Массаж мысли. Притчи, сказки, сны, парадоксы, афоризмы

Можно ли безнаказанно стать функционером?

Да где же и обрести безнаказанность, как не там, где исполняешь предписанную свыше функцию!.. Легион своих функционеров Организация облекает в зеркальные доспехи неуязвимого безличия. Легионер-функционер всегда скрыт в тени или в ослепительном величии Учреждения, Фирмы или Конторы – той огромной или крошечной империи, которой он служит. Летящее в него копье с бессильным звоном падает на землю. Скорее рухнет Организация, чем верно служащий ей функционер.

И всё-таки есть у функционера слабое место. Это – он сам, его человеческая индивидуальность. Или даже – страшно сказать – личность. Не так просто управиться с ней, особенно легионеру-новобранцу. К счастью, весь обиход Организации призван помочь ему в этом. Да здравствует панцирь пиджака, непробиваемый шлем прилизанной прически и забрало тщательно выбритого подбородка! Среди дотов письменных столов, в траншеях учрежденческих коридоров сразу узнаешь подлинного, перспективного функционера – по его незаметности, по его осторожной похожести на тех, чей облик служит ему ориентиром в настойчивом продвижении от маленькой функции к большой Функции. Да здравствует бессодержательное казённое красноречие и отточенный стиль бюрократической бумаги, устранивший даже те своеобразные несуразицы, которыми пестрел стиль канцелярский!

Собственная личность всегда остаётся самым серьёзным врагом функционера. Лишь на вершине своей карьеры функционер может позволить себе слегка покрасоваться чем-то личным, но и оно должно быть примитивным, доступным пониманию и вожделению функционального окружения. Личность к этому времени должна быть укрощена полностью. Милое кокетство центуриона своей человеческой непохожестью схоже с небрежным самодовольством дрессировщика, который похлопывает по загривку льва, утомлённого подневольной жизнью. Поначалу же внутреннее укрощение личности может потребовать большого напряжения.

Если личность подчинит себе функцию, если личность начнёт руководить поведением функционера – вместо явных и тайных норм, бытующих в Организации, – судьба функционера решена. Он может до поры до времени оставаться на своём месте. Может снискать восхищение и почёт, наполнив свою функцию обаянием личности. Но это уже не функционер, и беззащитность его растёт день ото дня.

Негласная обязанность функционера – если не сразу истребить, то хотя бы пригасить в себе личность, подчинить ее функциональной традиции. Социальному организму нужны личности. Но социальному механизму необходимы функционеры. Только их стараниями можно воссоздавать хорошо организованное общество, размеренно тикающее и синхронно дакающее.

Сила функционального начала несомненна. Оно осязаемее, конкретнее, чем начало личностное, оно общепризнано не на словах, а на деле. Оно располагает великолепным арсеналом званий и должностей. Оно сверкает погонами и наградами. Оно чаще всего вполне способно привести к единому знаменателю даже тех идеалистов, которые пытаются, овладев доспехами функционера, сохранить свои особые принципы и цели. Поначалу это будет для них мучительным процессом, но со временем они будут вынуждены признать пользу и неизбежность своего превращения. Лишь того, кому удастся, несмотря ни на что, овладеть функцией, не укротив в себе личность, постоянно будут сотрясать внутренние и внешние конфликты. То и дело придется ему страдать и терзаться их неразрешимостью, всякий раз причитая: «Ну что за наказание!..»

Акушер, провокатор, соратник

– Не угодно ли чашечку цикуты?

Сократ сравнивал свой метод философской беседы с ремеслом повивальной бабки. Говоря современнее – с профессией акушера. Впрочем, современность куда меньше озабочена рождением истины. В наше время, когда эта процедура всё в более широких масштабах становится делом особых родильных домов, пора признать выразительный сократовский образ архаичной вольностью.

Другая аналогия – для разнообразия – приходит мне на ум. Не слишком лестная для философа наших дней, но ведь и званием акушера не каждый будет польщён. Даже после Сократа. И всё-таки речь пойдет не о философе по диплому, иронизировать над которым легче лёгкого, а о философе, способном помочь нам в главном…

Невероятная, необъятная страна – внутренний мир человека! Боюсь даже описывать её загадочные просторы. А то сам спохвачусь да эмигрирую туда, благо не надо добиваться визы и укладывать чемоданы.

Но и в этом нашем внутреннем государстве так же непросто, как и в любом государстве, изображённом на политической карте. И если, скажем, Ватикан – государство в государстве, то душа наша – государство в двух государствах сразу. И состоит с ними в отношениях многосложных. Некоторые из нас, правда, пробуют держать глухую монастырскую оборону против земной суеты. Другие решительно объявляют иллюзорной и недействительной власть духа. Но тех и других совсем немного. Почти все мы балансируем между двумя подданствами, каждое из которых обязывает ко многому. Тут и начинается многосложность. Которая с возрастом надоедает. Утомляет она. Поэтому многие из нас, утомившись, постепенно отгораживаются от обоих миров, вторгающихся в душу, баррикадами недомолвок и недодумок. И часто наше внутреннее государство превращается в хорошо законспирированное подполье.

В подполье жить легче. Снимаются обременительные вопросы, угасают мучительные проблемы, притормаживается выбор, откладывается поступок. Внутренний мир становится уютным и удобным – до тех пор, пока вы не сталкиваетесь с провокатором; да-да, с провокатором-философом. Он умеет притвориться своим, а иногда он и на самом деле скорее свой, чем чужой. Иногда он вещает о своей страсти к философии во всеуслышанье. Иногда искусно скрывает её. Иногда он пытается словить вас на крючок сразу, а иногда долго источает сочувствие и понимание, прежде чем залучить вас в свои сети.

Сущность его неизменна во всех обличиях: он провокатор. Он выманивает вас из вашей укреплённой, успокоенной жизни, из приятно оборудованного подполья. Он соблазняет приоткрыть незащищённое место. Он выводит вас на границу миров, где проще всего захватить врасплох, или поджидает, пока вы будете выброшены на эту границу какой-либо жизненной трагедией. Он даже придумал термин: пограничная ситуация…

Не верьте ему, не верьте ему, не верьте!

И мне тоже не верьте. Хоть я и не смею причислять себя к странной породе мудролюбов, но разве не те же устремления руководят мною? Подначить, разыграть, спровоцировать. Изобразить философа провокатором и злодеем. Кого-то этим возмутить, но кого-то и уговорить, а затем…

Затем, разумеется, я делаю эффектное сальто-мортале и под каким-нибудь достоверным предлогом признаюсь, что моя провокация была всего лишь милой шуткой. Что дело философа – не игра с человеческим суверенитетом, а помощь человеку, спасение из подпольной жизни к подлинной. Что философ только тогда философ, когда он соратник высшего начала личности в его извечной борьбе с ветхим внутренним человеком. Что сама эта борьба животворна и необходима, почему и приходится порою философу становиться провокатором…

Так что не верьте. Или верьте. Или – лучше всего – разбирайтесь сами, кому в чем доверять.

Басенки наизнанку

«Стрекоза, стрекозочка моя драгоценная, иди ко мне зимовать,» – умолял муравей. «Ну, это я еще выбирать буду, к кому пойти, – отвечала стрекоза. – Зря я, что ли, целое лето пела?..» Эх, глупая попрыгунья! Муравей такой домовитый, такой мастеровой. И тришкин кафтан по современной моде перешьёт, и ларчик, который просто перестал открываться, отремонтирует. Заслуженный строитель хат с краю и народный умелец по дизайну зонтиков для рыбок.

Кого только не встретишь у него в доме! То мартышка прибежит заменить тёмные стекла в фирменных очках на розовые, то медведь зайдёт порассуждать о новейших достижениях в области сгибания дуг. Заливался соловей, расхваливая новую пластинку осла в исполнении «а капелла», чтобы и осёл в нужный момент сказал свое весомое «иа» в соловьиную пользу. Дружной компанией заваливались лебедь, рак и щука, по дешёвке сбывая хорошим знакомым содержимое своего огромного воза. Бывал здесь и слон, нервно жалуясь на самодовольную моську, в очередной раз облаявшую его из-за полированного стола. Синица, всегда старавшаяся держать себя в руках, обсуждала с журавлём, вернувшимся из заграничной командировки, может ли нагревание моря шилом привести к его самовозгоранию. А время от времени всё заглушало кваканье лягушек, хохочущих над очередным анекдотом про своего очередного царя.

Собственно, во всём городе было довольно весело. Петухи рылись в кучах навоза, тщетно разыскивая жемчужные зерна. Лисы старались не проворонить продовольственный заказ, куда входило полкило российского сыра и два килограмма винограда «дамские пальчики». Вокально-инструментальные ансамбли, избавившись от устарелой привычки рассаживаться по местам, пользовались бешеным успехом. В унисон гремели и булькали пустые и полные бочки. Медведи из бюро услуг шатались по вызовам, беспомощно сочувствуя и заглотавшим кость волкам, и чижам, попавшим в западню, и голубям, которым предстояло в неё попасть.

Да и по всей басенной стране царило карнавальное настроение. Лягушки так надувались и так надували окружающих, что волы не шли с ними ни в какое сравнение. Щуки, номенклатурные организаторы рыбьих плясок, переныривали из реки в реку – по суду или без суда, но всегда с полезным для себя следствием. Свиньи давно перестали рыться под засохшими дубами, и специалисты-кроты по настоянию орлов наощупь искали средства повышения дубостойкости и желудоноскости. Обезьяны хохотали над зеркалами, ягнята таинственным образом исчезали на псарнях, а повара и коты безо всяких нотаций прекрасно понимали друг друга.

Боже мой, да не по всей ли земле настала эзопова эпоха навыворот?.. Действующие лица все знакомы, только вот моралей никаких не осталось. Старые морали поизносились, а новые – где же взять? И сами маски басенные никого уже не обманут. Каждая физиономия вполне видна и даже норовит себя выпятить, какие уж там намёки… Пора, наверное, человеческие маски в обиход вводить.

Фокус НеОбЫчНоСтИ

Ну-ка взгляните! Зар, авд, ирт!.. Вуаля!..

(Далее я вытаскиваю из нагрудного кармашка диковинный зонт, расшитый золотымиииии звёёёёёззззздамиииии. Карабкаюсь по его ступенчатой, уступчивой ручке вверх – и исчезаю под куполом циркуля. Блестящий никелированный гигантский круговод вращается со свистом, проводя по чёрной бархатной бумаге космоса гигантские орбиты грядущих светил…)

Так вот, необычность – довольно легкий фокус. Любой осуществлённый или овеществлённый поступок становится реальностью. Обычный поступок – реальностью будничной, скучной и незаметной. Необычный – реальностью игристой, искристой, праздничной, будоражащей поступщика и привлекающей внимание свидетелей поступания. Чтобы оказаться необычным, достаточно некоторой фантазии (придумать необычное) и некоторой решимости (осуществить, овеществить, опоступить его).

Необычность – линза, лупа, увеличительное стекло.

В детстве – — —

линза – — – — – — —

сокровище – — – — – — – — – !

А на что направить? Бородавку свою рассматривать или тайны мира? Можно и бородавку – как тайну мира…

В детстве – линза – палящее пятнышко.

Можно картинку чудесную выжечь. Можно фотоплёнку поджечь. Можно муравья обуглить. Можно, МОЖНО. Все М-О-Ж-Н-О! Или что-нибудь нельзя?..

Осторожно, мальчик! Не навреди. И на себя не направь. Или на другого. Жжётся!..

Ну-ну, не обижайся. Это я себя тоже остерегаю. Тебе что, ты выдуман. Я пальцами щёлкаю – и ты на искорки рассыпаешься. А мне каково? Вот опять: погнался за оригинальностью и зачем-то тебя на искорки рассыпал. Разве теперь соберёшь…

Сон и время

Опять то же самое бурое чудовище ведёт, тащит меня, мальчика в коротких штанишках, крепко сжав своей лапищей мою руку. Знаю, что сплю, пробую даже на ходу ущипнуть себя свободной рукой, но проснуться не удаётся, и чудовище волочит меня дальше, и невозможно спастись, и остаётся подчиниться и ждать, чем обернётся сон дальше… Вот я уже взрослый, на площади, вокруг толпа, и пустые взгляды отталкивают, подталкивают меня, и я бегу по длинному коридору. Справа и слева от меня окна. Левые выходят на волю: там виден лес, луг, поле. Правые окна уставлены в комнаты, где стоят шкафы и кровати, где белесые лица смутно маячат за стеклами. За мной никто не гонится, но я должен бежать. Словно сам этот пустынный коридор тянет, волочит меня вперёд, и нет возможности броситься ни к одному из окон, левых или правых… Ах, наконец-то я пробудился, так и есть – я опять сплю на спине, в этом положении меня охватывают самые тягостные сны; теперь можно повернуться на бок и покончить с кошмаром, и уйти в другой сон… Вот вокруг меня люди, я узнаю то одного, то другого из своих знакомых, хотя все они не совсем такие, как всегда, да и сам я чувствую себя не совсем таким, каким надо бы мне быть, но ничего не могу поделать. Я говорю о том, о чём не стал бы говорить, будь моя воля, и не менее странными кажутся мне встречные речи. Сон волочит меня сквозь эти расплывчатые слова и обстоятельства, из странных эпизодов сон выстраивает ступени долгой лестницы, по которой я вынужден идти и идти, сон властвует надо мной, оставляя мне скудное право призрачных поступков и туманных переживаний. Невольник сна, я вздохну свободно лишь тогда, когда вынырну из его затягивающего течения, когда мне будет возвращено владение сознанием и временем, и первая настоящая мысль: «Это был сон» – отделит меня от затухающего в памяти насильственного странствия.

* * *

Я проснулся, не во сне же пишу я эти строки. Но на смену течению сна возвращается течение времени, и подхватывает меня, и тянет, волочит по жизни, и снова я чувствую себя в потоке, и нет возможности выбраться на берег. Что это за поток, который несет меня бодрствующим, который оставляет свободу действовать, думать и чувствовать, но не даёт передохнуть от своей властной силы?.. Выйдя из сна, можно взглянуть на сон со стороны, можно увидеть в нем смысл и поучение. Куда труднее взглянуть со стороны на время. Разве что сон может навеять догадку.

* * *

…Этот сон не был смутен, как обычные сны. Он был ясен и светел, как тот мир, в который он перенес меня. Мир настоящих вещей и событий, где ни о чём нельзя сказать «было», где всё есть, всё пребудет. Мир свободы. Свободы войти во всё, что близко твоей душе. Свободы быть всюду, где тебе нужно быть. Свободы всё понять, всё почувствовать. Свободы любить всё, что способно выдержать любовь. В этом мире люди дышали светом.

В этом мире были свои великие потоки. Один из них, всего лишь один из них, и был потоком времени. Многие из свободных людей приближались к его берегам, а порою и входили в его воды. Воды эти были бесплотны и неощутимы для вечного человека. Одни сидели в раздумье и сокрушении у того места, где протекала их собственная прежняя жизнь, заново постигая её суть. Другие, соразмерив шаг свой с течением, сочувственно сопровождали тех, кого любили и ждали здесь, где всё настоящее уже навсегда. Третьи встречали освобождающихся из власти времени… Остальных не достигал мой слабый взгляд. Лишь сердце чувствовало, что каждый занят частью той вечной работы, которой держится этот светлый, приснившийся мне однажды мир. Но течение сна повлекло меня дальше, а когда я проснулся, то вновь был подхвачен течением времени. Лишь в самой глубине сердца осели искорки света и надежды…

Кри-кри

Так мы называем особый возраст в жизни кеволечей. Кри-кри – это период, когда кеволеч переживает свой неминуемый кризис. Отсутствие кризиса в этом возрасте представляет собой страшную патологию. Кри-кри – драматический период, но тот, кто своевременно не пережил кри-кри, обречён.

Быстролетный срок кеволеческой жизни, лишь изредка достигающий тысячи лет, разбит на две неравные половины этой трагической вехой. Кри-кри, если он не приходит раньше, наступает во второй половине четвертого столетия – и сколько лучших кеволечей так и не вступили в свой пятый век! Кри-кри неотвратим и пронзителен. Чем тоньше, чем богаче душа кеволеча, тем глубже сотрясает её кри-кри. Словно диковинный смерч «уригонда», который каждые семьдесят пять с половиной лет алчным драконом набрасывается на острова Центрального океана, кри-кри вонзает свои острые зубы в кеволеческую жизнь и испытывает её на прочность.

Многие тысячелетия вся Мировая Академия изучает проблему кри-кри. В последние века успехи кри-криологии опираются на новейшие методы кри-криоскопии и кри-криптофонии. С давних времен питают неиссякаемый интерес к этому явлению философия и поэзия. Увы, слишком часто мудрецы и поэты не имеют возможности оглянуться на свой собственный период кри-кри, потому что он становится завершением их жизни.

Всем известны симптомы кри-кри. Кеволеч становится излишне критичен к самому себе. Он стремится взять на себя ответственность за всё происходящее вокруг. Он перестаёт оправдывать свои ошибки. Он начинает верить в абсолютную истину, и неутолимое стремление к непостижимому и недостижимому постепенно вытесняет в его душе естественную тягу к жизненным удовольствиям. Он повсюду ищет критерии добра и справедливости, красоты и любви. Он не набирает положенных трёх десятых процента прибавления веса в год, а иногда даже… Но не будем перечислять наиболее неприятные из общеизвестных признаков этого внутреннего катаклизма.

Кри-кри опасен не только сам по себе. Опасны и его последствия. Хотя большинству переживших кри-кри удаётся оправиться после него полностью, некоторые до конца дней своих остаются склонными к рецидивам. Встречаются и такие кеволечи, которым кри-кри уже никогда не даёт вернуться к спокойной жизни. Кризисное состояние души, критическое умонастроение и тяга к высшим критериям навсегда остаются неотъемлемыми их свойствами, не позволяя ни присоединиться к всеобщему увеселению, ни следить за положенным прибавлением веса.

И все же их участь несравнима с участью тех, кого кри-кри обошел стороной. Пустоглазие – вот роковая печать, которой отмечены эти несчастные. Сами они неспособны заметить и осознать свою трагедию, но любой нормальный кеволеч вздрогнет и отвернётся, встретившись взглядом с этими погасшими зрачками. К счастью, тех, кто страдает пустоглазием, вполне устраивает общение друг с другом.

Это страшное слово «пустоглазие» встало незримой стеной на пути инстинктивного стремления кеволечества избавиться от кри-кри. Учёные бьются над созданием вакцины, прививка которой ослабляла бы кризис, но давно уже миновало время смельчаков, пытавшихся полностью освободить от него кеволечей. Те из них, кто достиг успеха в экспериментах, доживали свои века поражённые пустоглазием, нелепо радуясь громким титулам и сверкающим наградам, добытым по дорогой, чрезмерно дорогой цене.

Впрочем, создатели облегчающей вакцины пока что не добились результата. Так же, как и их соперники, втайне ведущие работу, на которую наложен строгий официальный запрет. Они хотели бы избавить кеволечество от пустоглазия, но для этого необходимо усилить кеволеческую предрасположенность к кри-кри, а значит и все те опасности, которые сопряжены с этим. Социальное благоразумие кеволечей, естественно, не может этого допустить. В конце концов, и у пустоглазия есть свои приятные стороны. Оно не мешает ни веселиться, ни прибавлять в весе.

Семь великих заблуждений

Индийский философ Ауробиндо Гхош считал, что процесс познания у человека начинается с постижения семи великих заблуждений, семи типов незнания.

Первое великое заблуждение – это ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ НЕЗНАНИЕ, обыденное восприятие предметов и явлений как чисто материальных, вещественных, физических. Это привычка к опоре лишь на телесные ощущения и на житейский рассудок. Это готовность посчитать иллюзией всё, что выходит за пределы обычности. Готовность объявить шарлатанством любые способности, превышающие наше понимание.

Второе великое заблуждение – это СТРУКТУРНОЕ НЕЗНАНИЕ, восприятие структуры человеческого существа как совокупности тела, чувства и разума, вне духовной сущности человека и мира. Это стремление выводить представления об истине, добре и справедливости исключительно снизу, как результат борьбы за выживание. Стремление расшифровать любую тайну и любое чудо, перевести их на язык плоского рационализма.

Третье великое заблуждение – это ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, восприятие лишь поверхностного слоя человеческой психики, без подсознания и сверхсознания. Это нарочитая глухота к голосу интуиции и нарочитая слепота к проблескам озарений, перерастающие постепенно в подлинную глухоту и слепоту. Это невнимание к снам. Это отождествление тёмных импульсов со своим характером и личностью. Это неумение заметить внутри себя злую зацепку снизу и светлую поддержку сверху.

Четвертое великое заблуждение – это ЭГОИСТИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, представление о своём ограниченном «я», вне связи с высшим началом жизни, как о «Я» подлинном. Это противопоставление себя другим людям – надменное или уничижительное. Это неверная оценка роли собственных усилий в общем рисунке сил, действующих во вселенной. Это неспособность ответить призыву или обратиться за помощью. Неспособность прикоснуться к светящемуся ядру собственной души.

Пятое великое заблуждение – это ВРЕМЕННОЕ НЕЗНАНИЕ, непонимание вечностной природы нашего бытия. Это пренебрежительное отношение к событиям прошлых дней, лет или столетий, отношение к прошлому как навсегда прошедшему. Это уверенность в прекращении всякого личностного бытия со смертью, невосприятие нашей связи с ушедшими. Невнимание к будущему в настоящем. Прикованность к мгновению – без созвучности его непреходящему смыслу.

Шестое великое заблуждение – это КОСМИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, отсутствие представлений о высшем начале жизни как источнике всего существующего. Это приверженность к пестрым физическим моделям мира, сосредотачивающим внимание на механических подробностях его развития, или просто равнодушие к истокам жизни. Продиктованное внешним внушением или внутренним отчаянием отшатывание от естественного стремления к духовному свету. Отгораживание от истин, не вмещающихся в рамки рассудочных конструкций.

Седьмое великое заблуждение – это ПРАКТИЧЕСКОЕ НЕЗНАНИЕ, выражающееся в ошибочном поведении, которое вытекает из предыдущих форм незнания. Это неразборчивость в различении добра и зла. Это всякая человеческая слабость, усиленная отсутствием верной внутренней ориентации. Это неспособность оценить и использовать главные свои человеческие возможности, стать самим собой, прожить свою настоящую жизнь…

Это не семь великих приговоров, а семь великих возможностей. Ведь само наше представление о каждом из человеческих заблуждений – приоткрывает выход из него.

Присмотримся, прислушаемся, примерим свои представления к семи великим догадкам, о которых говорит нам индийский философ Ауробиндо Гхош…

Руководство начинающего самообманщика

Самообман – искусство тонкое. Самого хитрого и ловкого зверя можно превзойти охотничьей смекалкой. Самого изобретательного преступника можно превзойти изощренностью мысли. Но можно ли превзойти в ловкости, в хитрости или в изобретательности самого себя? Нет – с этим соперником мы всегда на равных.

Было бы вовсе невозможно надеяться обвести себя вокруг пальца, если бы не наша раздвоенность. Для человека цельного самообман – дело безнадёжное. Никак ему себя не обхитрить, не охмурить, не одурачить. Страдает, бедняга, жить ему трудно, совесть по каждому пустяку мучает, а ничего поделать с собой не может. Правда, таких немного.

Нормальный человек всегда раздвоен – это уж как минимум. На этом и построены все приемы самообмана. Тут и открываются великие возможности самообольщения и самоуспокоения.

Вдоль и поперёк изучены леса планеты, вплоть до самых диких тропических зарослей. Но до сих пор полны неизведанных тайн тёмные дебри человеческого подсознания. Здесь и разворачивается потаённая самоловля, отсюда берет начало тихое дело самообмана. Впрочем, не обойтись самообманщику и без сознательных усилий. Лишь бы не замечать их, не отдавать себе в них отчета. Чтобы и они были как бы подсознательными. Чтобы незаметно и постепенно самого себя в нужный уголок оттеснить, все пути-выходы отрезать – и – ах, что же я поделать могу в безвыходном своём положении!..

Первые шаги на поприще самообмана могут быть достаточно скромными. Но с самого начала важно придерживаться трёх основных принципов этого благородного занятия. Это самоутверждение, это создание внутреннего комфорта, это сведение к минимуму реальных жизненных усилий.