Секлетея
В школе Антону давалась математика: он любил складывать и умножать в уме. Теперь, работая в «Балчуге», он складывал и умножал, вычитал и делил. Он делил щедрые чаевые и относил долю ФСБэшнику на входе, непосредственному начальнику и девочке с ресепшена — любовнице начальника, заведующему складом и директору ресторана. Коллеги отвечали ему добром: ФСБэшник не замечал его отлучек и опозданий, заведующий складом оставлял для него новую форму, которая была сшита как на него, а директор ресторана кормил его остатками с банкетов и фуршетов. Начальник всегда думал об Антоне снисходительно, а его любовница напоминала ему, какой Антон милый. И, когда начальник пошел на повышение, он оставил для Антона свою должность старшего менеджера-распорядителя.
На пресс-конференции и последующем банкете по поводу слияния «Витафамы» и «Полимеда» Антон отвечал за гостей. Он должен расставить своих подчиненных в залах «Атриум» и «Ярославль», в холле, с тем чтобы они направляли гостей из раздевалки на приветственный коктейль, затем в зал «Атриум» на пресс-конференцию и наконец после официоза — на заключительный банкет. Антон очень ответственно подошел к работе: составил сценарий встречи и проводов гостей и направил его на согласование юристу «Полимеда» Сергею Турову. Себе он, помимо руководства, оставил приятную миссию — вручить цветы Секлетее Красицкой. Он позаботился о цветах заранее: Сергей исправил сценарий и вместо роз предписал купить мимозы или в крайнем случае букет крымских желтых хризантем. «Странные люди: где мы осенью возьмем мимозу», — подумал Антон и заказал хризантемы у проверенного поставщика.
В 3 часа и 45 минут пополудни в «Балчуге» было все готово. Журналисты, которым удалось аккредитоваться на таком значимом мероприятии, уже допивали все приветственные коктейли и разбредались по огромному залу «Атриум». Антон распорядился убрать грязные стаканы: он полагал, что руководство «Витафармы» и «Полимеда» приветственных коктейлей пить не будет. Приехал президент «Полимеда» — Михаил Юрьевич Грач. Его сопровождал адвокат Сергей Туров. Сергей провел немного разомлевшего Михаила Юрьевича в специально забронированный приватный зал «Ярославль» и ушел со словами:
— Михаил Юрьевич, оставляю вам портфель с документами. Как только «Витафарма» прибудет, я сразу же займусь подготовкой. Полагаю, что процесс подписания займет не более десяти минут. Я выступлю с коротким приветственным словом: газетчикам сегодня утром были направлены пресс-релизы, а потом мы все быстро подпишем.
— Как там у нее дела, ты звонил Игорю?
— Да, разговаривал час назад, когда она одевалась. У нее квартира в Брюсовом переулке, им сюда даже по пробкам не более 15 минут. А сегодня на удивление мало машин.
Михаил Юрьевич снисходительно кивнул и подумал, к какой из любовниц поехать сегодня? Юлия и секретарша уже примелькались, и он стал набирать телефон китаянки Мэйли, с которой познакомился два месяца назад. Он провел с ней незабываемый weekend в парке-отеле «Истра Холидэй» и именно сегодня захотел продолжения. Мэйли отвечала в «Полимеде» за китайское направление и считала для себя большой удачей такое близкое знакомство с президентом.
«Мэйли — прекрасная слива, это как раз то, что сегодня нужно», — и Михаил Юрьевич представил ее точеную фигурку. Он уже хотел было нажать кнопку вызова, но вдруг передумал: «Пусть подпишет сначала, потом буду звонить. Вдруг сглажу?!»
Сергей Туров, который из-за огромной важности проводимого мероприятия решил, что будет контролировать все сам, направился в зал «Атриум».
— А где Антон? — спросил он у линейного менеджера.
— Пошел к выходу с букетом. Будет встречать лично.
«Да, эти ребята в «Балчуге» знают свое дело, не зря мы их выбрали, — подумал Сергей и вспомнил об обещанном Грачом бонусе. — Самое время набрать Игорю».
Он сунул руку в карман, и его прошиб холодный пот: там мобильного не оказалось. Он поискал в других карманах — нет. «Наверное, оставил на столе в зале «Ярославль», — подумал он и стал осторожно возвращаться к Михаилу Юрьевичу. От нехорошего предчувствия у него засосало под ложечкой.
Антон вышел на улицу через центральную вращающуюся дверь, его сопровождала коллега с цветами. Он привычно держал в руке сотовый телефон, выражая готовность быть всегда на связи. «Какие роскошные желтые хризантемы, совсем как сегодняшнее солнце», — подумал Антон. Ранее он проследил, чтобы цветы упаковали в дорогую крафтовую бумагу, и вспомнил, как шикарно в фильмах Хичкока[3] приносили цветы в подарочных коробках. Но коробка не для сегодняшнего дня — она войдет в «Балчуг» с прекрасным букетом в руках.
Вдруг телефон звякнул, и Антон увидел SMS от Сергея Турова с восклицательным знаком. SMS открывалось очень долго, Антон насчитал десять биений сердца. Текст был четким и лаконичным: срочно замените букет, нужны красные розы. Антон задрожал: «Где, где я их возьму?! У меня не больше пяти минут». И тут он увидел, что какой-то парень с красными розами в целлофане идет к парадному входу. Антон бросился к нему и прокричал: «Cколько у вас роз?» Парень ответил: «Сорок пять». Антон, протянув руку, прохрипел: «Рассчитаемся!» — и стал судорожно разматывать безвкусный целлофан. Розы были перевязаны кроваво-красной лентой.
Все, уже не до крафтовой бумаги. Антон засунул целлофан ошарашенному парню за шиворот и прижал красный букет к груди. Вдруг парень негромко сказал: «Отдай мне хризантемы. Скажу, что роз не было. И мы с тобой будет квиты, ведь я в «Балчуге» не работаю — это случайный заказ». Антон с радостью отдал хризантемы, и парень растворился в толпе.
Андрей Никитин приехал в «Балчуг» заранее, выпил приветственный коктейль в «Атриуме» и направился в зал «Владимир» для того, чтобы занять место в первом ряду. Вероника Субботина лучезарно улыбнулась ему, но он как-то отстраненно поприветствовал ее. Вдруг ему стало не хватать воздуха, и он решил выйти на улицу, вернее, ноги сами вынесли его. «Кто же эта таинственная Секлетея Красицкая, она или не она?» — и Андрей опять вспомнил ее такой, какою она была той ночью.
Внезапно роскошную входную дверь заклинило: она перестала двигаться и встала, как вкопанная, замуровав во вращавшейся треугольной секции англичанку с собакой. Антон был в ужасе, потому что лампочка над дверью погасла, а это могло означать только одно: электроэнергия в механизм не поступала. Англичанкина собака бросилась на дверное стекло, стала бить по нему лапами и выть. Англичанка завизжала по-английски тоном чуть ниже собачьего. Из всего этого визга и воя Антон понял, что собака сейчас обоссыт дверь, а может, еще и нагадит: «Какой придурок разрешил собак в «Балчуге»?!» Но Антон вспомнил, сколько стоил англичанкин номер, и стал нервно толкать дверь, пытаясь ее как-то сдвинуть.
Под этот визг подъехал лимузин, и Антон бросился открывать дверь. Боковым зрением он увидел, что менеджер успел отпереть запасную, не вращающуюся дверь, и ему стало чуть лучше. «Господи, когда этот день закончится, возьму отпуск, поеду в Тбилиси, к маме», — подумал Антон и не успел распахнуть дверь лимузина. Перед ним как из-под земли вырос охранник Секлетеи — этот хантыец или мансиец, высокий, как шкаф, мужчина. Он с легкостью пододвинул Антона и открыл заднюю дверь лимузина. Секлетея и Игорь вышли из машины, Игорь чуть приобнял ее.
Охранник «ханты-мансиец» подал руку Секлетее, которая выглядела строго и элегантно. Она прошла немного вперед, и тут Антон подскочил к ней с цветами и начал декламировать речь: «Госпожа Секлетея Красицкая, мы рады приветствовать вас в отеле «Балчуг Кемпински» — лучшем отеле Москвы…», — он вдруг замолчал, увидев, как сильно она побледнела. «Ханты-мансиец» взял букет, быстро отдал его Игорю и подхватил Секлетею, которая уже теряла сознание. Он резко открыл дверь лимузина одной рукой, втащил ее на заднее сиденье, захлопнул и заблокировал двери. Машина медленно поехала к Раушской набережной и растворилась за поворотом.
Сергей Туров наконец сдвинул вращающуюся дверь, выпустил собаку и англичанку и почувствовал, что вляпался в собачье дерьмо. Ботинок было жалко, но мысль о сорванном контракте бросала его в дрожь. Он никак не мог понять, как же получилось, что какой-то идиот вручил ей кроваво-красные розы вместо указанных им хризантем. Он понимал, что по крайней мере сегодня никакого подписания не будет.
Отряхнувшись от собачьего дерьма, Сергей подошел к Игорю и, с трудом сдерживая эмоции, спросил:
— Что случилось? Где она и почему такой сбой? Грач нам этого не простит! — И добавил: — Игоряшка, будешь мне должен.
— Это кто кому должен? Какой придурок нарушил сценарий? — сухо ответил Игорь Веснин: — Я же писал вам про цветы: ну мимозу не нашли, так крымской хризантемы в Москве навалом. Могли бы и самолет в Крым отправить! Она ненавидит красные розы, мне кажется, что она почему-то их боится. — Он помолчал: — И вообще, увеличивайте бюджет. Теперь мне нужно к ней ехать, успокаивать и заглаживать вину ваших людей. — Он протянул Сергею букет: — Возьми, я уже весь искололся вашими дурацкими розами.
Сергей начал искать глазами Антона: «Мерзавец, я выгоню его отсюда с волчьим билетом. Он меня еще попомнит». Но расстроенный Антон и не думал скрываться, он подошел к Сергею, протянул ему телефон и вежливо сказал: «Сергей Никитович, хотя это было очень трудно, но я выполнил ваши указания». Сергей прочитал SMS, вспомнил про пропавший телефон и понял, что его переиграли.
Михаил Юрьевич, которого Сергей оставил одного в зале «Ярославль», устал ждать и решил спуститься в «Атриум». Там он увидел толпу журналистов и других приглашенных лиц, на фоне которых выделялся взъерошенный Сергей с букетом роз, и спросил: «Где она? Не приехала?» Сергей стал путано объяснять про розы и хризантемы, про ее обморок и внезапный отъезд. Михаил Юрьевич прошипел: «А где твой Игорь? И кто так готовит сделки? Наверное, нужно юриста менять!» Не находя более приличных выражений, он пошел к своей машине и увидел, что водителя не было. «Где этот козел? Поведу сам», — подумал Михаил Юрьевич и вспомнил о выпитом коньяке. Это его немного охладило, и, обернувшись, он сказал: «Ладно, Сергей, давай цветы. Думай, как решить проблему. Объяви газетчикам, что ей стало плохо и подписание переносится. И пусть едят и пьют — все равно деньги уже заплачены». В этот момент подошел водитель и Михаил Юрьевич сел на заднее сиденье роскошной БМВ.
«Куда ехать?» — подобострастно спросил водитель. «Прямо», — рявкнул Михаил Юрьевич и стал раздумывать о том, что после такой неудачи ночь любви будет безрадостной. Он передумал ехать к китаянке и вспомнил о Барбаре — сотруднице московского департамента консалтинговой компании KPMG. «Поеду к ней и обсужу план вывода «Полимеда» на биржу, а потом домой и напьюсь. День все равно пропал». Но вдруг он вспомнил слова Барбары о том, что до слияния с «Витафармой» на биржу выходить преждевременно. Осознание того, что он, Михаил Юрьевич Грач, зависит от какой-то женщины, вконец его расстроило, и он сказал водителю: «Поехали в клуб». И подумал: «Посмотрю на девочек у шеста: они такие милые, когда раздеваются. Подарю им розы, не выбрасывать же их».
Выходя из «Атриума», где он объявил обо всем журналистам, Сергей увидел Игоря, который о чем- то мило беседовал с Натальей Власовой:
— Останетесь на фуршет?
— Конечно, я сегодня не обедал. Мы с Натальей — старые знакомые, будет приятно вспомнить о былом, — многозначительно заметил Игорь и увлек Наталью в «Атриум», где как раз закончили накрывать столы.
Сергей не мог смотреть на еду, он вдруг почувствовал легкое головокружение и решил прогуляться до метро.
Секлетея пришла в себя и увидела, что они въезжают в Брюсов переулок со стороны Тверской:
— У меня был приступ? — спросила она «ханты-мансийца».
— Небольшой, как вы себя чувствуете?
— Меня еще знобит и слабость. Дайте мне лекарство.
Она стала медленными глотками запивать порошок и вспомнила, когда это произошло с ней впервые. И воспоминание обожгло ее.
Часть 1: Лита
1960-е годы, Тюменская область
Они жили на окраине поселка Луговской, на берегу великой сибирской реки Обь. Поселок возник в 1930 году, а его жителями стали раскулаченные семьи — так называемые спецпереселенцы[4], которые были доставлены баржей на необжитой берег великой Оби. Рядом с тремя хантыйскими юртами из сырого сибирского леса мужики за лето построили несколько домишек, покрыли их соломенными крышами, сложили печки и к осени поселились по три-четыре семьи в одном доме. Зимовали тяжело, голодали, ходили в тайгу на зверя и ловили рыбу. В Белогорье выменивали рыбу на картошку и муку. А весной 1931 года стали разводить хозяйство, установили мельницы на реке и организовали колхоз.
Сорокатрехлетний доцент Ленинградского государственного университета имени А. А. Жданова Владимир Красицкий был репрессирован в 1950 году по так называемому «Ленинградскому делу»[5]. А в 1957 году был освобожден, но попал под «минус двенадцать»[6], что означало запрет проживания в двенадцати крупных городах СССР. Так Владимир поселился в поселке Луговской, где ему было предписано проживать под надзором отдела ГПУ при НКВД РСФСР. Чтобы как-то прожить, он устроился фельдшером в поселковую больницу на мизерное жалование, где кроме него работали еще три врача.
По его инициативе при больнице создали подсобное хозяйство, в котором были корова, овцы и две лошади. Врачи ездили на вызовы к больным в соседние деревни на лошадях — зимой на санях, летом на телеге, а иногда и верхом. А корова и овцы помогали прокормиться самим, да и накормить больных, которые, как и врачи, были спецпереселенцами. Еще при больнице была своя лодка, на которой добирались до отдаленных поселений и юрт по протокам великой реки Ендырская, Малина и Агорная.
Обитатели поселка любили Владимира за скромность и интеллигентность, а благодарные пациенты дарили ему все, что сами могли добыть в тайге и в великой реке: рыбу, оленину, зайчатину, иногда куропатку или рябчика, а летом грибы и ягоды. Он жил при больнице: летом в маленькой каморке по соседству с коровой и лошадьми, а зимой — в больничной нише за печкой. В отдельные зимние дни температура воздуха падала ниже сорока градусов и в летней каморке Владимир просто бы замерз.
И тут в его жизни появилась дочь. У Владимира был короткий роман с идейной комсомолкой из Ханты-Мансийска, которая отвергала стыд как классовый предрассудок. В январе 1960 года она приехала в поселок Луговской на две недели по комсомольским делам. Они познакомились на политинформации в поселковом клубе. В тот день была очередь Владимира идти на политинформацию. После лекции были танцы под разбитое пианино. Школьная учительница музыки исполняла вальсы и танго. И Владимир, который редко посещал сельский клуб, заслушался вальсом «Амурские волны»[7]. Комсомолка пригласила его сама, а он не стал отказываться.
Вальс закружил их, и Владимир двигался свободно, почти не чувствуя своего тела. Комсомолка была счастлива повторять за ним фигуры, его объятия обжигали. Когда музыка стихла, она вдруг подумала: «Какой танец, никогда я так не танцевала!» — и посмотрела не него влюбленными глазами. А потом они слились в чувственном и надрывающим звуками танго «Брызги шампанского»[8]. Движения Владимира были гармоничны и непринужденны, комсомолка тесно к нему прижималась, и со стороны они казались единым целым.
Она подарила ему ночь любви, а утром вдруг сказала:
— Ты необыкновенный. Давай поженимся.
— Ты испортишь себе карьеру, — ответил Владимир. — Не нужно связывать свою жизнь со мной.
Она кивнула ему и исчезла так же внезапно, как и появилась.
Прошло почти два года, и Владимир начал забывать о комсомолке. Был чудесный теплый июньский вечер, и листья на березах возле больницы распустились за один день. Он возвращался от пациента из деревни Троица верхом на лошади. На скамейке в больничном парке он увидел маленькую девочку в летнем пальтишке. «Интересно, чья она, — подумал Владимир, — и где ее мама?» Он спешился и взял лошадь под уздцы, чтобы не напугать девочку. Комсомолка подошла к нему сзади и низким голосом сказала:
— Привет, как дела?
Он обрадовался и улыбнулся ей:
— Привет! Все по-прежнему.
— Я привезла тебе дочь, — сказала комсомолка, — твою дочь. Я скоро уезжаю на комсомольскую стройку, буду секретарем комсомола на Среднесибирской железнодорожной магистрали и девочку брать с собой не хочу. Пусть теперь она поживет у тебя.
— Как ее зовут? — спросил Владимир.
— А зови как хочешь, я ее никак не зову — не хочу привыкать. Возьми ее, если нет, то я по дороге оставлю ее в детском доме поселка Горнофилинский. Я поплыву пароходом до Тобольска, а он как раз по дороге — там остановка на час. Мне времени хватит.
Девочка смотрела на него большими голубыми глазами, ее кудряшки развивались на ветру. И он подумал о том, что это Божий подарок за все его страдания и потери.
— У нее есть какие-то документы?
— Нет, я ее не регистрировала. В этой жизни ее как бы и нет.
— Хорошо, тогда пойдем, — и Владимир взял девочку на руки.
Девочка не испугалась и не заплакала. Они молча дошли до поселкового совета, где как раз сегодня работала его подопечная старушка Мария Ивановна — потомственная дворянка, которая обожала его.
— Мария Ивановна, я хочу сегодня жениться на этой девушке.
— Доставайте паспорт.
И он достал свой потрепанный паспорт.
Мария Ивановна не стала ему рассказывать о том, что, для того чтобы жениться, нужно пройти испытательный срок, который в те времена составлял ровно месяц. Она лишь ласково посмотрела на Владимира, потом перевела глаза на девочку и сказала:
— Пишите заявление … «прошу сократить испытательный срок и зарегистрировать наш брак в связи с тем, что у нас имеется общий ребенок».
Владимир так нежно посмотрел на комсомолку, что она стала подумывать о том, что ну ее, эту комсомольскую стройку…
— У тебя есть справка о ее рождении?
— Да, у меня есть такая справка, — и комсомолка достала потрепанную справку на желтой бумаге. Между тем заявление было написано, проверено, подписано женихом и невестой, и Мария Ивановна стала составлять актовую запись о браке. Она выводила буквы медленно и аккуратно, время от времени макая перо в чернильницу. Процедура тянулась долго, потому что Марии Ивановне пришлось заполнять от руки два экземпляра записи. Когда они удостоверили запись подписями, Мария Ивановна поставила им в паспорта штамп о браке и спросила: «А как зовут вашу дочь?» Владимир почти не думал, он назовет ее Секлетеей в честь самой любимой и самой желанной женщины — его жены, которая так внезапно покинула этот мир в период расследования «Ленинградского дела», не выдержав страданий.
Комсомолка удивилась: она раньше не слышала о таком женском имени. А Мария Ивановна сказала:
— Какое замечательное и редкое имя! Секлетея по-гречески — это известная женщина или жена сенатора.
Комсомолка поежилась, потому что ей не понравилось слово «сенатор».
— Сенатор — неправильное слово. Cкажите, что она жена коммуниста.
— Пусть будет коммуниста, — сказала Мария Ивановна и принялась старательно выводить имя девочки в актовой записи о рождении. Когда счастливые родители подписали и эту актовую запись, Мария Ивановна каллиграфическим почерком уставного славянского письма заполнила свидетельство о рождении Красицкой Секлетеи Владимировны.
— Ну, такое событие нужно отметить, — сказала Мария Ивановна и достала бутылку советского шампанского, которую уже давно хранила для особого случая.
Владимир так элегантно с легким хлопком откупорил бутылку и разлил шампанское по хрустальным бокалам, что комсомолка уже решила на стройку не ехать.
— Я теперь замужем и у нас ребенок. Не поеду никуда, — прошептала комсомолка и маленькими глотками осушила бокал.
Владимир все время держал девочку на руках: она устала и уснула, и он боялся тревожить ее.
— Ну куда же вы пойдете с такою крохой? — спросила Мария Ивановна. — Может быть, ко мне?
Мария Ивановна жила в крошечном доме на окраине поселка совсем одна. Ее муж построил эту избу с одной комнатой и печкой посередине еще перед войной, а потом умер от пневмонии. Мария Ивановна с тех пор жила одна и думала: как хорошо бы ей тоже умереть. Но все жила и жила, а потом полюбила поселок, великую реку и протоки, высокие кедры и даже свою работу, где составляла важные документы редким каллиграфическим почерком.
— Спасибо, Мария Ивановна, — сказал Владимир и так нежно взглянул на Марию Ивановну, что комсомолка стала ревновать. — Моя жена завтра утром уезжает: ее назначили руководителем на Среднесибирскую железнодорожную магистраль, и ее ждет большое будущее. Пойдемте, я оставлю у вас дочь. Сегодня такой счастливый день, я хочу гулять с моей женой всю ночь и провожу ее до пристани. Баржа идет в пять утра, осталось недолго.
И он налил им еще по бокалу шампанского, а Мария Ивановна принесла шоколадные конфеты.
Когда Владимир и комсомолка вышли от Марии Ивановны, было уже два часа ночи — северной белой летней ночи и из великой реки уже поднималось солнце. Они прошли поселок и оказались на пристани.
— Может быть, ты хочешь поспать? — спросил Владимир, глядя на нее восторженно искрящимися глазами.
— Да, немного, — сказала комсомолка и уснула на деревянной убогой лавке. Владимир взял ее паспорт и аккуратно вырвал страницу со штампом.
В пять часов на горизонте показалась баржа, заслоняя черным дымом солнце и великую реку. Владимир легко потряс комсомолку за плечо: «Пора, моя дорогая. Вот и баржа». Он очень нежно поцеловал ее; она, счастливая, села на баржу и долго махала ему платком. Потом комсомолка вздохнула и подумала: «Какой красивый был день, но меня ждут великие дела на Среднесибирской железнодорожной магистрали, и мое имя впишут в золотую летопись строителей коммунизма».
1967 год, Ханты-Мансийск
Из раннего детства Секлетея помнила маленькую комнату с обмазанной глиной печью и мутное окно, в которое редко проникал свет. Рядом с печкой стояла ее кроватка, с другой стороны — отцовский диван, а напротив — сколоченный из досок стол с небольшим шкафом, в котором хранились продукты и нехитрая кухонная утварь. Самыми диковинными были плетеное кресло, сундук и старинная резная этажерка, которая вся была уставлена научными и художественными книгами. Вечером при свете керосиновой лампы этажерка напоминала двух лебедей, хлопающих большими белыми крыльями, а сундук — крошечный утес посреди моря.
Секлетея ждала вечера и представляла, как лебеди долетели до утеса и стали прекрасными принцами. Она засыпала под треск горящих в печи дров, но к утру печь остывала и в комнате становилось холодно и темно. Секлетея не любила утро еще и потому, что отец уходил на работу и на какое-то время она оставалась одна. Потом приходила хантыйка Эви, которая служила в отцовской больнице нянечкой. Она растапливала печь, готовила завтрак, одевала Секлетею в меховой мешок из оленьей шкуры, сажала на санки, и они ехали к роднику за водой. Когда в морозные дни родник замерзал, Секлетея сидела в мешке на санях, а Эви собирала в ведро пушистый и сухой снег, который они потом топили на раскаленной печке. Темнело быстро, Секлетея доедала оставшуюся от завтрака кашу и начинала ждать отца. Между тем Эви готовила обед и купала Секлетею в алюминиевом корыте.
Когда отец возвращался, Эви уходила. Отец сам накрывал на стол: стелил белую скатерть, ставил тарелки и приборы и зажигал керосиновый фонарь «летучая мышь». А после обеда наступало любимое время Секлетеи, потому что отец читал ей сказки про королей и принцев, про диких лебедей и гадкого утенка, про стойкого оловянного солдатика, про царя Салтана и золотую рыбку. Особенно ей нравились сказки в стихах, которые она быстро выучила наизусть. У нее почти не было игрушек: из кедровых шишек отец смастерил куклу и медведя, а жена местного охотника подарила ей маленького зайчика из остатков настоящей заячьей шкурки. Она ставила фигурки на печку и представляла, как они все приехали на бал. Как можно было приехать на бал без платья, она не понимала, потому что в ее книгах картинок не было, и она думала, что балы проводятся на поляне среди высоких кедров.