Забери меня, мама

Гость долго не уходил. Уже затемно Сырин пришёл в себя, и Григорий вывел его на скамейку у забора. Аня сидела у них над головой, чуть позади, в ветвях старой яблони, и снова слушала. Надо было слушать, хоть воронье тело уже начинало болеть. Это было гораздо важнее, чем тело и любая его боль.

— Успею я, не успею — никто не знает, — продолжал рассуждать Сырин. — Даст она мне, не даст отмашку, трубку возьмёт или нет — тоже. А так охота хоть поглядеть нормально, чтобы в ответ не смотрели как на отброс. Хоть раз тронуть. На эту срать уже — сам говоришь, кто старое помянет… А она не старое, она новое. Моё это, по глазам вижу, что моё, понимаешь, Гриша.

— Понимаю, моей почти столько же. И они ж дружили тогда. Когда бабка ещё жива была.

В смехе Сырина звякнуло удовольствие.

— Я такой её больше всего и запомнил.

— Хорошее было время, — неловко сказал Григорий. — Все при мне были, и Наташка тоже.

— Для тебя, может, и хорошее. Нехило ты тогда поднялся, а я… Родичи давно умерли, а больше у меня никого и нет.

Дальше они помолчали недолго, и стало слышно соприкосновение руки с другой рукой.

— Ладно, бывай, что ли.

— Бывай, Гриша.

— Ты давай без этого вот всего. Наладится всё. И Ирку вразумим, и поговорить успеете.

— Успеем… — Последнее слово зависло в воздухе.

Аня не могла остаться наедине с отцом даже в таком обличье и тихо полетела над ночной Озеровкой.

* * *

Тем вечером она всё-таки вернулась к Нете и призналась, что соврала, а та не стала её даже журить. Они поужинали, приняли душ и легли спать. Аня вышла из дома, лишь когда Нета уже закончила работу раньше времени и вернулась. За миской рисового супа у каждой, а потом и за чаем с пряником вприкуску они говорили, говорили, говорили, в том числе и об открывшихся тайнах, и решили, что лучше будет остаться тут до воскресенья и ловить последние тёплые деньки вместе. Доделывать дела на огороде, готовиться понемногу к зиме, встретиться и пообщаться ещё с некоторыми из озеровских, кто дружелюбен, — ведь если бабушка и мама не могут, почему хотя бы не попробовать.

Аня пожалела, что хотела уехать в четверг, но в наказание воскресенье всё равно пришло быстро. Она проснулась, когда не спала уже, наверное, целая Озеровка. Рано утром все узнали от Григория, что в Кривуле, сильно ниже по течению, всплыл труп. Судя по одежде, это был отец. Только теперь многим не хотелось бы считать его всем знакомым Димой, да что там, даже смотреть — до такого безобразия смерть изменила его. Озеровские переговаривались несмело, боясь сказать лишнего, но опасаясь так и не узнать, что произошло, — страшно жить в неведении о том, с кем шёл бок о бок столько лет. Каким бы он ни был и какая бы молва о нём ни распространялась.

Заправлять всем стали Нета и Григорий — как ближайшая соседка покойного и как тот, кто видел его последним и мог запомнить. Так думали все — а Аня молчала, боясь быть пойманной, узнанной как его дочь. Это означало бы, что нужно выйти на гораздо более откровенный разговор, чем тот, что сложился у неё с остальными, — пока было не время.

Там и оставаться-то было трудно, выдерживать все эти пересуды. Слишком много нитей сплелись в один клубок у дома Неты. Слишком громко звучали мысли озеровских, слишком пристальны были их взгляды, которые как бы говорили: про тебя — мы знаем. Тихая, безниточная Нета сочувственно взглянула на неё и махнула рукой, наверное, всё-таки зная, куда направилась Аня.

Та, выйдя за ворота, позвонила начальству, чтобы перенести экскурсии с понедельника и вторника. В трубке звучал порядочно недовольный голос, но так было нужно. Ещё её попросили срочно позвонить маме, но она не могла начать говорить сразу. Всё, что накопилось, лучше было перенести в письмо, чтобы уже при личной встрече отдать его прямо в руки. А звонок что — звонок будет после письма, чтобы спокойно сообщить о фактах, раз уж того требует ситуация. Мама долго ждала её звонка, но по такому ли поводу?

Придя в теперь уже светлый, будто бы вздохнувший от облегчения дом и стряхнув накопившуюся на столе пыль, Аня нашла в тумбочке старую тетрадку и вырвала в середине двойной лист. Широкая линейка, ненужная теперь, во взрослой жизни, слишком напоминала о школе. О том времени, когда всё ещё было так неясно. Кто она такая, сама Аня, и что произошло с бабушкой? Почему и бабушка была такой? Где её папа — и тоже: кто он? Почему мама о нём не говорит? Универ ответил на эти вопросы лишь частично, а потом вступила в дело жизнь. Только вот как теперь понять, что это — о тебе?

На пустую страницу, в самый центр, капнула слеза. Это её, действительно её жизнь. Её бабушка. Её тело. Её отец, которого она не успела узнать. Вдруг если бы у него была Аня, его жизнь сложилась бы — и окончилась — совсем иначе? Хотя что может Аня теперь, когда уже поздно?

Так захотелось вывести на первой строке: забери меня, мама — но эти слова опоздали лет на десять с лишним.

В тишине оставленного дома рыдания отдавались эхом слишком громко. Казалось, их услышит кто-то за стенами. Или кто-то, кто давно уже наблюдал за Аней с неба, быть может, даже сама бабушка — если она вообще могла туда попасть с такой-то судьбой. Но Аня плакала, и боль уходила.

Когда ушла вся боль, назначенная на сегодня, она вытерла глаза руками, а потом и руки об одежду. Нужно было писать, вот только, выведя привычную загогулину большой П в слове «привет», Аня услышала звонок.

Нет, это спамер. Она смахнула вызов и снова уставилась на чистый лист бумаги, куда накапали нечаянные слёзы. Мама не должна была этого увидеть. Пусть она считает её взрослой и думает, что всё в порядке. Так что это письмо стоило оставить себе, а потом собраться как можно быстрее — и позвонить.

Еле видимая нить выползла на бумагу просто и искренне. Опомнившись, Аня встала, отодвинула скрипнувший стул и опять подошла к зеркалу. Какая же она сегодня обычная. Так и не скажешь, что она почти всегда стоит в полушаге от того, чтобы превратиться в птицу, каркнуть так, что обернётся случайный прохожий, и лететь…

Обнимая чёрными крыльями солнце над Гремучей Горой и веря, что мама обязательно всё поймёт.