывная иллюминация, верхняя же часть здания была черна, как от копоти. Из отверстого жерла башни уродливо торчали осколки каменных плит и согнутые стальные сваи. Над полуразрушенным зданием завис огромный воздушный корабль, похожий на пассажирские челноки, которые летают через пустыню. Неповоротливый виман ощупывал рваные стены мощным прожекторным лучом. Луч поднимался над чёрными запавшими окнами, выхватывая из темноты глубокие трещины в фасаде.
Виман направил луч на самый край разрушенной стены, луч скользнул в зияющую горловину здания – и башня вместе с кораблём скрылись за поворотом.
МУЗЫКА
Ночью Ана никак не могла уснуть. Воздух в комнате был сухим и тёплым – как на окраине города в середине дня, где часто волнуется ветер, и песок быстро забивает фильтры у маски. Исправно гудел комнатный дхаав, каждый вздох обжигал лёгкие.
Ана порывалась встать, заварить себе хараса, настроить радио на запоздалую волну, но никак не могла решиться – признаться себе в том, что уже несколько часов кряду не может заснуть. Она верила, что вот-вот провалится в сон. Ещё немного, и волнения завершившегося дня поблекнут – бессвязный бред в вещателях утром, страшная духота в видая-лая, долгое возвращение домой… Если же она встанет, если включит хрипящий приёмник и пригубит терпкого кипятка, то уже точно не сможет заснуть всю ночь.
И она ворочалась на постели, не открывая глаз.
Наконец, устав притворяться, что засыпает, Ана поднялась и подошла к окну. Над городом медленно плыли редкие облака, освещённые снизу прожекторными лучами, но ей вдруг привиделось, что это ветер поднял в беззвёздное небо тучи песка, и скоро разыграется буря, ураган, какой бывает лишь в самом сердце спящих земель. Песок забьёт воздуховоды, станет нечем дышать.
Ану подташнивало, пить харас не хотелось. Она включила свет – темнота угнетала её, как если бы именно из-за сумерек затруднялось дыхание. Лампа на потолке злобно сверкнула, и Ана прикрыла ладонью глаза.
Вид за окном преобразился. Улица, бесплотно проступающая сквозь отражение комнаты, стала призрачной и пустой. Тёмные силуэты домов сливались с ночным небом.
Ана присела у окна. Сон совершенно развеялся, заняться было нечем. Она включила радио.
Из вещателя в комнату полилось заунывное завывание, сквозь которое неуверенно пробивался голос ведущего запоздалых новостей и музыка, медленная и сумеречная, едва различимая в шипении помех. Две волны гасили друг друга. Ана повернула регулятор, отрывистое бормотание новостного выпуска оборвалось, как тонкая нить, а музыка вместе с раздражающим шипением заиграла ярче – казалось, по ночной волне передают шум ветра и старую бесцветную песню, которую пели сказочные паломники в песках.
Ана вспомнила о чём-то.
Она выдвинула ящики стола, забитые ненужными вещами. На пол посыпались сломанные карандаши, сменные стержни для ручек, детали от старой радиолы, которую Нив когда-то разобрал.
Наконец нашла.
Потёртая кассета с магнитной плёнкой лежала в самом нижнем ящике под стопкой увядшей бумаги и альбомом с вырезками из газет. На железной крышке криво скалился ярлык с длинным многозначным числом – вроде порядкового номера у записей из архивов. Ана наткнулась на плёнку ещё до последнего отъезда Нива. Гу́птики у них не было, и она сама бы никогда не притащила заезженную кассету домой. Она собиралась спросить Нива, откуда взялась эта штука с непонятным номером, но забыла.
Кассета в металлическом футляре, раздражённо лязгнув, упала на стол.
Что это? Тайное послание, передача с исчезнувшей волны, а может, просто музыка, медленная пустынная песня, которую Нив хотел послушать вместе с ней, но не успел, отправившись в свой последний полёт?
Ана вспомнила, как Нив сетовал на то, что у них нет гуптики, как они присматривали вместе новенький проигрыватель, собираясь вскоре его купить.
После того, как он вернётся из-за стены.
* * *
В коридорах видая-лая голова кружилась от шума и духоты.
Первое занятие у Аны начиналось после полудня. Она приехала во время перемены, когда все этажи заливал звонкий детский гомон. Дхаавы не справлялись, под потолком блестела пыль. Ана шла по коридору, не сняв чёрную маску, и дети испуганно на неё косились.
По пути она чуть не столкнулась с учителем гали, который забавно пятился задом из класса, обхватив короткими толстыми лапками огромный проигрыватель.
– Добрый день! – сказал учитель.
Вместо приветствия Ана отрывисто кивнула и, осознав, что до сих пор выглядит, как песчаный паломник, стянула с лица маску.
– Вы позволите?
Учитель зашагал по коридору, крепко обнимая старую гуптику и покачиваясь при ходьбе.
Ана поморщилась. Кто-то вытащил из коридора шкаф, и яркое полуденное солнце било в глаза.
В учительской проходило внеплановое собрание.
Сад стоял у двери и вытирал платком пот со лба. Он был похож на ораторов, которые по праздникам выступают с трибун на городских площадях, обливаясь от пота. Незнакомый молодой мужчина – видно, из недавно принятых учителей – занял его любимое кресло. Вайс, учитель а́гка-вида́я, листал журнал, присев на край стола. Ка́нти, пожилая женщина, которая раньше вела занятия у вечерников, пристроилась на перекошенном стуле у стены.
Илы не было. Ана поморщилась, вспоминая, во сколько у подруги начинается первый урок…
– Ты как раз вовремя! – выпалил Сад. – У нас сегодня целый букет новостей!
– Говорят, это может произойти снова, – добавил сидящий в кресле.
– Что произойти? – спросила Ана.
– То же, что и вчера. Вернее, позавчера.
Сад нервно расхаживал по комнате, комкая в руках платок.
– Это просто смешно! То они перед самым падением не могут дать тревогу, то вот решили предупреждать заранее. На всякий случай, так сказать.
– А что, логично! – заявил Вайс. – Потом всегда можно будет оправдаться. Дескать, мы же предупреждали!
Сад покачал головой.
– А это точно? – Голос у Аны дрожал.
– Да нет, конечно! Упадут-то они точно – так, по крайней мере, сейчас заявляют, – а вот куда упадут и когда… Пока что утверждается, что есть небольшая вероятность. Знаю я эти их «небольшие вероятности». Драапа!
Приёмник внезапно взвизгнул и зашипел. Вайс извинился и поспешно выкрутил громкость на нет.
– По радио об этом ещё не сообщали, – сказал Сад, подозрительно уставившись на приёмник. – Пока не хотят обнародовать. Только избранным по секрету, на ушко, так сказать, в порядке, как они там выражаются, приоритета.
– И что мы должны делать? – спросила Ана.
– В этом-то весь вопрос. Они хотят, чтобы мы возобновили учения – в смысле, устраивали два раза в неделю учебную тревогу и собирали детей в гатике, то есть, в нашем самаде.
– Они там и так каждый день на обед собираются! – осклабился Вайс. – Миссия, можно сказать…
– Прекрати! – перебил его Сад. – Тебе лишь бы шуточки! Указание дано сверху. И мне лично совсем не до шуток.
Мужчина, сидевший в кресле Сада, хмыкнул. Канти скорбно прикрыла ладонью глаза.
– А это гениальное указание, которое дано сверху, – разве не шутка? – скривил губы Вайс. – Ты уж извини, но ни на что другое оно не тянет. Если здание обрушится, нас в этом самаде похоронит заживо.
– Не спорю, – пробурчал Сад. – Не зря тогда всё это отменили. К тому же дети и так напуганы, устраивать сейчас эти представления – не лучшая мысль. Но таково распоряжение, драапа!
– Может, стоит просто объяснить им ситуацию?
– Думаешь, я не пытался? – Сад протёр лоб платком. – Это, кстати, ещё не всё. Я как раз говорил, когда ты вошла. – Он взглянул на Ану. – Они собираются по закрытой волне делать передачу для всех видая-лая первой ступени. В учебное время, разумеется. Что они будут там передавать – непонятно. Но уже через четыре дня нам нужно организовать мероприятие. Со всеми, так сказать, подобающими…
– А у нас гаандха́рва-заа́ла ведь… – начал Вайс.
– А я, думаешь, забыл об этом?! – взревел Сад. – Третий год уже жалобы пишу, а сегодня утром встал и – забыл!
– Так, а делать-то что?
– Четыре дня, – повторил Сад. – Стулья, конечно, там сами не появятся, но ничего, будем стоять, как во время торжественных речей, драапа!
– Да что стулья, там вся аппаратура не работает! – всплеснул руками Вайс.
Они стали спорить. Вайс что-то упорно втолковывал про антенну, но Сад с ним упорно не соглашался. Он спрятал захватанный платок в карман и вытирал пот со лба уже рукавом. Лицо у него раскраснелось даже сильнее, чем обычно. Ана подумала, что они будут препираться так, пока не начнётся её урок.
– Извините, – сказала она, – но я…
Сад и Вайс замолчали и посмотрели на Ану.
– У меня не так много времени, – проговорила она. – Мне… У нас же есть гуптика?
– Что? Проигрыватель? – удивился Сад. – Тот, который был здесь, взял Икапада. А зачем тебе?
Ана замялась.
– Да нереально это! – не унимался Вайс. – Ты хоть сам видел, что там творится? Давно туда поднимался?
– Драапа! – Сад нервно закашлялся. – Так! – Он ткнул пальцем в Вайса. – Вот давай и сходим туда! Хватит уже тут…
– Давай сходим, – согласился Вайс и слез со стола.
Сад уже стоял в дверях, по лбу у него стекал пот. Он панибратски подтолкнул Вайса в коридор и повернулся к Ане:
– У меня есть ещё один, в кабинете. Можешь воспользоваться, только никуда не выноси. Он, правда, не очень хорошо работает. Но уж что есть.
– Спасибо, – сказала Ана.
– Так что, идём? – поторапливал его Вайс.
* * *
Запись начиналась с тишины.
По какой-то причине Ана была уверена, что тишина эта, как чей-то бесплотный голос, неведомым образом записана на плёнку.
Выжидающее молчание длилось, впрочем, недолго – меньше, чем глубокий вдох. В наушниках что-то едко, прерывисто зашипело. Ана поморщилась – запись подмывало выключить, рука сама потянулась к кнопкам. Но тут шипение оборвалось резким и громким треском, как во время вечерних выпусков новостей, когда голос ведущего неожиданно уходит в истерический шум, будто несколько радиоволн сливаются в один, мощный поток звука.
Последовало быстрое чередование высоких сигналов, вызывающее в памяти электрическую музыку из поездов. Ана представляла себе колебания маятника, удары которого обращаются в звон, и при этом ритм с каждой секундой усиливается, маятник звучит всё пронзительней, с нарастающим раздражением, пока вдруг не замолкает, резко, как оборванный крик.
Ана даже проверила, работает ли ещё гуптика.
В наушниках послышался тусклый шорох, шум осыпающегося с барханов песка, от которого стало спокойно и тепло – захотелось откинуться на спинку кресла, глубоко вздохнуть, расслабиться, закрыть глаза.
Сквозь шелест ветра пробился судорожный и высокий голос. Это походило на старинную песню, испорченную помехами так, что Ана не могла разобрать ни слова. Голос вздрагивал, растворялся в окружающем его шуме или срывался на пронзительный фальцет, точно кто-то пытался перекричать вой надвигающейся бури.
А потом проигрыватель остановился.
Ана долго сидела, уставившись на гуптику. Ей вдруг пришла в голову мысль, что число на кассете – это бессмысленный набор случайных цифр, вроде того, который выдают машины для предсказаний на основе радиопомех.
Запись испорчена.
Наверное, она размагнитилась. Нив взял домой старую никому не нужную плёнку на случай. И ей он не сказал, потому что такая мелочь не стоила упоминания.
Или же это одна из тех искажённых радиопередач, расшифровкой которых занималось бюро. Нив зачем-то притащил её домой, нарушив десятки правил, и спрятал в столе, надеясь когда-нибудь разгадать потерянное в песках послание, хотя у них не было даже проигрывателя.
Но нет, это совсем не имело смысла.
Сад предупреждал о том, что гуптика не очень хорошо работает. Наверняка ей не пользовались уже несколько лет. Может, она даже испортила запись.
Ана вздрогнула, содрала со штекеров кассету и быстро промотала плёнку вручную, но не нашла никаких повреждений.
Она поставила кассету на место.
Это и есть запись, которую Нив по непонятным причинам прятал от неё в столе. Странный шорох, молчание, нервная ритмичная музыка и чей-то высокий голос.
Ана прослушала плёнку пять раз подряд и вдруг почувствовала, что её собственное дыхание подчиняется звучащему в наушниках рваному ритму. Это чувство было несложно спутать с началом приступа, но она совсем не испытывала страха.
Ана сняла тяжёлые наушники и помассировала виски. Постаралась дышать глубоко и ровно, по советам врачей, но это не помогало. Она ощущала странный пульсирующий ритм во всём теле – с каждым вздохом, каждым мгновением. Даже тесный кабинет, ровные стыки выбеленных стен, идеальная плоскость потолка – все эти параллельные поверхности, пересекающиеся прямые – стали продолжением той сложной ритмической закономерности, которая таилась на магнитной плёнке.
Запись уже не была бессмысленным хаосом из радиопомех.
Ана неосознанно, интуитивно понимала её – как речь на чужом языке, в котором не разбираешь ни слова, но в самих интонациях, в придыхании, в повисающих паузах между фразами, во время которых говорящий делает глубокий вдох, даже в звенящих окончаниях слов ощущаешь некую тень, ускользающий призрак смысла.