Мужик и камень

концами сводил. Все помощи боялся у людей просить – совести не

хватало, да унижаться не хотелось. Только ты один выручил. Да так

просто, не вникая, не расспрашивая. «Тяжело, говорит, тебе в

чужом городе без родных, без друзей, – и радужную бумажку

передо мной на стол. – Потом отдашь». До сих пор ценю! Теперь

времена-то те как в тумане. Разжился. Ни на что не пожалуешься. А

твою помощь вовек не забуду. Так что, если хочешь –

присоединяйся, будем коллегами. Не горишь желанием – твоё дело.

Я настаивать не буду. Да, и еще, сразу скажу, во избежание

недомолвок, чтоб уж не думалось. На твои материальные затраты я

не рассчитываю, так и знай, с финансированием порядок. Слышал,

что ты все там же работаешь, а я ведь помню, с прошлой встречи

помню, как ты грезил это болото оставить. Так что решай, думай.

Моё дело – предложить, а дальше уж сам. Самому выбор делать.

На последних фразах Григорий Журкин потирал свои

наручные часы с видом задумчивым и сосредоточенным, пытаясь

уловить каждый неслышный вздох, каждую мысль, так явно

пролетавшую в голове собеседника. После неторопливого

молчания, Гомозов, с нескрываемым удивлением даже для себя,

склонился в положительную сторону:

– Я изучу проект и сделаю правильный выбор, – вздрогнул он

от своего уверенного голоса. – И возможно, чуточку доработаю.

– Это правильно. Это точный ответ, что я и предполагал, –

довольно прогудел Журкин.

Перед столом замаячил официант, заказ, наконец-то, принесли.

Приятели ненадолго замолчали, отдавая должное съестному на

подносе.

– Так что, такие у меня дела, Филолет, – на распев выговорил

Журкин, стуча ложечкой, помешивая чай, и вдруг прерывисто

вскрикнул: – Еще что?! Что еще у меня нового! Эх!!! Все расскажу!

Я за то время, что мы с тобой не виделись, путешествовал много.

Что хотел – всё посмотрел. Махнул и во Францию, и в Италию, и в

Чехию, в Лаосе был. Да что там Лаос! Даже в Болдино ездил. В

прошлом году, например, в Индию занесло…Ненадолго, правда. А

позже вот, приехал и собаку завел, – Журкин замолчал, его губы

слегка покривились и, плаксиво пролепетали: – Единственное, что

меня сейчас волнует, мой дорогой друг – это то, что я до сих пор не

женился.

У Гомозова дернулся левый глаз. И едва ли Журкин,

увлеченный своим откровением и разглядыванием чаинок,

колыхающихся в кружке под влиянием кругового затихающего

вихря, мог усмотреть сию маленькую надрывную черту, на

короткий момент неодобрительно исказившую внешность

приятеля. Поэтому так же отрешенно и самозабвенно он

продолжал:

–Да, ладно бы там жениться! Это еще куда не шло! Я даже за

свое многолетнее расточительство времени не встретил той

женщины, которая оказалась бы главной находкой в моей жизни. А

это ведь не так-то просто, мой дорогой друг. Не так-то просто… Ну,

ты ведь понимаешь меня, наверное… Да? Понимаешь?! А собака…

А собака-то что. Собака-то, как бы не старалась, все равно

женщину не заменит, – Журкин надрывно засмеялся и продолжил

легко, не скрывая отличного расположения духа, вдруг

снизошедшего: – Путешествовать – путешествовал. Работа – есть,

да будет еще лучше! Дом – есть! Даже собака есть. Жены вот нет. А

времени на расцвет не так уж и много у нас остается. Да и кому я

дряхлым стариком-то буду нужен? Разве только из-за выгоды какой.

Как-то, знаешь, остепениться хочется. Ну, к примеру, через годик,

свою семью завести. Вот что стало в моих планах! Не в разрез с

работой, разумеется, – тут говоривший деловито прикашлянул и

вздохнул. – Вот так-то переменился Гриша Журкин, сторонник

холостяцкой жизни! Жениться хочу. Ну, с этим что-то не везет.

Оказывается, не так-то просто на наших старых порах, мой

любезный, влюбиться да и жениться! Не те мы уже! Не те.

Зачерствели совсем!

– Мерзость какая! – процедил ни с того ни с сего Филолет

Степанович и отодвинул желеобразный нежно-розовый десерт, и,

только секундой позже поднял глаза на Журкина, который сидел в

недоумении. – Нет, ну ты посмотри, посмотри, что они мне

принесли! Десерт! Какой же это, к черту, десерт! Это же в рот не

вломишь! А ведь это еще и глотать полагается!

– Да, подожди ты со своим десертом! – чуть раздраженно, но

весело вмешался Журкин, которого отстранили от задушевного

диалога. – Десерт, как десерт… Оставь его в покое. И прекрати

трясти тарелку! Это становится невыносимо! Не понравился –

закажи еще что-нибудь, поплотнее, нормальное на твой взгляд. А

то! Я ему про женитьбу! Такую серьезную тему завожу, а он мне

про десерт! Сто лет не виделись, а всё брюхо набить на уме! –

Журкин приподнял хрупкую тарелочку, стоявшую перед

Гомозовым, слегка тряхнул ее, от чего что-то розовое и

желеобразное пружинисто покачалось из стороны в сторону. –

Официант. Официант! – крикнул он, привлекая к себе внимание

публики кафе. Тут же к нему подбежал хиленький молодой человек

в форме, и Журкин заявил: – Достопочтенный, уберите,

пожалуйста, это блюдо! – с явным возмущением сообщил он. – На

моего коллегу оно оказывает раздражающий эффект. А у меня, вы,

знаете, вообще аллергия на желатин! Жуткая аллергия! – поспешно

проговорил Журкин слегка в нос. – Просто жутчайшая!..А-а-пчхи!

А-а-а-пчхи!

Официант без лишних слов быстро схватил блюдо и в момент

ретировался, испуганный тем, что сейчас громыхнет еще один

раскат невыносимого «а-пчхи», и неприязненно заденет

достоинство его всеугождающей профессии. Журкин, тут же

утерявший аллергический симптом, тихонько захихикал, Гомозов

довольно ухмыльнулся. Беседа возобновилась:

– Я честно сказать, не только по проекту сюда приехал, –

сообщал недавний аллергик. – Ты его дома, обязательно изучи!

Заглянул я к вам еще с одной, особенной целью, – тут Григорий

Станиславович глянул в окно, нерешительно помялся, и заговорил с

задумчивостью: – Слышал давно про ваш городок! Вот что!

Любопытный! О-о-чень любопытный!!! – он снова помялся. – Так

же слышал, что женщины у вас тут… уж привлекательные больно.

К тому же и не обманут. А это, пойми, важно для меня. Я бы не

хотел абы как, любовь в пустое небо отдавать. Лучше, чтоб кому-то,

и чтоб ждали, просили, да принимали. Искренности хочу я, а чтоб

не одному в луженую глотку орать о чувствах-то о своих. А ваши

дамы – в них меньше подлости изначально: раз уж любят – то и

летают, а не любят – да и пёс с ними, других найдем, кому

приглянемся! Зато сразу видно: любит она или притворяться

вздумала. Т-хе! – Журкин покрутил перед собой кружку. – Этого я

еще ни в одной стране не видывал. Только тут! Особенный у вас

городок.

– «Женщины у нас тут привлекательные», – недовольно

буркнул Гомозов и потупился. – Бабы, как бабы! Все одно. Ну,

подумаешь, летают! Что в том такого? Да только нет среди них

святых! Летать научатся – ходить разучатся, не полагаешь?

Святые… Тоже мне! Я бы сказал тебе, кто они! – он вдруг подался

вперед и гаркнул: – А, впрочем, что мне мешает?! Что мешает?! Да

и скажу! Скажу, кто они! Они… они…

– Нет, дорогой друг! Не продолжай! – перебил испуганно

Журкин, озираясь по сторонам. – Так нельзя! Ну, может, они и не

совсем святые, – чуть тише заговорил он. – Но скажи-ка мне

лучше, кто из нас тут есть святой? Однако, мне кажется, что они

чище нас. Чище и добрее. От них ласковым веет. А теперь –

посмотри на нас. Что в нас есть? Что увидел?! Ну, ладно, ладно, не

хмурь так брови! Оглянись-ка лучше по сторонам, и посмотри: они

же не соответствуют тому, как ты нападаешь на них! Посмотри, как

улыбаются! Как смотрят! Пусть и не святые, но они же женщины.

Чем они хуже нас? Вполне порядочные и прилич…

– Нет, Гриша! Э-нто ты сейчас ошибаешься! – указательный

палац Гомозова недоверчиво маячил перед самым носом Григория

Журкина. – Это они только с виду приличные! Ты на внешность-

то не купись! Змея-то шкурку скинет! А они все! У этих змей всегда

все по схеме! Вначале – потакают тебе во всем, решения твоего не

оспорят, делают вид, что увлечены тобой, интересы твои уважают.

Да только потом – перетянут тебе шею, да и начнут твои моозги

мукой присыпать! Я их прямо-таки насквозь вижу! Вон, посмотри

повнимательнее – у каждой мешок за спиной с мукой-то эдакой.

– Ничего не вижу… – наивно вглядывался Журкин, еще не

привыкший к особенностям города.

– А некоторые, что похитрее, – не унимался Гомозов. – Пыль-

то эдакую в сумочках носят. Ты думаешь, они ей прыщики

пачкают? Нет, мой любезный друг, они ею, пуховкой этой, нам с

тобой мозги припудривают!

– Кончай! – наконец, вышел из замешательства собеседник. –

Что за шутка такая, про мешки! Я ведь готов и поверить, чудак!

Все за спинами поклажу выглядываю! Не для того я пришел, чтобы

бредни твои слушать!

Журкин посмотрел вбок. Там, через два столика сидела

парочка влюбленных. Гомозов уловил взгляд приятеля.

– А эти! – уцепился за нечастных Филолет Степанович – Эти!

Посмотри на них! До чего противно! Тьфу! Видеть их не могу! – он

с отвращением поморщился, помолчал секунду и тяжело вздохнул.

– Счастье-то оно… сейчас только счастье. Думают верно, что друг

друга понимают, ручки друг другу целуют, вон, смотри, как

держатся! А что потом? – он вскинул внимательные глаза на

Журкина, однако не дождался ответа. – А я тебе скажу, что потом!

Дети, плети, ссоры всевозможные: пустые и не очень, работа

соотнесется с зарплатой, любовь – со свободным временем и

усталостью. В общем, «бытовая жизнь» – одно название. Не успеют

опомниться – вот уж и влюбленности конец. Наверняка он начнет

гулять, – кивнул Гомозов с убеждением психолога. – Посмотри на

него! Да и она туда же. И что?! И что тогда?! Тут уж глазами стол

нечего буравить, Гриш. Скажи-ка лучше, как думаешь, долго их

счастье теперь-то продолжиться?! Долго ли, в таких-то условиях?! –

Филолет Степанович устремил насмешливый взор на собеседника,

выжидая ответа.

– Ммм… – засомневался Журкин. Для него вопрос явился

неожиданно. – Но что-то ты как-то… как-то ты…– путался он,

неважно пытаясь поспорить.

Но Гомозов медлить и ждать каких-то еще боольших

аргументов от Григория Станиславовича не стал, поэтому перебил

его многозначительную, оснащенную смысловой нагрузкой речь:

– Из свободных князей – в грязи, как говориться! Да не в

азовские лечебные, а в самые, что ни на есть настоящие грязи!

Почти все и разойдутся, парочки эти! Кто-то из них совсем забудет

про сие «высшее чувство влюбленности», тем самым приобретет

лишь опыт. А у кого-то – жизнь будет всего-навсего поломанная.

Что мелочиться? Слабонервных у нас предостаточно. И всё тут. Что

говорить попусту! Ерунда! Издержки ваша «любовь»!

Григорий спорить не стал:

– Да, тяжело будет. Возможно, тяжело, – промурлыкал он, чуть

помолчав, и заглянул в фарфоровую чашечку с болтыхавшимися

чаинками. На поверхности чая, почти у самого основания кружки,

плавал еле заметный перламутровый налет, который расходился

трещинами, и напоминал собой тонкие крылышки лупоглазой мухи,

что сейчас, замерев на столе возле сладкой крошки, начищала свою

голову щетинистыми лапками.

– Вот так-то! – Гомозов самодовольно ткнул подбородком на

пару вдали. – Так-то вот! Я вообще считаю влюбленность

слабостью человека. И что он за человек такой! Что он за «венец

природы», «ореол эволюции», когда не в силах совладать со своими

же собственными чувствами?! Привидится ему объект желаний, так

он и фантазирует, мечтает, да планы строит. Нет бы, осознать, какое

чувство, какую тварь злорадную он в себе взращивает! Ан, нет, не

хочет! Приятно ему. Он лучше будет марионеткой в насмешливых

руках обстоятельств, лучше будет утопать в туманных

представлениях и, специально, сам же лично, нажмет на разуме

выключатель, – Филолет Степанович щелкнул языком, изобразив

этот пустой механический звук. – Не смешно ли?! А все из-за чего?

А я тебе скажу из-за чего! Из-за слабости его воли, либо из-за

недалекости ума! А каково потом? Каково потом-то?! А?!

– Дурак ты Гомозов! – вдруг буркнул Григорий, не поднимая

головы.

– Это почему ж? – выпучил глаза на собеседника Филолет

Степанович. – А что, разве им не тяжело будет? Я что, по-твоему,

ошибаюсь?

– Тяжело будет, тяжело! – равнодушно, не желая спорить,

ответил на это Журкин, все рассматривая чашку и то, что

бултыхается на дне, и сменил тему: – Ну, ты глянь! Какой тонкий

фарфор! Прямо тонюсенький! Словно Императорский завод ваял!

Али китайский какой! Футы-нуты, понятия не имею…

– Какой китайский, какой императорский, в этой-то

забегаловке?! – заметил Гомозов и более распространяться по своей

теме не стал. Уловил в волнующемся воздухе, что не стоит.

Он придвинул к себе свою фарфоровую пару и начал мелкими

глотками попивать кофе. Теперь уже доминату разговора перенял на

себя Журкин. А Филолет Степанович молчал и внимательно его

слушал. Предыдущую тему старались не поднимать, так как она

могла принести лишь раздор, и оба друга это чувствовали. Журкин

принялся рассказывать про свои путешествия, в основном про

Индию. О том, как много бедняков в этой стране, о том, что змеи

заползают в дома почти каждый день, а наглые обезьяны, если не

закрыть окно, устраивают в комнатах свой «порядок» равный

пятибалльному урагану.

Все же, подводя итоги дня, Гомозов остался доволен, что

сегодня выбрался из дома. Встреча со старым приятелем позволила

Филолету Степановичу выговориться и, наконец, восполнила

недостающую потребность в общении. Да и монологи Григория

Станиславовича о путешествиях были весьма прелюбопытны,

пусть иногда и противоречили мнению самого Гомозова (это

относительно некоторых моральных ценностей), но все же, Журкин

был славным рассказчиком. «Почаще бы выходить на подобные

прогулки, с таким, вполне незаурядным другом», – вот о чем

подумалось Филолету Степановичу, позже, когда он тянул пятки на

диване.

Остальные же товарищи Гомозова давно стали ему

омерзительны. Омерзительны, по его же собственным убеждениям.

Они, малахольные, поддались чувству, которое, как считал Филолет

Степанович, пагубно влияет на человека. Пагубно. Очень пагубно.

Ведь одно дело рассуждать о пакости, другое – следовать ее

законам, жить по ним, объяснял он себе.

Домой после встречи с Журкиным, Гомозов шел с высоко

поднятой головой, с возвышенным осознанием собственного

достоинства. И даже при встрече со «слабодушными», (а их было

видно сразу, ведь они не касались земли), он не торопился, как

прежде, а наоборот – замедлял шаг, ставя перед собой задачу

ценного наблюдения за этой мезгой общества. Теперь Гомозов

всецело ощущал необычайный духовный трепет, свое внутреннее

превосходство, верх, над безвольными, заполонившими город,

ватноумными существами.

***

В понедельник на свой законный трудовой пост Филолет

Степанович пришел привычно, без опоздания. В его кабинете на

столе уже красовалась новая папочка с очередными заданиями. На

сей раз она была чуточку толще завсегдашней, ибо все

добропорядочные начальники, судя по особенностям потенциала

своих работников, заботятся о том, чтобы те не заскучали без дела.

Похоже, снова задержусь, – подумал Гомозов, и, не медля ни

секунды, принялся за бумажную волокиту.

К своему удивлению закончил вовремя, возможно это хорошие

выходные давали о себе знать. После того, как он отнес папку

начальству, можно было со спокойной совестью поспешить домой.

Гомозов глянул на часы – как раз в скором времени должен идти

рейс социального автобуса. Филолет Степанович сорвал с крючка

свой сюртук, быстро набросил его на плечи, собирать свою

рабочую сумку не стал (вроде бы ничего не выкладывал, некогда

было), просто схватил ее и бросился со всех ног вон из помещения.

Так и есть – автобус уже приближался к остановке.

Когда дверки открылись, Филолет Степанович сделал

широкий прыжок и мгновенно оказался в салоне транспорта.

Дверки закрылись, автобус тронулся. Сдавленный воздух,

пропитанный мириадой скромных запахов, ударил в ноздри и на

втором вздохе сделался невесомым и привычным. Вальяжно

колыхающиеся ремни на поручнях не предвещали беды, как вдруг

послышался грубый монотонный голос женщины-контролера:

– Передаем за проезд! – голос, суровые колебания которого,

словно топором рубили застойные толщи воздушных молекул в

сдавленной атмосфере транспорта, и Гомозов открыл свою сумку и

принялся нервно в ней швырять, отыскивая кошель, в котором

лежал проездной.

Но вот незадача – кошелька не находилось! Неужели оставил

на работе? Вот ещё! Не может быть! Исключено! Так, так… Ходил

на обед, а после? Я все же ходил на обед, – думал он. – А после?

После – положил кошелек в ящик? Да, да, так и было. Положил

кошелек в ящик. Возможно, по какой-то глупой привычке положил

кошелек в ящик!

– За проезд передаем! – не давал сосредоточиться

требовательный неженоподобный контральто. – Мужчина, это я

вам! Вам говорю! – кондуктор кивнула округлостью подбородка в

сторону Филолета Степановича.

Выходит, забыл! Забыл! Забыл в ящике! Наконец-то сложилась

цепочка мыслей в голове Гомозова, при этом выражение лица его

приняло умалишенный, растроганный вид. Его нет, кошелька нет!

И проездного – тоже нет!!!

– Я не могу оплатить вам проезд, – сказал Филолет

Степанович спокойно и чуть сентиментально, уставившись в

назойливо смотрящие на него глаза кондуктора.

Женщина от такой неслыханной наглости в секунду

покраснела. Ее охватило отчаянное негодование:

– Как это не можете оплатить?! – воскликнула она, и на

момент в салоне возникла возмущенная пауза, многозначительнее и

страшнее всяких слов.

Сердце Гомозова екнуло и упало в пятки, а глазам вдруг

начало мерещиться, что контролер в момент выросла над ним. Она

огромная, смотрела свысока, поползла вширь, и испуганному

происходящими метаморфозами Филолету Степановичу

почудилось, что сейчас эта необъятная масса приблизится, вберет

его в себя, заглотит и утаит навеки в своих малоподвижных телесах.

Но его воображение вовремя пресеклось, пресеклось от шквала

звуков, нещадной атакой хлынувших, в ушную раковину: – Не

можете оплатить, и что я должна делать?! А?! – женщина начинала

принимать свой обычный облик, точно сдувалась. – Поглядите-ка

на него, он не может оплатить! Он, в рубашке с белым воротничком,

и не может оплатить! А кто за вас должен платить?! Я что ли, я

должна за тебя платить?! – за короткое мгновение, Гомозов

осознал, что связь между ним и женщиной возросла, они перешли

на «ты». – Ишь какой! – взвизгивала развязная собеседница. – Не

можешь заплатить, тогда выметывайся! Выметывайся на

следующей остановке!

– Женщина, следите, за своими словами, – приглушенно

выдавил оскорбленный, отдавая дань остаткам достоинства.

– Это я-то не слежу за своими словами?! Это я не слежу за

словами?! – грузно загремело в ответ, и посыпались молнии: – Тоже

мне, интеллигент нашелся! Нет, вы посмотрите, он еще будет

учить! Будет учить меня как себя вести! Нет, этого я так не

оставлю!.. До следующей остановки этот хам не доедет в моем

автобусе! Такое себе позволять! Такое позволять! – она весьма

женственно откинула пышные волосы назад и тут же вскликнула: –

Валера!!! Валера! Останови! Тут молодой человек выйти хочет!

Автобус послушно остановился, внимая главнокомандующей,

двери открылись.

– Я не выйду! – вдруг, дивясь самому себе, своему упорству,

вступился Филолет Степанович. – У меня есть проездной! Только

сегодня я его забыл! На работе!

Раскат грома вновь заклокотал, где-то вдали, и тут же

«сверкнуло», прорезав пространство:

– Знает, что забыл и садится! Вот наглости у людей! А ну,

выметывайся, тебе сказали! Вон! Вон из моего автобуса! –

женщина-контролер цедила слова, кидала первые, еще невесомые

градовые камни, подходила все ближе, верно готовясь помочь