Алый медальон: Искра в степи

Всю дорогу до расщелины ветер, казалось, только крепчал. Мелкие песчинки больно жалили кожу, а пыль забивала прищуренные глаза. Оставшийся путь Абай преодолел на четвереньках, стараясь не шуметь, — ветер всё равно уносил звуки и запахи назад, в сторону юрты.

Над краем воронки он приподнял голову и всмотрелся вниз. Гули уже перестали драться и увлечённо терзали вторую овечью тушу; от первой остались лишь разбросанные косточки да клочья шерсти. Насытившись, твари с трудом взобрались по противоположной стенке и, переваливаясь с боку на бок, засеменили вдоль русла, порыкивая друг на друга. Абай тенью двинулся следом, держа дистанцию, но вскоре они скрылись за стеной пыли, и только следы на песке не дали ему потерять ориентир.

Глава 4. Курган.

Чёткие отпечатки лап среди барханов привели к большому каменистому холму, густо поросшему кривым кустарником. Следы, петляя, уходили в глубокую узкую нору у подножия. Юноша выждал ещё немного и пополз в темноту. Проход был тесным, но вскоре расширился, так что можно было стоять в полный рост, лишь чуть пригнувшись. Впереди посветлело, и через несколько десятков шагов Абай осторожно вышел в просторную пещеру. Сверху, несмотря на пыль, сквозь широкое круглое отверстие в своде виднелось красное небо.

«Курган! Это же курган древнего вождя, а не пещера!» — с удивлением понял он, когда глаза привыкли к темноте и различили в центре на возвышении каменную резную гробницу, украшенную золотом и самоцветами. Повсюду на полу были рассыпаны костяки и черепа разных размеров, встречались и почти целые тушки степных животных. У основания гробницы, скрючившись, лежала особь покрупнее, вторая помельче свернулась чуть поодаль.

«У меня будет только один удар!» — мысль билась в голове, лицо вспотело, по телу разлился холодок, а сердце застучало быстрее. Напасть он решил сначала на крупного трупоеда — с мелким будет проще. Чуть отступив от стены, Абай раскрутил над головой хлыст и мощным импульсом сверху вниз послал свинцовое грузило в лоб спящей твари.

Нежить высоко подскочила и неуклюже рухнула навзничь, суча лапами и хрипя. Абай потянул рукоять на себя, но грузило намертво застряло в костях черепа. Мелкая тварь уже ворочалась, разбуженная предсмертными хрипами вожака. Дёрнув ещё пару раз и убедившись, что быстро освободить оружие не получится, он бросил бич на пол и выхватил кинжал.

Тварь уже летела на него, занося когтистую лапу для удара в горло. Абай на пределе возможностей отскочил в сторону, в темноту, и затаился, пригнувшись и спрятав лезвие за спиной. Гуль, промахнувшись, упал, перекатился через спину и, широко расставив лапы, принялся озираться. Но человек, вымазанный чёрной сажей, сливался с тёмной стеной, стоя беззвучно и не шевелясь. Тварь принюхивалась, тихо порыкивая и дёргаясь из стороны в сторону, но не могла его обнаружить. Едва она повернулась к нему спиной, Абай разбежался, запрыгнул ей на спину, обхватил ногами поясницу и одним резким движением вонзил широкое лезвие отцовского кинжала чуть ниже затылка, перерубая толстые позвонки и рассекая жилистую шею.

Два сцепившихся тела покатились по каменному полу и застыли.

Спустя некоторое время Абай тяжело поднялся и, прихрамывая, побрёл к выходу, сжимая окровавленный кинжал. Он не заметил полупрозрачную фигуру, стоявшую у каменной гробницы в центре кургана.

— Достоин! — едва слышно прошептали призрачные губы древнего воина.

Ветер наконец стих, небо начало очищаться от бурой пыли, а далеко на востоке вставало весеннее солнце.

— Сынок, это ты? — донёсся голос матери, когда он вошёл в юрту.

— Да, мама.

— Проснулась — тебя нет, только овцы перепуганные… — приподнимаясь на лежаке, сказала она.

— Я уходил в степь. Были дела, — ответил он, накидывая меховую жилетку и пытаясь скрыть чёрное от сажи, перемазанное кровью тело.

— Сынок, помоги выйти, мне уже легче. Хворь прошла, только слабость в теле осталась, — женщина протянула руку.

В полумраке она плохо видела, но когда, поддерживая её, Абай помог выбраться под утреннее солнце, мать разглядела сына и испугалась.

— Что с тобой? Ты такой грязный! Это кровь? Ты поранился? — забросала она его вопросами, чуть не плача.

— Нет, мама, это не моя кровь. — И он кратко рассказал о случившемся.

— Надо быстрее уходить из этого дурного места.

— Скоро уйдём. Нужно накормить и напоить скот, откопать юрту и повозку, сделать запас чистой воды. Путь неблизкий.

— Хорошо, сынок. Только давай не задерживаться тут долго, как бы ещё какой беды не вышло.

— Постараюсь всё сделать быстро.

Абай вспомнил оставленный в глубине кургана бич и слова одного старейшины: «Если удастся убить эту тварь — сожгите тело дотла. А голову можно выгодно обменять у наших жрецов или у чужеземцев. Купцы тоже дают хорошую цену».

Серебро им с матерью точно не помешает: овец осталось всего шесть, запасов еды — на неделю, да и не мешало бы выкупить оружие отца. Вдоль реки, по которой они двинутся на север, стояло несколько зажиточных поселений земледельцев, и там у него наверняка купят эти две страхолюдные головы.

Тело зачесалось от запёкшейся крови, живот свело от голода. Накормив мать и оставив её у входа наслаждаться свежим воздухом после стольких дней в затхлой юрте, он наскоро перекусил холодной бараниной и пошёл к ручью отмываться.

Текучая вода уже немного очистила русло от песка, унося его вниз по течению. Вдоволь напившись ледяной воды, Абай принялся песком и глиной оттирать с тела корку сажи, грязи и крови. К тому времени, как он вернулся в юрту, солнце достигло зенита и начинало припекать всё сильнее.

Прежде чем разобрать каркас юрты и, загрузив скарб в повозку, двинуться за сородичами, он решил закончить начатое. Нужно было вернуться в осквернённый нежитью курган, собрать и закопать останки, отрубить поверженным тварям головы, сжечь тела, вознести молитву Небесному Владыке и, конечно, вернуть оставленный пастуший бич.

Обратную дорогу к кургану удалось найти не сразу. Его вчерашние следы едва виднелись на песке, он пару раз их терял и возвращался, прежде чем вдалеке показался знакомый каменистый холм. Абай ускорил шаг.

Старым огнивом он зажёг несколько факелов, пропитанных бараньим жиром и предусмотрительно взятых в дорогу, развесил их в ещё крепких держателях на стенах гробницы. Уборка могильника заняла немного времени: выносить старые кости приходилось вручную, а затем — долго собирать хворост в колючих кустарниках, выискивая сухие и ломкие ветки.

Напоследок он вытащил наружу сначала одну, потом другую тварь, удивляясь их лёгкому весу. При ярком дневном свете удалось лучше разглядеть существ. Сухие и жилистые, с выпирающими острыми позвонками, не по-человечески распахнутыми пастями, они уже мало походили на людей. Короткие и толстые когти на пятипалых ладонях выглядели опасно.

У первого гуля, убитого хлыстом, от сильного удара выпал глаз и висел на белесой ниточке нерва. У второго голова свободно болталась на перерубленной шее. Её он отрезал первой, круговым движением лезвия, бросил в старый кожаный мешок, а тело отправил в центр большой кучи хвороста. С крупной особью пришлось повозиться дольше: толстые шейные позвонки не хотели поддаваться кинжалу. Пришлось подобрать большой и тяжёлый камень, переломить им длинную шею чудовища, и тогда дело пошло легче.

Когда и вторая голова оказалась в мешке, а тело добавилось к остальным костякам, Абай подпалил последний факел, щедро полил льняным маслом кучу из веток и костей и бросил факел в центр. Полыхнуло знатно: столб оранжевого пламени загудел и взвился на высоту в два человеческих роста, затрещали мгновенно вспыхнувшие ветки, пахнуло горелым мясом, а тела гулей окутало невиданное им прежде бело-голубое пламя.

Внезапно бронзовый оберег на его шее дрогнул и начал раскаляться, обжигая грудь возле самого сердца. В ушах зазвенело. Абай почувствовал, как всё его тело распирает необузданная, дикая мощь. Меховая жилетка затрещала по швам, разрываемая резко увеличивающимися мышцами. Молодой пастух успел лишь взмолиться Небесному Владыке, как без чувств рухнул на землю рядом с огромным костром. В тот же миг в чистом небе вспыхнула огромная ветвящаяся молния и донеслись раскаты грома.

Он очнулся от пения мелких пичужек, встречающих рассвет, рядом с давно догоревшим и остывшим костром. Свежий утренний ветер холодил обнажённое тело, вокруг были разбросаны клочья одежды. Поднявшись на ноги, юноша заметил, что тело его сильно изменилось за ночь: теперь оно бугрилось толстыми жгутами мышц, бронзовая от загара кожа на ощупь была как камень — такая же плотная и твёрдая, плечи стали намного шире, а пальцы на руках и ногах — толще.

И он ощущал нечеловеческую мощь внутри себя. Подняв правую ногу и с силой топнув, он погрузил её по середину голени в плотную почву.

— Небесный Владыка! Что со мной произошло? — воскликнул он, обращаясь к небу.

На мгновение он почувствовал чей-то тяжёлый взгляд издалека, как если бы кто-то огромный разглядывал степь.

Кое-как обвязав остатками одежды бёдра, он побрёл обратно.

Сначала мать не узнала его, испуганно отшатнувшись, когда юноша вошёл в юрту. Затем разглядела лицо и бронзовый оберег на шее.

— Что с тобой произошло? — спросила она. — Ты стал другим. Если бы не материнское сердце, я бы не узнала тебя!

— И сам не знаю. Я очистил курган, собрал все кости и бросил их в костёр, дальше ничего не помню. Очнулся недавно на том же месте уже таким. — Юноша надел более свободный войлочный кафтан, оставшийся от отца.

— Ты выше и больше отца, а он был крупным.

— Это не всё. Я теперь нечеловечески силён. Посмотри, мама.

Он без труда поднял небольшой валун, лежащий рядом с юртой, и бросил его так, что тот быстро скрылся из глаз.

— Ты стал как герои наших сказаний. По легендам, они сражались с древними чудовищами, когда наши предки впервые пришли на эти земли. Небесный Владыка неспроста одарил тебя такой мощью! Нужно поговорить с шаманом, когда вернёмся в стойбище. А он поговорит с духами.

— Обязательно. А сейчас будем собираться в дорогу. К полудню тронемся в путь.

Сборы заняли немного времени, и вот тяжело гружённая повозка с двумя людьми двинулась на север, к летнему стойбищу их племени.

Дорога пролегала через земли скифов, и юноша вспомнил разговор с отцом в детстве.

Отец тогда сказал:

— Много лет назад персидский царь Кир двинул свои войска за Яксарт. Он потребовал от царицы массагетов Томирис, чтобы она стала его женой, а её народ признал его власть. Томирис, гордая вдова, отказала. Тогда Кир пошёл на хитрость: оставил в лагере слабых и больных воинов с богатыми столами, а сам с основным войском спрятался. Скифы напали на лагерь, перебили оставленных и, празднуя лёгкую победу, перепились. Той же ночью Кир ударил и вырезал их почти всех. В той резне погиб и сын Томирис.

— А что было дальше? — спросил Абай, помнивший эту историю с детства, но хотевший услышать её снова.

— Царица обезумела от горя. Она собрала новое войско и хитростью заманила персов в узкое ущелье. Всех до единого — двести тысяч воинов — перебили. А когда нашли тело Кира, Томирис отрубила ему голову и бросила в кожаный мешок с кровью со словами: «Ты жаждал крови — так пей!»

Отец помолчал, глядя на закат.

— Старейшины говорят, нынешний царь Дарий не забыл того позора. Он хочет покорить нас, чтобы усилить свою армию степной конницей, а потом двинуться на Элладу. Его шпионы уже бродят по нашим землям, вынюхивают слабые места.

А после победы он станет правителем всего мира!

— Почему так считают старейшины?

— Дарий отправляет к нам своих шпионов. Они живут среди нас, торгуют, вынюхивая подробности нашей жизни, наши силы и возможности.

— А почему ему не напасть сначала на Элладу?

Отец тогда рассмеялся и сказал:

— Тогда его земли останутся без защиты.

— А Дарию зачем весь мир?

— Ему приписывают такие слова: «Ахурамазда — великий бог, создавший эту землю, создавший небо, создавший человека, создавший счастье для человека, сделавший Дария царём, одним царём над многими, одним владыкой над многими… Ахурамазда, когда он увидел эту землю в смятении, тогда и поручил её мне, он сделал меня царём. Я — царь. По милости Ахурамазды я восстановил царство на своё место… Всё, что было сделано, всё я сделал по воле Ахурамазды. Ахурамазда оказал мне помощь, пока я не сделал сделанное».

— А как живут завоёванные народы?

— Тяжело. Землепашцы отдают непосильные налоги, торговцы платят огромные пошлины, у кочевников отобрали скот, у жрецов — доходы, у воинов — почёт. Лучших ремесленников отправили на строительство новой столицы, молодых мужчин — на военную службу, а девушек — в наложницы.

Глава 5. Стрелы на рассвете.

Скрипели плохо смазанные колёса повозки, её покачивало из стороны в сторону. Абай дремал, прислонившись к высокому борту; мимо неспешно проплывали колючие кусты саксаула, в низине петляла лента реки.

Ближе к полудню на них напали.

Когда засвистели первые стрелы, Абай, не раздумывая, заслонил мать собой. Он успел прикрыть её от одной стрелы, но вторая, пущенная сбоку, ударила чуть выше ключицы. Третья вошла глубоко в грудь.

— Абай... — выдохнула она, и это было не болью, а скорее удивлением.

Он подхватил её, не давая упасть на дно повозки. Пальцы сразу стали мокрыми и горячими — кровь толчками выходила из раны на шее. Он зажал её ладонью, чувствуя, как бьётся под рукой жилка — всё слабее, слабее.

— Мама! Мама, потерпи! Я сейчас...

Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах её не было страха. Только жалость. К нему. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь влажный хрип. Тонкая струйка крови потекла из уголка рта, испачкав седые волосы. Её рука нашла его пальцы и слабо сжала — как в детстве, когда он боялся темноты. Потом хватка ослабла. Пальцы разжались.

Взгляд остекленел.

Абай всё ещё зажимал рану, хотя кровь уже не текла. Его трясло — не от холода, не от страха, а от какого-то внутреннего гула, который нарастал где-то глубоко в груди.

«Вставай», — шептал он мысленно. — «Вставай. Сейчас приедем. Там шаман. Травы. Я вылечу. Вставай же».

Она не вставала.

Всадники приближались. Их гиканье доносилось будто сквозь толстый слой войлока. Стрелы продолжали втыкаться в борта повозки — одна, другая, третья. Одна прошла в ладони от его плеча и глубоко ушла в доски.

Он не оборачивался.

Он сидел, глядя в мёртвое лицо матери, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Это не было похоже на горе, которое он знал раньше — когда умер отец, когда пропали без вести братья. Тогда была печаль, светлая и горькая, как дым осеннего костра. Сейчас было иначе.

Сначала пришёл холод. Он сковал грудь, сдавил горло. Мир вокруг стал бесцветным, звуки — далёкими. Он слышал крики нападавших, но они казались ему писком степных пичужек. Он слышал ржание коня, но оно доносилось будто с другого берега реки.

А потом пришла ярость.

Она поднялась откуда-то из живота, горячая, как расплавленная бронза. Затопила грудь, ударила в голову. Перед глазами поплыл красный туман. Пальцы, только что бережно державшие материнскую ладонь, сжались в кулаки с такой силой, что ногти проткнули кожу на ладонях.

Он не закричал.

Он не заплакал.

Он просто перестал быть тем Абаем, который минуту назад думал о том, правильно ли убивать людей, отдавших жестокий приказ.

Теперь в повозке сидел другой человек.

Он бережно опустил тело матери на доски, поправил край её платка — старая привычка, она всегда мёрзла на сквозняке — и повернулся к всадникам. Тело двигалось само, раньше, чем разум успевал что-то приказать. Он спрыгнул на землю, и под его ногами что-то хрустнуло — старая кость, оброненная кем-то на стоянке.

Оглобля, которую он оторвал от повозки, весила как тростинка. Он этого даже не заметил.

Когда первый всадник достаточно приблизился, Абай с замахом нанёс удар в грудь массагета. Наездника подкинуло вверх; запутавшаяся в стремени нога с противным треском оторвалась и повисла на сбитом с ног коне, а изломанное, окровавленное тело с проломленной грудью отбросило в колючие заросли.