Вдыхая тень зверя
Флигель был двухэтажным. На первом этаже располагались небольшая прихожая, гостиная, совмещенная со столовой, комната Белецкого, служившая ему и спальней, и кабинетом, комната Никифора, комната, где проживали обе женщины, кухня, кладовка и вполне себе просторная ванная. Апартаменты Дмитрия Николаевича занимали весь второй этаж. Там находилась его огромная мастерская, маленькая спальня и такой же скромный кабинет, уставленный книжными шкафами. Во флигеле неизменно пахло чистотой, сушеной мятой и жилым теплом. Завтраки, обеды и ужины (даже самые скудные), как и раньше, подавались на фарфоре и белоснежной скатерти. Дмитрия Николаевича по-прежнему называли барином, его костюмы и башмаки были как всегда идеально вычищены, а рубашки выстираны и отутюжены. Разве что по утрам перед бритьем вместо ароматного старорежимного кофе Никифор подавал Рудневу дрянной чай или какую-то бурду из цикория и ячменя. Впрочем, иногда удавалось доставать даже кофе и вполне достойный чай, а как-то раз в доме оказался настоящий швейцарский шоколад, который обитатели флигеля пожертвовали в пользу юной Клавы и сластены Белецкого.
Хрупкий покой рудневского дома продержался несколько месяцев, прежде чем за пару дней до Рождества его не нарушил полуночный визит сотрудника Московского бюро уголовного розыска Савелия Галактионовича Савушкина. Широкоплечий, заметно прихрамывающий молодой человек, перебудив и перепугав всех обитателей флигеля, вломился, едва не снеся с петель дверь, и, задыхаясь от волнения, сообщил, что с Анатолием Витальевичем Терентьевым случилась беда.
Анатолий Витальевич Терентьев, в прошлом коллежский советник, помощник начальника Московской сыскной полиции, был близким другом Руднева и Белецкого. Они познакомились, еще когда Дмитрий Николаевич лишь окончил гимназию, и с тех пор их жизненные пути крепко-накрепко переплелись.
Тут следует сделать отступление и добавить к портрету бывшего графа Руднева-Салтыкова-Головкина, что, помимо изобразительного искусства, он также занимался деятельностью совсем иного рода, в которой снискал не меньшую известность, хотя и в более узких кругах. Дмитрий Николаевич был талантливым сыщиком, на его счету значилось много успешно раскрытых преступлений, жестоких и загадочных. Он никогда не состоял на государственной службе, но при этом оказал немало услуг российским органам правопорядка, государственной безопасности и даже царской семье. Более всего Руднев сотрудничал с московским уголовным сыском, и именно Терентьев привлек его к этому содействию, разглядев в выпускнике юридического факультета Московского университета невероятный сыскной талант.
Сам же Анатолий Витальевич прошел в полиции путь от нижних чинов и, хотя не заработал начальничьей милости и полную грудь крестов, имел репутацию истинного профессионала своего дела и исключительно порядочного человека. Когда в марте 1917-го распахнулись ворота тюрем и каторжных бараков, а в Гнездниковском переулке борцы за свободу и равенство разгромили контору Московского сыскного управления, Терентьев не отрекся от своей службы и продолжил бороться с бандитами и налетчиками, количество которых в Москве за считаные месяцы увеличилось на порядок.
Покуда Анатолий Витальевич был вторым лицом московского сыска, у подъезда его дома неизменно дежурил городовой и на службу он ездил в служебном экипаже или в авто, однако новая власть сочла подобные меры предосторожности в отношении бывшего коллежского советника чрезмерными.
Терентьев понимал, что всякая собака с криминальными наклонностями знает его в лицо и что по улицам Москвы толпами рыщет преступный элемент всех видов и сортов, а некоторые из бывших уголовников нацепили на грудь красные банты и обзавелись мандатами, дающими им право самим диктовать свои порядки – все понимал бывалый сыскарь! – но продолжал ходить на службу, не позволяя себе бояться этой швали. И не потому, что был героем или дураком, просто не смог бы он всю свою жизнь ловить убийц, грабителей, воров и мошенников всех мастей, если бы хоть на мгновение позволил бы себе их испугаться. Конечно, он всячески старался быть осторожным, но в конце концов накануне сочельника его подстерегли в темном подъезде и сунули нож в бок.
Все Рождество Руднев и Белецкий бегали по Москве, выискивая лучших врачей и доставая лекарства, а Савушкин метался между двух больниц, в одной из которых боролся со смертью его обожаемый учитель и наставник, а в другой тяжело рожала жена. И там, и там врачи давали неутешительные прогнозы, но помог, видать, светлый праздник, и Господь не обошел своей милостью хороших людей. Анатолий Витальевич чудом выжил и потихоньку стал выкарабкиваться, а Таисия Савушкина без серьезных последствий родила здорового сына. Это был второй ребенок в семье Савушкиных, старшенькому мальчишке едва исполнилось два года.
Выйдя из больницы спустя месяц после ранения, Анатолий Витальевич узнал, что, хотя его и оставили при службе, к оперативной работе решили теперь не допускать. Конечно, дело было не в том, что новое начальство особо беспокоилось о его здоровье, и впрямь еще очень слабом, просто нашелся благовидный повод для устранения из рядов народной милиции очевидно неблагонадежного элемента. А каким же еще, скажите на милость, элементом мог быть бывший коллежский советник?!
Терентьев затаил обиду, но и тут стерпел и остался в уголовном розыске. Он внес предложение о создании, вернее, о восстановлении сыскного архива и криминалистической лаборатории и, получив разрешение, сам, практически в одиночку, занялся этим делом. Ему как могли помогали старые коллеги, особенно Савушкин, но оперативникам объективно не хватало времени на бумажную и научную работу, слишком уж неспокойно было в пролетарской Москве.
Глава 2
Настасья Варфоломеевна степенно прошествовала на кухню и важно водрузила на стол свою корзину.
– Видал? – сердито спросила она Никифора, аккуратно выкладывавшего у печи стопку порубленных в размер слегка подгнивших досок. – Опять нехристи эти новую портянку растянули. Голозадые ходят! Рубахи – что рубище, а на агитацию свою полотна́ не жалеют!.. Эка, дрова-то какие хорошие! Откудово?
– Оттудово! – передразнил кухарку Никифор, он был очень горд своей добычей, но не считал нужным это демонстрировать и потому разговор вел с напускным грубоватым безразличием. – Дворник из варваринского дома шепнул, что у них чердак разбирают, вот я и подсуетился.
– Чегой-то он с тобой вдруг разоткровенничался? – насупилась Настасья Варфоломеевна. – Небось, не за красивые глаза?
Никифор буркнул в ответ что-то невразумительное, но кухарка не отставала.
– Неужто ты ему водку отдал?! – всплеснула она мощными руками, догадавшись наконец о природе лояльности дворника.
– Мне Фридрих Карлович дозволение дал! – поспешил оправдаться Никифор. – И верно оно! Холода еще будут. Как без дров-то?
– То-то и оно, что еще холода! А вдруг кто простудится? Чем лечиться? Вон, у самого о прошлую неделю зуб болел!.. Я как раз хотела настойку поставить. Даже медом разжилась!
С этими словами Настасья Варфоломеевна выудила из недр корзины покрытую обрывком газеты и перехваченную грубой ниткой цветастую чашку с отколотой ручкой, шумно понюхала и протянула Никифору.
– Хорош! Липовый! – сказала она.
Но ее собеседника куда больше заинтересовал запах завернутого в тряпицу шмата сала, также обнаружившегося в корзине.
– Тута вот еще картошечка, – хвасталась Настасья Варфоломеевна, – с сальцем пожарю… И пшенка. Можно будет суп наладить с консервой из пайка, что Дмитрию Николаевичу в начале месяца выдали.
В этот момент на кухню вошла Клавдия с ведром и тряпкой в руках. Пристроив свой инвентарь в углу и помыв руки, девушка оживленно присоединилась к обсуждению трофеев Настасьи Варфоломеевны и планированию меню.
– А Фридрих Карлович вчера тоже две банки принес, – радостно сообщила она. – Там еда иностранная! Сардины масленые, рыба, стало быть, такая, и компот из ананаса. Я спросила Фридриха Карловича, а как, говорю, ананасы растут? На каких деревьях? А он сказал, что это трава. На картинке на наш клевер похоже, тока с хохолком и больно уж большой. Я так думаю, это оттого, что он из Африки.
– Не из Африки, а из Америки, – со значением поправил Никифор. – Будет тебе тараторить-то, Клавка! Коли прибралась ужо, помогай картошку чистить.
– Не, дядя Никифор! – возразила Клавдия. – С картошкой ты давай сам помогай, а мне Белецкий велел в редакцию его корректуры отнести.
Девушка юркнула к себе и через пару минут появилась снова, застегивая на ходу пальтишко и кокетливо поправляя видавшую виды шляпку с темно-зеленой лентой и пучком примятых перьев того же колера.
– К матросу свому побежала, – недовольно проворчал Никифор вслед выскользнувшей за дверь Клавдии. – Небось видала в окно, как они там корячатся. Ох, следила бы ты за ней лучше, Настасья! Чего от пролетариев-то этих ожидать!
Никифор с Настасьей Варфоломеевной еще немного посудачили, сойдясь на том, что ничего хорошего, разумеется, от революционной матросни ожидать не приходится, но что и девица – не синица, в клетку не посадишь, да и матрос Муромов, по всему, так вроде парень неплохой, хотя и политически подкованный.
Болтовню прервало появление Белецкого, вернувшегося из той самой редакции, куда умчалась якобы по чрезвычайной необходимости влюбленная Клавдия. Он выслушал отчет о дровах и провизии с несвойственной ему рассеянностью, так что Настасья Варфоломеевна даже снова заволновалась об отданной дворнику водке, решив, что Белецкий не иначе как захворал. Однако тот был вполне здоров, а его нынешнее равнодушие к хозяйственным вопросам объяснялось тревожными известиями, которые он почерпнул от дежурного репортера и которые его очень обеспокоили.
Торопясь поделиться новостями с Дмитрием Николаевичем, Белецкий поднялся на второй этаж, постучал в дверь мастерской и, войдя, несколько опешил. Причиной его удивления, если не сказать ступора, являлась картина, над которой в это самое время самозабвенно трудился Руднев.
– Что это? – спросил Белецкий, отойдя от первого впечатления.
– Афиша для горьковского «Дна»[4], – объяснил Дмитрий Николаевич, придирчиво поправляя какие-то одному ему видимые детали.
– А я почему-то подумал о Боттичелли и его «Карте Ада»[5] …
– Правильно подумал. Версальский заменил Луку на Вергилия[6].
– А вот эти лошади на задних ногах тут при чем? Они что, портрет Троцкого несут?
– Именно. Только это не лошади, а гуигнгнмы. А это еху[7], – Дмитрий Николаевич указал кистью на мерзопакостных человечков, один из которых, самый противный, имел карикатурное, но очевидное сходство с Ллойд-Джорджем[8]. – Толбухин хочет посвятить эту постановку английскому пролетариату, чтобы поддержать забастовку портлендских докеров.
Белецкий, в отличие от своего друга, не был глух к новаторскому искусству, но комментариев к идее руководителей театра имени II Всероссийского съезда Советов найти не смог, и, отвлекшись от сюрреалистичной афиши, принялся рассказывать свои невеселые новости.
– Вчера в Москве, – начал он, по своей извечной привычке усаживаясь на подоконник, – разом арестовали двадцать с лишним человек якобы по делу о поджогах хлебных эшелонов. Но наш репортер (он еще с девятисотого криминальную хронику вел) шепнул мне, что все арестованные – либо бывшие информаторы, либо таковыми считаются, но так или иначе в свое время имели отношение к сети доносителей охранки или сыскной полиции.
– Откуда твой репортер это знает? – насторожился Руднев. – Он что, умудрился обзавестись источниками в ВЧК?
– Нет, конечно! Он человек рисковый, но не идиот. Говорит, что узнал обо всем от бывшего стукача-блатокая[9], который нынче складом армейского обмундирования заведует и, понятное дело, сам боится попасть к комиссарам. Амбарщик этот по старой памяти попросил хроникера разузнать подробности: не пора ли товарищу бывшему фигарису[10] собирать чемодан и бежать из Москвы куда глаза глядят. В общем, репортер решил, что стоит меня предупредить. Он немного в курсе нашего с вами послужного списка.
Дмитрий Николаевич отложил кисти и принялся скипидаром оттирать с пальцев краску. Правую его руку уродовали шрамы от ожогов, полученные в семнадцать лет. Именно из-за них, а вовсе не из-за старорежимного пижонства, как предположил комиссар Балыба, Руднев постоянно носил перчатку, которую старался никогда не снимать на людях, даже если это были те, для кого его увечье не являлось секретом. Однако, рисуя в одиночестве, руку он обнажал, чтобы лучше чувствовать кисть и карандаш.
– Нужно Анатолию Витальевичу сообщить, – проговорил он с тревогой. – Если и впрямь взялись за бывших информаторов, к нему наверняка явятся за его картотекой.
– Я забегал к Анатолию Витальевичу домой, но его там не оказалось, только Нерон меня облаял. К Савушкиным зашел, попросил Таисию Васильевну передать мужу, что ищу его или Терентьева.
Белецкий вздохнул. Те времена, когда они с Рудневым безо всяких вопросов приходили в контору в Гнездниковском и дежурный, отдавая честь, тянулся перед ними во фрунт, безвозвратно канули в Лету. Теперь им – буржуйским недобиткам – следовало сторониться любых правоохранительных учреждений.
Да что там визит в Гнездниковский! Раньше можно было позвонить по телефону, а теперь – разве что послать с запиской легкомысленную Клавдию.
Мысль о Клавдии по логичной траектории свернула в сторону le brave marin[11] и привела к кумачовому транспаранту над парадной дверью Пречистенского особняка.
– Дмитрий Николаевич, вы видели, какую новую вывеску на дом приколотили?
– Не видел, но Никифор мне сказал, что там полдня молотками стучали. Что же там теперь?
– ОТАГКУЛЬТиБОРАНРПР, – на одном дыхании ответствовал Белецкий.
– Это что, по-арабски? Посольство Багдадского революционно-скотоводческого крестьянства?
– Нет, Дмитрий Николаевич. Смею предположить, что это значит: «Отдел агитационной культуры и борьбы с антиреволюционной пропагандой». Опасаюсь, как бы они не решили проверить вашу мастерскую на лояльность большевицкой идеологии.
Руднев указал на мольберт.
– Белецкий, у меня тут лошади крестным ходом со светлым ликом Льва Давидовича изгоняют нечистый дух англо-саксонского империализма. Куда уж лояльнее?!
Секретарь скрестил руки на груди и строго кивнул на огромное незавершенное полотно, занимавшее едва ли не всю торцевую стену мастерской. На этой картине рыцарь в ангельски-белоснежных латах из последних сил пытался одолеть прекрасного в своей дьявольской мощи и золотой чешуе огнедышащего дракона.
– Давайте уберем ее, Дмитрий Николаевич, – без особой надежды в голосе предложил Белецкий.
– Нет! Ни за что! – упрямо тряхнул головой Руднев. – Пойдемте лучше, попробуем все-таки найти Анатолия Витальевича.
Однако ни Терентьева, ни Савушкина друзьям отыскать не удалось.
Как выяснилось, Савелий Галактионович с самого утра пропадал в Даниловской слободе, где накануне устраивали облаву на банду Сабана. Облава провалилась, и бандиты ушли. Сыщикам повезло схватить лишь нескольких подручных и обнаружить незначительный схрон награбленного налетчиками добра. И вот теперь сотрудник уголовного розыска Савушкин с товарищами пытались установить, кто предупредил Сабана и куда банда могла скрыться на этот раз.
Местоположение же Анатолия Витальевича, как это часто случалось в последнее время, и вовсе оказалось никому не известно. Бывший коллежский советник после ранения сделался нелюдим и мало кого посвящал в свои дела, сводившиеся преимущественно к поиску людей, биография которых имела писанные тюремными канцеляристами главы. Старорежимный сыщик вел с бывшими уголовниками доверительные беседы и составлял по ним морфологические и этологические описания нынешнего криминального мира.
Руднев с Белецким сунули под дверь квартиры Анатолия Витальевича записку с невинным приглашением повидаться при первой возможности и вернулись к себе на Пречистенку, где Дмитрию Николаевичу было необходимо дорисовать афишу, а Белецкому – вычитать статью какого-то товарища Ю. Б. Красного о значении поэзии Маяковского в формировании политического самосознания сельскохозяйственного пролетариата Средней Азии.
Около десяти вечера друзья пили в гостиной чай с пайковыми сухарями и колотым рафинадом, невесть как добытым Белецким. Остальные обитатели флигеля уже спали. Электричества опять не было – к его регулярному отключению все уже давно привыкли – и гостиную освещал неровный мягкий свет стеариновых свечей. Тратить керосин на лампу было бы неоправданной роскошью.
Белецкий уткнулся в книгу, а Руднев рассеянно рисовал в лежавшем перед ним альбоме. Из-под умелой руки на белом листе возникали увитые цветами обнаженные женские фигуры в грациозных танцующих позах, наводящие на мысли о вакханках или одалисках.
Внезапно раздавшийся от входной двери грохот заставил друзей вскочить и кинуться в прихожую, к источнику настойчивого звука.
Белецкий напряженно спросил: «Кто?», ответа не получил и, подчинившись кивку Руднева, отпер. Дверь тут же распахнулась под очередным крепким ударом, и в полутемную прихожую буквально ввалился бывший помощник начальника Московской сыскной полиции.
Терентьев был в стельку пьян. Его крепкое приземистое тело с трудом удерживало равновесие, а мутный взгляд тупо блуждал по лицам друзей, кажется, неспособный хоть на чем-то сосредоточиться.
Потеряв дар речи, Руднев с Белецким ошарашенно смотрели на Анатолия Витальевича. Им случалось видеть его и в горе, и в радости, и в болезни, и во хмелю, но никогда до этого дня не приходилось наблюдать своего друга в таком безобразном состоянии.
Меж тем бывший коллежский советник кое-как исхитрился зафиксировать себя в более-менее вертикальном положении, кривым зигзагом прошел в гостиную и плюхнулся на стул, навалясь мощной грудью на стол для устойчивости.
– Д-добрый веч-чер, г-господа! – заплетающимся языком поприветствовал он прошедших за ним в гробовом молчании друзей. – Вот… Реш-шил зайти на ог-гонек…
Руднев с Белецким продолжали молчать, понимая, что Терентьев, похоже, ничего не соображает и вообще вряд ли способен вести разговор. Впрочем, бывший чиновник сыскной полиции был человеком крепким и продолжал, вопреки ожиданиям, сопротивляться оглушающей силе алкоголя, которой более хилому пьянчуге, без сомнения, хватило бы, чтобы свалиться замертво.
– Вы спросите, почему я amusant que la normale[12]? – вопросил Терентьев с буквально-таки мхатовской интонацией, перемежая русскую речь отвратительным французским. – Объясню! J' ai fini mon travail![13] Да! Г-господа!.. Я, как строитель Коринафа[14], очередной раз вт-тащил свой камень на гору… Втащил, и пуф-ф!.. Voilà![15] Этот чертов монолит опять валяется в бескрайнем российском… pardonnez-moi![16]… в пролетарском болоте… – Анатолий Витальевич выразительно простер руки над столом, наглядно демонстрируя необъятные просторы упоминаемого им болота. – Но я рад!.. Рад этому, г-господа!.. Потому что наконец понял, какой я дурак!
На последней фразе в глазах бывшего коллежского советника неожиданно вспыхнула искра сознания, а голос окреп. Несколько мгновений Терентьев смотрел на друзей, кажется, и сам дивясь тому, что видит их перед собой.
– Господи, зачем же я так нарезался? – слабо, но практически трезво спросил он.
Глаза Анатолия Витальевича закатились, и он в пьяном беспамятстве начал сползать под стол. Белецкий подхватил его под мышки и удержал.
– Я отвезу его домой, Дмитрий Николаевич, и побуду с ним, пока он не придет в себя, – вызвался Белецкий.
– Нет! – возразил Руднев. – Пусть остается у нас.
– Боюсь, утром Анатолию Витальевичу будет неловко вспоминать о произошедшем.
– Переживет! Я куда больше боюсь, что, проспавшись, он может натворить неизвестно каких дел. Неслучайно он нам тут про Сизифа вещал. Уложим его у тебя, чтобы на второй этаж не тащить, а ты переночуешь в моем кабинете.
– Если вы опасаетесь, что Анатолия Витальевича потянет на опрометчивые подвиги, я лучше расположусь в гостиной и покараулю.
Беспокойство друзей, впрочем, оказалось напрасным. Анатолий Витальевич оправился лишь к утру. Имея вид больной и помятый, он появился в гостиной, когда Руднев с Белецким там завтракали. Одной рукой бывший коллежский советник мученически держался за голову, а второй, спасаясь от озноба, пытался поглубже запахнуть на себе стеганый халат Белецкого, но шлафрок был ему настолько же узок в плечах, насколько и долог в росте.
Не говоря ни слова, Анатолий Витальевич тяжело опустился на стул и с глухим стоном уткнулся лбом в сцепленные в кулак руки. Посидев так с минуту, он наконец поднял на друзей глаза.
– Я ничего не помню, господа, – сокрушенно признался он. – Простите!.. Надеюсь, я не очень чудил?
– Да нет, вполне умеренно, – с ободряющей улыбкой утешил Руднев. – Вы, Анатолий Витальевич, поведали нам о сложностях трудовой повинности царя Сизифа в условиях среднерусского ландшафта.
– Сизиф? – обалдело переспросил Терентьев. – Какой Сизиф?.. А-а!.. О го-осподи!
Он снова уткнулся головой в руки и страдальчески застонал.
Белецкий поставил перед Терентьевым стакан с чаем и положил две таблетки.
– Завтрак, Анатолий Витальевич, я вам не предлагаю, а вот чая выпейте, – настоятельно проговорил он. – Чай отличный, настоящий китайский и с сахаром. И пирамидон примите.
Бывший помощник начальника Московского сыска благодарно кивнул и жадно отпил половину стакана, а после, поморщившись, проглотил пилюли.
– Знаете, с кем я пьянствовал? – спросил он, делая еще один мощный глоток.
– Нет, но надеемся, что, по крайней мере, вы не в одиночестве напивались! – невесело хмыкнул в ответ Руднев.
– Меня от своих щедрот угощал Клим Захаров.[17] Помните кабатчика с Хитровки?
– Того, что десять пудов весит?
– Его самого, Дмитрий Николаевич! Его самого!
– Вы что, к нему на Хитровку заявились? – нахмурился Белецкий и подлил Терентьеву еще чая. – Вам, Анатолий Витальевич, месяца в больнице мало показалось?
– А-а! – бывший коллежский советник с отчаянием махнул рукой. – Подумал, что уж там… Приду в крысятник, положу напоследок сволочи сколько получится… Вроде, тогда со смыслом конец будет… Какой сыскарю положен… Все лучше, чем если меня пролетарии за здорово живешь у стенки шлепнут… Пришел, значит, а Клим со своей хевро́й[18] ко мне с таким уважением… Ваше высокоблагородие, говорят, не побрезгуйте! Выпейте с нами за старые времена!.. Представляете?! «Ваше высокоблагородие»!
Терентьев стукнул по столу кулаком и издал горлом надтреснутый хрипловатый звук – не то смех, не то рыдание, – но вспышка эмоций в нем тут же перегорела, вновь обратясь в похмельное уныние.
– В общем, господа, я там у них весь вечер пил. Отродясь столько водки на душу не принимал! А как совсем в зюзю нализался, Клим велел меня в пролетку грузить и к вам на Пречистенку везти. Последнее, что помню, как в дверь к вам стучу.
На несколько минут в гостиной повисло тягостное молчание, в котором Терентьев допивал второй стакан чая, а друзья смотрели на него в беспомощном сочувствии. Наконец Анатолий Витальевич снова заговорил. Теперь уже речь его звучала спокойней и не так горько.
– Я решил уехать, господа. Не откладывая.
Руднев с Белецким вздрогнули.
– Куда? – натянуто спросил Дмитрий Николаевич.
– Пока на юг. В Киев. А оттуда, наверное, переберусь в Европу. В Париж. Мне еще в феврале семнадцатого писал глава их сыскного дивизиона, предлагал место в славных рядах Сюртэ[19]. Не знаю, воспользуюсь ли я его любезностью, но в Совдепии точно не останусь! У меня уже и паспорт готов… И настоящий, и липовый…
Дмитрий Николаевич пристально и проникновенно посмотрел в лицо другу.
– Анатолий Витальевич, что случилось? – тихо спросил он.
Терентьев ответил не сразу.
– Чай у вас и вправду целебный, – пробурчал он, пододвигая Белецкому стакан за новой порцией. – Я уж и вкус такой забыл. В буфете только дрянь морковная, а в пайке не заварка, а труха… Да, господа, труха… И вся моя работа – тоже труха… Картотеку, что я заново собрал, вчера в конторе господа-чекисты изъяли. Все документы подчистую. Что? Куда? Зачем? Бог знает! Ничего не сказали, молча вынесли, и все. А ближе к вечеру ко мне домой заявились и обыск учинили. Врать не стану, вели себя вежливо. Вопросики всякие задавали про мою старую агентуру, да про нынешнюю, а под конец намекнули так недвусмысленно, что, мол, если вам, гражданин бывший царский сатрап, хочется еще небо покоптить, то деятельность свою вам следует свернуть. Потому как, дескать, из-за классовой несознательности и предвзятости я порочу имена их славных боевых товарищей.
– Ого! – протянул Белецкий. – Это ж чей хвост вы, Анатолий Витальевич, прищемили?
– А черт его знает! Я ведь, господа, политики не касался. Только уголовная клиентура: убийцы, налетчики, воры, фальшивомонетчики, фармазоны, сутенеры, скупщики, мошенники. Да какая уж теперь разница? Пусть господа-товарищи сами разбираются. Я им больше не помощник! Хватит с меня!
Вы ознакомились с фрагментом книги.