1000 не одна ложь. Заключительная часть
– Конечно, счастлива. Ты мой самый лучший друг. Ты для меня ближе, чем кто бы то ни было.
Усмехнулся, продолжая удерживать мои пальцы.
– Друг… всегда только друг.
– Самый близкий друг, – добавила я и ощутила, как сердце сжимается от жалости к нему.
И я знала, что это чувство невероятно оскорбляет его гордость. В этом он был похож на Аднана. Но влюбиться в того, кто вызывает лишь желание погладить по щеке и пожалеть, все же невозможно. Любовь не имеет ничего общего с жалостью. Она-то как раз ее не ведает. Она беспощадна в своей необратимости и эгоизме, как говорил ибн Кадир.
Я понимала, чего ожидает Рифат, но я так же точно знала, что никогда не смогу ему этого дать.
– Почему всегда только друг?
Он впервые задавал этот вопрос, продолжая удерживать мои руки и глядя мне в глаза.
– Потому что я не могу предавать… ЕГО.
– Прошло два года. Траур окончен. Как можно предавать того, кого нет? Я хочу дать тебе намного больше, чем даю сейчас. Я хочу больше, чем дружба, Альшитааа. Если бы ты позволила мне…
И прижал мои руки к губам. Я не оттолкнула, но вся внутренне сжалась.
– Мне нечего тебе дать, Рифат. У меня ничего нет для тебя. Я пустая. У меня нет сердца, нет души. Даже имя, которым ты меня называешь, не принадлежит мне. Все ЕГО. Я вся. Мое тело, мои мысли, мои чувства. Он есть. Ты просто его не видишь. А я вижу. Чувствую. В глазах нашей дочери. В ее улыбке, в ее запахе. Он есть. И я уже предала его, когда согласилась выйти за тебя.
Рифат стиснул челюсти и освободил мои руки.
– Глупости. Его нет. Я лично отвез его тело и лично предал земле. Ты хранишь верность призраку и хоронишь себя живьем.
Я усмехнулась горько, потому что во рту осел привкус этой горечи.
– Это для вас для всех нет. Для вас прошло два года. А для меня все, как час назад. Я его вижу, едва закрываю глаза. Я вижу его наяву… сегодня мне показалось, что он стоит под моими окнами и с ненавистью смотрит на меня.
– Это наваждение. Ты себя в этом убеждаешь.
– Возможно… но я этим живу. Это является мною. Он часть меня.
– Мы так и будем оставаться вечно близкими друзьями?
– Мы можем развестись.
– НЕТ! – его лицо исказилось от ярости. – Мы не разведемся. Потому что тогда ты будешь в опасности. Или ты забыла, как тебя пытались убить и отравить?
– Тогда давай больше не говорить об этом.
Он вдруг скривился, как от боли, а потом взял меня за плечи:
– Но почему, Альшита? Почему, объясни мне? Неужели я не заслужил хоть немного твоей любви? Хоть самую малость чего-то большего, чем было всегда? Я недостоин? Чем я хуже Аднана? Я настолько омерзителен для тебя?
Боже! Зачем он приехал? Зачем этот разговор, который рвет мне совесть, а ему душу.
Я обхватила обеими руками его лицо.
– Нет, что ты! Нет! Ты мне не омерзителен. Ты самый лучший мужчина из всех, что я когда-либо встречала. Мои дети любят тебя, как родного. Ты столько всего сделал для нас… Но… пойми, я не люблю тебя. Мне нечем тебя любить. Я вся принадлежу другому, и за эти два года ничего не изменилось. Я все так же ЕГО. Как я могу отдать тебе то, что мне не принадлежит?
– Ты могла бы попытаться.
– Не могу. Прости. Я не могу даже попытаться. Я не могу даже сказать, что через год, два, десять что-то изменится, потому что я точно знаю – нет.
Я убрала ладони и сунула руки в карманы.
– Давай расторгнем наш брак, и тебе больше не надо будет приезжать сюда, бередить себе раны и мучить нас обоих.
– Ты так хочешь от меня избавиться?
– НЕТ! Нет же! Я хочу, чтобы тебе было хорошо.
– Мне хорошо, когда я могу видеть тебя… пусть и не часто. И когда могу быть тебе даже просто другом.
Он улыбнулся, и я улыбнулась ему в ответ.
– Прости, что надавил… я просто тосковал по тебе и… как всегда надеялся, что что-то изменилось. Я больше не буду говорить с тобой на эту тему. Обещаю.
Я обняла его за шею и прижалась к его груди.
– Спасибо тебе за все.
– Так, ну что стоим. Поехали к тебе, отвезем твою маму домой и поедем с девочками гулять.
Я быстро закивала и мысленно с облегчением выдохнула.
Мама все знала. Знала про наши отношения с Рифатом, а точнее, про их полное отсутствие. И про Аднана знала…. про малыша. Мы столько слёз с ней выплакали вместе, наверное, мир можно было в них утопить, но рядом с ней мне становилось легче. Она словно боль мою себе забирала, делила поровну. Иногда даже просто молча поглаживая по голове. А еще сильно отвлекали Вера и Антошка. Они так выросли за это время. Изменились. Но и это случилось не сразу. Меня не так уж хорошо приняли родные брат и сестра. Особенно сестра. Из маленького котенка, который всегда ластился ко мне, она превратилась в колючку и теперь колола меня своими шипами при каждом удобном случае. Не могла простить мне моего отсутствия. И я ее понимала. Каждый переносит страдания по-своему. И малышка решила, что виновата во всем именно я. Ведь это я исчезла, я причинила боль маме, я заставила их переехать в полуразвалившийся дом бабушки и перейти в другую школу, где они терпели насмешки и привыкали ко всему заново. Это очень непросто. И я ждала, пока они смогут снова относиться ко мне, как и раньше. Я верила в то, что семья – это всепрощение и бескорыстная любовь. Особенно моя семья…. Когда-нибудь и отец оттает. Когда-нибудь он простит меня за то, в чем я не виновата. Я желала этого всем сердцем. Я простила его за несправедливость уже давно.
Постепенно все налаживалось. Благодаря деньгам Рифата мы потихоньку делали ремонт в доме, строили пристройку, расширяли его. Мой муж нанял работников, не слушая ничьих возражений. Он вообще вошел в мою семью, и его любили все, кроме моего отца. Дети души в нем не чаяли. И… меня это не радовало. Ничего не радовало. Может, я неблагодарная тварь, но мне не нужно было его внимание, забота, его деньги и не нужно было, чтоб мама каждый раз с упреком смотрела на меня и ожидала, когда же мы с Рифатом станем настоящими мужем и женой. Меня не радовала любовь моей семьи к этому человеку, не радовала привязанность детей. Мне казалось, что оно все ворованное, какой-то чудовищной ошибкой судьбы, отобрано у того, кому предназначалось изначально. Это Аднана должны были любить дети, это он должен был ремонтировать дом бабушки, это он должен был заботиться обо мне! Он! А не этот человек с черными глазами и постоянным голодом в них, делающий все, чтобы купить мою любовь чем угодно… и не вызывающий ничего кроме раздражения этой настойчивостью.
– Настя, ты поступаешь не по совести, дочка. Ну нельзя так. Сколько времени прошло. Дай ему шанс.
Очередной разговор за закрытой дверью кухни, пока Рифат сидит в машине и ждет, когда мы спустимся вниз. Гулять с детьми… Гулять тогда, когда мне хочется укрыться с головой и думать совсем не о нем. У меня приступ тоски и боли, а я должна улыбаться и делать вид, что все хорошо.
– Мама, я его не люблю. Понимаешь? Совсем. Я ему благодарна, но это не пробуждает во мне желания, чтобы он меня касался.
– Я понимаю… но ведь ты согласилась выйти за него, и уже больше года он приходится тебе мужем. Он заботится о твоих детях, об Аминке, о твоих брате и сестре. Даже отец начал говорить о нем мягче.
А мне каждое ее слово ножом по сердцу, по незатянувшимся ранам, по больным воспоминаниям.
– Мамочка… не он это должен был быть. Не он.
– Я понимаю, – берет за руку и сильно сжимает, – понимаю, что свежо еще, что не отболело, но надо жить дальше, девочка моя. Не должны мертвые отнимать жизнь у живых и право на новое счастье.
Все правильно она говорит… только что делать, если я не счастлива и счастье свое с этим человеком не представляю?
– Мам, давай закроем эту тему. Ты бы не хотела, чтоб я насильно ложилась с ним в постель, а после плакала в ванной от презрения к себе?
– Бог с тобой! Ты что! Конечно, нет, моя девочка!
– Но будет именно так. Я его не хочу. Для меня он просто друг. Но даже дружба тяготит, когда она навязчива. Мы ведь не продадимся за помощь и за деньги?
Это, конечно, был скользкий вопрос и сложная тема. Рифат во многом нам помогал, и наконец-то отпали мысли о том, где взять денег, как оплатить школу, новые принадлежности и так далее. Но мне претила сама мысль, что ради этого я должна согласить стать настоящей женой Рифату.
Зашла к Буське, и ко мне тут же выкатился комок с всклокоченными черными волосами и зелено-карими глазами. Я не всегда понимала, какого именно они цвета. То ли карие, то ли зеленые. Но определенно светлые. Чертенок ни на секунду не сидела на месте. Ее вихрем носило по всей квартире, она засовывала свой курносый нос в каждую щель, рыдала, прищемив любопытные пальчики, и тут же лезла еще куда-то. Неугомонная. И так похожа на своего отца. Смуглая кожа, пухлые губки, ямочки на обеих щеках, буйная черная шевелюра.
– Привет, чертенок, – я присела на корточки, и она тут же покусала мне лицо. Буська не умела сдерживать эмоции и целовать, если ее сильно переполняло, она кусалась и очень чувствительно за щеки, за губы. Обкусывала все лицо и душила в объятиях. Я уже привыкла и кусала ее в ответ. Мы тискались до потери пульса, смеялись, и потом я тащила ее переодеваться, пока она радостно пищала и что-то напевала.
– Она сегодня тааак скучала по тебе, что не захотела есть.
– Ничего, мы поедим в городе. Да, чертенок?
Быстро кивает и тянет ручки, дальше кусаться своими маленькими зубками, а я пытаюсь на эту юлу натянуть свитер и штаны.
– Мамамамамама
– Бусябусябусябуся
Бодается, счастлива, что я дома, и я счастлива вместе с ней, и в такие минуты пропадает тоска, не болит сердце, в такие минуты я почти счастлива. Забегает Амина, она закончила как раз делать уроки.
– Я одета.
Вертится во все стороны, демонстрируя мне модные штаны и бирюзовую толстовку. Такая красивая в новой одежде. Совсем не похожа на то измученное и загнанное создание, которое я увидела там, в пустыне. Ей уже десять. Она повзрослела и преодолела много трудностей. Выучила русский язык, поставила на место одноклассников, пытавшихся унижать ее за цвет кожи и незнание языка, нашла друзей и умудряется быть одной из лучших учениц в школе. Без репетиторов.
– Я просто не хочу, чтоб они думали – раз я темная, значит, тупее и хуже их. Я должна учиться лучше. Я арабка, а не прокаженная.
Я ласково прижимала ее к себе. Моя сильная девочка столкнулась с одним из величайших проявлений жестокости человечества – с расизмом. У нас, здесь, он развит особо сильно, и уберечь ее от нападок не в моих силах, но она молодец, она справилась сама. Пару раз мне даже приходилось идти в школу, потому что Амина давала сдачи и давала сильно и очень больно. И правильно делала. За себя надо уметь постоять, и пока Амина не знала язык настолько, чтоб ставить на место словами, она делала это самым примитивным способом.
– Не важно, кто ты по национальности, важно, что живет в твоем сердце. А плохие люди есть среди любых наций и вероисповеданий. Ты должна быть лучшей только по одной причине – ты моя девочка, а я всегда хорошо училась.
Я трепала ее за пополневшие щечки, и она, смеясь, обнимала меня за ноги.
– Как же мне повезло, что я встретила тебя, Настя. Ты мне, как мама. Нет никого ближе тебя.
– А ты мне и есть дочка. И я люблю тебя очень сильно.
Мама тоже полюбила Амину почти сразу. Ее невозможно было не полюбить. Кроткая, тихая, все умеет, во всем помогает. Слова поперек не скажет.
А вот с моими братом и сестрой у нее отношения сложились не сразу… но и здесь Амина победила. Ведь ее нельзя не любить. Моя вредная Верка все же приняла ее, а потом и подружилась намертво. Так что теперь они вместе делали уроки, Амина со временем начала помогать Вере. Антошка долго сопел в две дырки, хмурился, не общался, а потом набил морду пацанам, которые посмели обидеть Амину, и теперь постоянно провожал ее домой. Иногда я многозначительно намекала Аминке, что, кажется, она нравится Антошке, и та стыдливо краснела. Антон ей тоже нравился. Верка называла их жених и невеста, за что получала от Антона. Как же, он же мальчик, и в его возрасте положено ненавидеть всех девчонок на свете.
Когда спустились вниз, Рифат поздоровался с мамой и тут же открыл перед ней дверцу автомобиля, потом обнял Амину. Протянул руки к Буське, но та вцепилась мне в шею и ни за что не собиралась отпускать. С ней трудно поладить даже бабушке, так как чертик принадлежит только мне и никого к себе особо не подпускает. Строптивая, как и ее отец.
Я никогда не могла сказать «покойный». У меня язык не поворачивался. Потому что не покойный… потому что я о нем каждую секунду думаю. Никакого покоя ни мне, ни ему.
Но Буське все же пришлось посидеть на руках у Рифата, пока мы размещались в машине. Потом он подал ее мне, и я усадила ее в детское кресло.
Снова начался снег, и я посмотрела в окно и снова вздрогнула. Неподалеку от нас стояла машина с затемненными стеклами. Именно такую же машину я видела под окнами университета. Видно чей-то силуэт, но рассмотреть водителя невозможно. Внутри что-то тревожно сжалось. Особенно стало не по себе, когда мы тронулись с места и джип двинулся следом за нами. Я успокаивала себя, что, наверное, это охрана. Рифат просто приказал следить за нами.
Мы завезли маму домой, забрали Веру с собой. Она всегда гуляла вместе с нами. Когда мама вошла в дом с пакетом с апельсинами, которые передал ей Рифат, я услышала голос отца.
– Уже приперлась со своим этим? Опять куда-то поехали?
– Да, гулять поехали. Первый снежок. Красота на улице. Веру с собой взяли.
– Ясно. Денег куры не клюют, шляются.
– Перестань. Муж нашей дочери хороший человек и…
– Он, может, и хороший, а она… Все, не хочу о ней говорить.
– А кушать, то что они передают, хочешь?
Раздался грохот, и я поняла, что это апельсины по полу рассыпались. Отец швырнул пакет.
– Мне от этой проститутки ничего не надо. Чтоб больше не таскала сюда ничего от нее, и работничков я выгоню. Елисеева не купить! Ясно?
– Альшита, – я обернулась на голос Рифата к машине и неестественно улыбнулась. – Поехали. Мы тебя ждем.
Кивнула и уже собралась было идти, как опять заметила вдалеке тот же джип. И снова на душе неспокойно. Села в машину, выглянула опять в окно – поедет следом или нет. Но джип остался на месте.
Пока гуляли в торговом центре, меня не оставляло ощущение, что за нами следят. Словно чувствовала на себе чей-то взгляд, ощущала кожей. Может, у меня началась паранойя? Когда мы сели за стол в кафе, я спросила у Рифата:
– Может, хватит за нами охране кататься? Ты ведь здесь.
– Какой охране?
– Ну… я заметила джип. За нами ехал.
– Тебе показалось. За нами ездит совсем другая машина. И если бы за нами кто-то следил, я бы уже знал об этом. А джип? Полный город джипов. Говорят, у вас нет денег, а народ на крутых машинах катается.
Я усмехнулась вместе с ним. В этом он прав. Я сама обращала внимание на количество дорогих автомобилей в городе. Наверное, он прав и мне действительно показалось. Как и тот человек под деревом сегодня… вспомнила и снова вздрогнула.
Глава 7
Я думала, что все кошмары в моей жизни остались позади, что я пережила все, что можно пережить, и больше со мной ничего подобного не случится… Я ошибалась. Кошмары имеют свойство возвращаться и становиться еще ужаснее, чем раньше. Только мои не были сном, они разодрали меня на части наяву.
А всего лишь за день до этого я поверила, что все налаживается, что я становлюсь нормальным человеком… Тем, кто может улыбаться и радоваться жизни, смириться с ужасной потерей и жить ради детей и семьи. После прогулки по городу и в торговом центре, мы поехали ко мне домой. Аминка вместе с Верой не отпускали Рифата. Они пристали к нему с расспросами об оружии бедуинов, и он пообещал дома рассказать им о ножах и мечах, которые испокон веков бедуины изготавливали сами. За этот год Рифат неплохо выучил русский. Конечно, он говорил с ужасным акцентом и коверкал слова, но он уже мог общаться с Верой и с моей мамой без переводчика, то есть без меня.
Пока они на кухне обсуждали холодное оружие, я укладывала Бусю, а это было совершенно непросто. Чертик никогда не укладывалась быстро, она вертелась, крутилась, пела песни, дергала меня за волосы и засыпала только тогда, когда у меня уже все нервы превращались в лохмотья. Но в этот вечер она уснула довольно быстро, и я вышла на кухню к Рифату и девочкам. И опять такая тоска скрутила душу, что это не Аднан сейчас с ними за столом… а Рифат. Как бы я сейчас была счастлива, будь это любимый моего сердца… но я теперь могу видеть его только во сне или в своих воспоминаниях.
Ближе к полуночи Риф засобирался, и я услышала, как он обзванивает гостиницы, оказывается, все еще не успел забронировать номер. И, кажется, с комнатами было туго. Он набирал снова и снова, ругался себе под нос, одеваясь в прихожей. На улице повалил снег еще сильнее, как назло расплакалась Буся, и я убежала ее укачивать, уложила и услышала, как Рифат вышел из квартиры. Выглянула в окно, а он прохаживается у машины и звонит, и звонит. Стало до дикости жалко его и стыдно за то, что в такую погоду выставляю человека буквально на улицу. А ведь он единственный, кто по-настоящему заботится обо мне. Набросив шубу, я спустилась вниз. Рифат тут же отключил звонок, увидев меня.
– Все занято. Наверное, придется спать в машине.
Он поджал губы и улыбнулся.
– Не надо искать номер в гостинице или спать в машине. Оставайся у меня. Я постелю тебе на диване в прихожей. А завтра уже найдешь, где остановиться.
Его взгляд вспыхнул тем самым огнем, который меня саму заставлял ощутить себя последней дрянью, и, протянув руку, погладил меня по щеке.
– Спасибо. Я не стесню.
– Я знаю. Поднимайся. Холодно здесь ужасно. К вечеру температура падает еще ниже.
Рифат резко привлек меня к себе.
– Когда ты рядом, Альшита, мне везде тепло. Я бы спал под твоими окнами и не ощутил холода и неудобств.
– Тебе не надо спать под моими окнами. Ты все же мой муж.
Я высвободилась из его объятий и потянула за руку к подъезду, а когда за нами закрылась дверь, я услышала рев мотора на улице, словно кто-то сорвался с места, завизжав покрышками, звук удара и снова визг. Какой-то ненормальный с ревом умчался в сторону центральной дороги.
– Дебилов всегда хватает. – сказала себе под нос и пошла впереди Рифата наверх. – Как тебе погода в России?
– Холод собачий, – ответил с акцентом по-русски, и я рассмеялась.
***
В эту ночь мне впервые за много месяцев приснился Аднан. Это был странный сон. Мне казалось, что все происходит наяву, и в тоже время мне было жутко до такой степени, что казалось я от этого ужаса во сне умру. То, что вначале началось, как дивная сказка в теплых песках при золотистом свете заходящего солнца в виде силуэта, скачущего ко мне на коне, окончилось так кроваво и больно, что я кричала во сне и охрипла от слез. Но вначале… я словно на повторе увидела нашу самую счастливую ночь в пустыне. Ту самую, в которую мы зачали наших детей.
– ХабИб Альби, Аднан, – притягивая его к себе за шею, почти касаясь своими губами его дрожащих губ. Содрогаясь от наслаждения и голода. Как же я ждала этих касаний, этих сладких и порочных губ. И как же сильно хотела сказать ему о том, что люблю… о том, что никто и никогда не заботился обо мне так, как он.
И Аднан улыбается своей ослепительной улыбкой все шире и шире. И сойти с ума окончательно, когда сама нашла его губы, обхватила своими – сначала верхнюю, потом нижнюю, и он с хриплым стоном впился в мой рот, дрожа всем телом, прижимая меня к себе сильнее и сильнее, сталкиваясь языком с моим языком и содрогаясь от неописуемого восторга. Впервые мои пальцы сплетены на его затылке и впиваются в его волосы. И голод возвращается с новой силой, окутывает нас пеленой, маревом все той же непреодолимой жажды, а робкие движения моего языка у него во рту отдают едким возбуждением внизу живота. Отрывается от моих губ и скользит жадным широко открытым ртом по моей шее, по ключицам, и дрожит всем телом, пытаясь все сильнее и глубже втянуть в себя мой запах. Скользит пальцами по моей спине, сминая ткань джалабеи, и я чувствую, как кружится голова от его близости. И от его хриплого шепота… Божеее! Как же я хочу услышать его голос наяву. Как же я хочу хоть раз его услышать.
– Как же я соскучился по тебе, моя Зима, изголодался.
А потом вдруг хватает за шею, и я начинаю понимать, что это не ласка, что его пальцы сжимаются все сильнее и сильнее, а глаза, такие блестящие любовью всего лишь секунду назад, наливаются кровью и дикой злобой.
Впервые мне снилось, что он меня ненавидит, впервые я видела, как корчится от этой ненависти его лицо. А потом Аднан воткнул мне в сердце нож и со словами:
«Будь ты проклята!» – прокрутил его у меня в груди несколько раз. Но я не умерла, я упала на пол и, протягивая к нему окровавленные руки, ползла за ним на коленях.
Проснулась от того, что невыносимо болит в груди и все лицо мокрое от слез. Впервые я обрадовалась, что лучи солнца вырывали меня из пучины сна, в котором был ОН. Я юркнула в ванну – смывать с лица слезы и успокаиваться после пережитого ужаса. Долго смотрела на свое отражение, а у самой пальцы покалывает, и я все еще ощущаю, как по ним моя собственная кровь течет, и в груди больно так, словно там нож продолжает торчать. Умылась холодной водой и вышла на кухню, где Рифат уже варил арабский кофе. Увидев его, немного успокоилась. Ощущение, что сон был явью, ушло.
Приехала моя мама посидеть с Бусей, а мы отвезли Амину в школу. Такой обычный день. Как и всегда…. Я иногда думаю о том, что все дни в нашей жизни надо считать особенными, потому что никогда не знаешь, чем они закончатся и кого уже на следующий ты можешь не увидеть. И я не знала… не знала, что до сегодняшнего дня я была все же счастлива, и, наверное, прогневила Бога своим горем и тоской. Я должна была почувствовать, должна была ощутить, что происходит что-то страшное, должна была понять еще несколько дней назад, что казаться много раз одно и тоже не может. Но я все же была беспечной и глупой идиоткой.
Впервые холодные пальцы страха впились мне в сердце, когда Амина не ответила на звонки, даже спустя час после того, как должны были закончиться школьные уроки. Я подумала, что она могла потерять сотовый, могла забыть его где-то. Да и часа достаточно, чтобы дойти домой. Позвонила маме, но и она не ответила мне. Странное чувство – еще нет сильного испуга, еще нет дикой паники, но уже что-то дергается в области сердца, что-то ноет там и мешает нормально дышать. И набираю ее снова и снова. Всех по очереди. Никто не отвечает и… и у меня не остается выбора – я звоню отцу.
– Чего тебе?
Злобный голос с раздражением вместо приветствия, но мне все равно, мне уже страшно и плевать, как он мне отвечает.
– Здравствуй папа, мама тебе звонила?
– На фиг я ей нужен, когда она с твоими вы… отпрысками сидит, она мне не звонит.
– Пап… она мне не отвечает.
– И что? Сериалы, может, свои смотрит. Или дочь твою обмывает. Ты ж нашла себе няньку бесплатную.
– Я час звоню. Час, пап.
– Откуда я знаю, чего не отвечает. Возьми и съезди, если так волнуешься. Я со своими костылями часа три ехать буду.
Да, он прав. Надо ехать.
Надо вызывать такси и ехать. Я отпросилась у ректора и сломя голову бросилась домой. Пока ехала в такси, успокаивала себя, что сейчас приеду, а они все дома. Аминка просто телефон забыла, а у мамы стоит на вибрации. Вот и не слышат. Я накричу на них, я устрою им скандал, а потом мы сядем пить чай… Ведь именно так и будет, да?
Я вбежала в подъезд, не чувствуя холода и ветра, лифт ждала невыносимо долго, пока поднималась, казалось сердце отсчитывает целые года, а не секунды, и дышать все больнее от волнения и вот этой поднимающейся волнами паники. Ничего, я сейчас открою дверь, и они все дома. Да, дома. Я просто паникер и параноик. Все с ними хорошо… с моими родными.
Выскочила из лифта, бросилась к двери и с ужасом повернула ручку – не заперта. Душа заледенела, и застыло все внутри, распарывая мне нервы тонким лезвием жуткого предчувствия. И взгляд скользит по ковру, по валяющемуся на нем одеялу Буси, по одному ботинку Амины. Тяжело дыша, не могу закричать и набираю в легкие больше воздуха, чтобы все же надрывно заорать:
– МАМАААААА! – и не услышать в ответ ни звука, уже понимая и осознавая, что их здесь нет. Никого нет. И я понимаю, что их нет не потому, что они куда-то ушли… их нет, потому что их забрали. Потому что вот это черное и холодное витает в воздухе и не дает мне сделать ни одного вздоха.
Я стою в удушающей тишине, в этой опустевшей квартире, где еще звучит эхо их голосов. Пошатываясь иду в одну комнату, затем в другую. На балкон, распахиваю его настежь и не ощущаю, как ветер врывается в помещение, как опрокидывается на пол хрустальная ваза с цветами, которые подарил Рифат, и вода растекается по ковру. Мне не просто жутко, меня парализовало. Оглушило настолько, что кажется, я не в состоянии сделать ни одного вздоха или шага. Сквозь зверский шум в ушах я слышу, как пиликнул мой сотовый. Автоматически беру его дрожащими пальцами, роняю и падаю на колени, как подкошенная, хватая его снова и поднося к глазам, в которых все расплывается.