Майор Киборг
– Писала женщина, по фразеологическим… Хм…
– Ты щас выдержал паузу, чтоб меня к когтю прижать, типа Киборг щас должна спросить, че это, да?
– Нет, к-хм, ну это… В общем, так писали в четырнадцатом-семнадцатом веках. Очень грамотные люди. На территории княжества Литовского. А тогда в него входили кое-какие и наши территории.
– То есть ты хочешь сказать, что бумага была написана в средние века? Её ты, конечно, не отдал на экспертизу? Отпечатки там проверить? Уже сам всё заляпал, верно понимаю?
В трубке повисло молчание.
– Письмо кому-то адресовано, Пинкертон долбаный?
– Вам. Без фамилии. И приписано: «Из дома Фёклы по отцу Тимофеевой».
– А штампики-то, штампики глянь?! На конверте.
– А-а-у-э, нет их.
– В конверте чё есть ещё, клювом поводи?
– Да, нашёл! Шелуха как от тыквенных семечек, что ли.
– Ладно, приеду, вручу тебе медаль с закруткой на спине. Похоже, вырисовывается цветочек аленький. Отправь на химико-биологическую, скажи, срочно. Я приказала.
***
Римма заскочила домой перед возвращением в деревню. Заварила в керамическом чайнике лавандовый чай, вышла с чашкой на застеклённую лоджию. Оттолкнула пластиковую створку и вдохнула вечерний переспелый воздух. С двадцать пятого этажа были видны лишь макушки малоэтажек и россыпь домиков частного сектора, будто Творец раскидал зерно для небесных курей. Брызнуло гуашью аметистового колера светило по крышам, выстрелило сквозь угрюмые тучи цветом физалиса, погладило нежно лучом щёку Риммы, скользнув по стеклу, исчезло. Отправилось на ночной покой. И тут же из-за туч показалась седая луна. Римма допила чай, закрыла окно и достала колоду карт.
Пыхтела и коптила свечка, одна за другой выпадали карты: Звезда, Луна, Отшельник. И так раз за разом. Метафорические показывали ту же картинку. Римма злилась, потому что не могла найти ответ. Женщина со способностями что-то скрывает, но кто она? Кто она? Римма отложила карты, поблагодарив. И встала в позу столбового стояния. Лучший способ концентрации и расслабления одновременно, по мнению Риммы.
Эта практика когда-то подняла её с койки, когда врачи предвещали инвалидность. Сначала, казалось, по коже лица побежали муравьи, щекоча лапками. После лёгкого головокружения рассеялся шум в ушах, приятное тепло разлилось в груди, а живот затрепетал. Туман в голове испарился, и отчётливо появился образ девушки в длинном расшитом платье. В лесу. Слышно незнакомую речь. Эхом ржание коня. Римма почувствовала запах трав. Ты кто? Обернись! Повернись, я приказываю. Молю, посмотри на меня! Девушка, словно услышав, медленно повернула голову. Ну, здравствуй! Чуйка не подвела! Это ведь ты была на телеге. Ты! Куда же ты направлялась? И кто мальчишка?
Римма почувствовала, как под жирком, где-то в подвздошье её рыхлого, при ближайшем рассмотрении напоминающего пареную репу, живота зажгло. В ушах зазвенело, будто приближается тройка коней с бубенчиками. Хлопок в ушах такой, если бы соседский мальчишка из двести тринадцатой квартиры решил подшутить над ней, у уха рванув хлопушку. Помутнение, поплыли жёлтые круги. Лимонные, мандариновые, цвета спелого авокадо, апельсиновые, тыквенные пузыри. И друг за другом лопались, словно мыльные. Под ложечкой засосало. Выделилась слюна. Римма знала – это после прихода отходняк. Отходняк. Да. Иначе не назвать, наверное, он такой у алкашей.
Женщина осторожно распрямилась и потянулась, мысленно попрощавшись с видениями, пытаясь зафиксировать в памяти детали. В такие моменты она радовалась, что завязала с холотропным дыханием. Те приходы были сродни наркоманским, изучила тему досконально в больнице после сильных обезболов. И ускользала в холотропной практике нить расследования, приходили люди из прошлых поколений, сбивали с толку своими действиями, и Римма путалась, кто свои, кто чужие, так, поболтать пришли. Но встреча с «иными» всегда была яркой по ощущениям, и эта тонкая, хлипкая грань, когда ты между жизнью и смертью. Иногда в реальность возвращаться не хотелось. Этим практика опасна. Были не вернувшиеся. И майор Киборг прекратила, ведь сидит, не дремлет внутри боец, которому надо спасти планету. После каждого закрытого дела Римма говорила себе: «Всё, хватит! Пенсия, санаторий, имеешь право! Последний злодей, и на покой». И в тот же день. Если не час. Появлялся новый холодный.
Римма открыла глаза, сфокусировала взгляд на затухающей, казалось, подмигивающей свече. В одном ухе по-прежнему шумело, но она приспособилась. К бесконечному белому шуму после аварии. Другое ухо зато как локатор чутко стало улавливать непривычные звуки, иногда она слышала чётко звонок, который раздастся через минуту или шаги человека, идущего по лестнице, хотя жила со звукоизолированными стенами в дальнем углу межквартирной площадки.
Женщина долго привыкала к своим необычным способностям, а когда приняла – стало тошно от себя. Изгой, инок, пришелец. И кому я могу понравиться? Только таким же, как Серж. Человеку доставляет удовольствие копаться в кишках, взвешивать печёнку, принюхиваться к мёртвой плоти с упоением маньяка и рассматривать. Иногда ей чудилось, что на неё он смотрит так же. Как на труп. Сергей, вспомни… Сейчас он позвонит, раз, два…
– Алло. Ну что?
– Как ты это делаешь? Хотя, Римуш, ты завещала уже своё тело для изучения?
– Ты щас серьёзно? Вот по этому вопросу позвонил? – Она прижала трубку к уху плечом, доплелась до ванной и включила воду на полную.
– Нет, алё, не слышу. Я по важному вопросу, и да, утра не подождать. Ты вот обмолвилась про двадцать девять трупов. Помнишь?
– Нет, не припомню.
Римма выключила воду и напряглась, испугавшись, что начались провалы в памяти.
– Ты ведь рядом, так?
– Ну да, – в динамике что-то брякнуло, зашипело, и через минуту уже бренчал домофон.
Долговязый, одетый как всегда с иголочки, в любое время дня и года Сергей бережно снял с шеи кашне, повесил на крючок, снял перчатки, затем кашемировое полупальто натянул на плечики, разулся и аккуратно, по направлению носками к двери поставил начищенные ботинки. Римма ждала, вздыхая и поджимая губы. Как только гость захотел пройти в комнату, преградила грудью проход, указывая кивком на кухню.
– Ненадолго! Чай, улун?
– Спасибо!
– А улунов не держим, цейлонский байховый, у бабы Фёклы экспроприировала в чулане. Запасы, видать, с шестидесятых ещё.
Она поставила перед патологоанатомом когда-то бывшую жёлтой картонную коробку с изображением слона в попоне. В надежде, что ухажёр начнёт понимать шутки. Но Сергей развернул коробку, понюхал, прищурился, поднёс к настенной лампе, покрутил как древний артефакт. И вынес вердикт:
– Новодел.
– Ясно.
Римма тут же выкинула пустую упаковку в мусорное ведро, едва улыбнувшись.
– Так вот. Про двадцать девять трупов.
– Помедленнее, я записываю.
– Что ты, в самом деле, Римуш. Ну ладно, раскусила, не говорила. Нарыл сам. Полез чисто из изыскательных соображений почитать в архивах информацию о тех местах. Что было. Чего не было. И вот какой казус обнаружил. Зачитываю, – Павлинский смахнул экран телефона, – присядь. «Осень 1977 года обернулась для работников следственных органов г. Д. страшным потрясением. Один из грибников набрёл на небольшую поляну километрах в пяти от городской черты, где увидел подозрительные холмики. Бдительный гражданин обратился в милицию, и уже через день на место прибыли сотрудники местного УВД. Следственная бригада обнаружила в лесополосе тайное кладбище – 29 расчленённых тел без гробов». Ну ты понимаешь, меня заинтересовала изначально следующая инфа. Поэтому стал копать.
– Понимаю, вниманием не злоупотре… блять. – Римма намеренно сделала акцент на последних двух слогах.
Сергей дёрнул плечами, будто хотел по-маленькому и продолжил читать: «Это было ЧП союзного масштаба. Москва немедленно взяла дело под контроль, о находке был уведомлён сам министр Щёлоков. Дело строго засекретили. Прибывший из столицы комитет следователей высокого ранга взял расследование в свои руки, но местные сотрудники УВД, бывшие на хорошем счету, принимали участие в расследовании. Выяснилось, что все тела похоронены без одежды, скелеты принадлежали подросткам и молодым людям – самому старшему ориентировочно двадцать два-двадцать пять лет на момент смерти. Большая часть – девушки. Трупы были закопаны не в один день – степень их разложения однозначно указывала на то, что могилки появлялись постепенно в период более десяти лет. Самая свежая могила (которая и привлекла внимание грибников была выкопана не раньше, чем полгода назад».
– Занимательно…
Римма встала, с трудом разогнув больную ногу, и принялась расхаживать по кухне, не замечая кумачового бархата восхода. Заря заискрилась перламутром, женщина прищурилась от яркого света и, лишь когда рассвет скрылся за бродячей стаей серых туч, задумалась о смысле жизни. На что они с Серёгой потратили бесценную ночь? Широко зевнув, посмотрела на него, клюющего носом, но всё такого же с иголочки, как из стерильной лаборатории колба: продезинфицированного, надёжного.
– Твоя версия? – Римма отогнала дурные мысли после ночного бодрствования, напялив маску делового мента.
Сергей очнулся, тряхнул головой, снял очки, которые оставили глубокий след на его тонком длинном носу. Потёр переносицу, потом очки салфеткой. Покрутил во все стороны глазами. И буднично ответил:
– Без эмоций если, попахивает какими-то медицинскими опытами. Повторяю, все тела были изувечены. Травмы, подтвердила экспертиза, были нанесены при жизни. Кроме одного. Тридцатого. Это я накопал в газетёнке. Эту находку к делу не приобщили. Мол, своей смертью умер, и ладненько. Дело закрыли, тела перезахоронили где-то, наверняка, среди бесхозных. Знаешь почему?
– Чуйка меня никогда не подводит. Щас… – Римма постучала по лбу пальцем. Так дятел долбит по дереву в поисках пропитания. Тук-тук-тук, думай, Римма, просыпайся. – Стопудово, сидели в засаде, ждали, а никто не пришёл. Как пить дать. Ни трупаки прятать, ни выкапывать. А на тела запросов не было. В точку? – Римма просияла.
Сергей не удивился и лишь попросил кофе. Чёрного, с чайной ложкой сахара с горочкой. Он всегда ей напоминал, любимой женщине патологоанатома Павлинского. Но ей было неважно, что он любит и как. Её заботили только злодеи и раскрытия, отчёты и поиски.
– Одну, да, спасибо! Как всегда, Римуш, лучшие сыщики последнего столетия отдыхают. Проверили все картотеки хранилища, подняли все заявления – ни одного совпадения. Ни улик, ни жертв.
– Ясно, так и знала. Тупак какой-то, тело есть – дела нет. Какие планы? Я хочу смотаться к месту, где их нашли. И у деда порасспрашивать, чё он там нёс про жёлтые шары, вот чую, всё это как-то связано.
– Да, и вот ещё на сайте нарыл про твои места. Всё в ту же версию упирается. Пропал парнишка – чиновничий внук. Пошёл с бабкой в лес на часик по грибы-ягоды от дач недалеко. Бабка вернулась, но одна. Помутнение с ней случилось, говорит, в лес одна уходила. И волонтёры подключились, и просто добрые люди. Ты рассказывала про находку Зотова, а этот случай прям вписывается в его теорию. Сначала мальчонка увязался за бурундуком, с его слов. Бабушка не реагировала, и он воспользовался моментом. Чем дальше уходил в лес, тем больше видел разных птиц, которых не встречал, оленя, ещё каких-то зверей. Они его не боялись. Потом он почувствовал, что воздух стал тяжёлый, по показаниям, такой бывает перед грозой. Мальчонке лет десять, и я верю в то, что доходчиво мог объяснить, что с ним произошло. Углубляясь в чащу, всё больше слышал непривычных звуков, шорохов, вскриков. Но страшно ему не было. Он ориентировался на солнце и шёл по нему. Пока оно высилось над деревьями. А потом наступила тьма, и тогда он испугался. Но почти сразу увидел мужчину с факелом. Он взял его за руку и долго вёл куда-то. Пока не вышли в степь. Буквально так мальчик и описал это место. Сразу из леса в голую степь, с клочками травы и стелющимися кустами. Там паслись кони, бегали между палаток дети в странных одеждах. Вышли женщины и забрали его в один из домиков. По его рассказам, кормили копчёным конским мясом, говорит, ел раньше – узнал. И зажаренным на костре сыром. Хлеб был невкусный. Пресный с какой-то шелухой. А разговаривали люди в странных длинных одеждах на незнакомом языке.
– Жемайтский диалект, да?
– Не знаю, Римуш, но стенограмма где-то хранится с его допросом.
– Тебе когда на смену, Павлинский?
– Когда ты называешь меня по фамилии, означает одно – мавр сделал своё дело, мавр может идти. – Сергей посмотрел на наручные часы. – Римуш, уже сегодня.
– Ещё кофе?
– Нет, из ушей льётся. Не знаю, что ты задумала, но это у тебя отпуск, мой закончился. Помог, чем смог. Будь осторожна. Знаю ведь, не уймёшься.
Глава 3. Убийца на свободе
Такси подкралось к рядку ив, между которыми мелькнула дорожка. Римма рассчиталась с водителем и шмыгнула на аллею. Вскоре показался облупленный профильный забор с табличкой «Психоневрологическая больница с интенсивным наблюдением».
Калитку открыл охранник, при предъявлении «корочек» он мгновенно потерял интерес к посетителю и указал на главный административный корпус. По щебёнчатой тропинке она направилась к приземистому зданию, кивающему козырьком, из серого кирпича. Охранник успел доложить, её уже встречал на полуобвалившемся крыльце главврач больницы, склонив голову в поклоне, будто не из полиции прибыли, а сама Королева английская из Букингемского дворца. Поприветствовав, сразу провёл посетительницу в кабинет.
Навстречу с застывшей улыбкой по коридору прошёл худосочный человек, сходу не скажешь – женщина или мужчина, огромные штаны и растянутый свитер болтались на теле. Стеклянным взглядом он проводил майора, та почувствовала опасность, и по спине промчался холодок от взгляда сумасшедшего.
– Этот на поправку уже, свободное перемещение.
– Меня интересует Прохоров Андрей Борисович, поступить должен был к вам в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.
– Хм-м, задачка.
Круги под глазами врача, словно тёмные патчи, стали ещё более заметными. Он задумался и, извинившись, вышел.
Римма уселась за стол, поглядывая во двор из окна. Наблюдать за психами на прогулке ей не доставляло удовольствия, она отвернулась и, глядя на маятник в настенных часах, впала в транс. Так-так-так… Снова пришла с разговором синяя дверь.
– Да, сохранилось кое-что, – выдернул резким появлением из транса доктор. – Знаете ли, бывший главврач учреждения не сдавал вещи пациентов и не выкидывал. Утверждал, что они помогают в научных исследованиях. От Прохорова осталась школьная тетрадь в клеточку. Я бы назвал это записками сумасшедшего, но, когда пришёл на смену Дмитрию Петровичу, он попросил сохранить её. Был уверен, что когда-нибудь за тетрадочкой придут.
– Почему? – Римма, сидя за столом, подалась вперёд. – Ваш предшественник что-то ещё сообщил?
– Он часто беседовал с Прохоровым, считал его занятным собеседником. Но чаще говорили о старшем брате. Тот был на нём буквально помешан. У шизофреников, знаете ли, ярко выражен синдром мании преследования. Прохоров был уверен, что брат желает его смерти, потому что он много видел. Знал. Я считаю, что это психоз. Но доктор оказался прав в одном.
Врач, покопавшись в сейфе за спиной среди папок, выудил замызганную тетрадь и положил перед следователем.
– Где-то в девяностых годах сюда на лечение поступил некий бывший уфолог. Он видел жёлтые шары, эти же шары в каком-то лесу видел и Прохоров. Непонятное явление их и сблизило. Масляков, м-м, минуточку, сейчас вспомню, или Маслов. Уфолог гонялся за ними повсюду, его волновала природа их появления ему. Тот утверждал, что это духи-проводники в другое время, – психотерапевт был очень серьёзен.
Римма подумала, что сотрудники психушки сами отчасти сумасшедшие. Другим здесь не выдержать.
– О, вспомнил, – лицо доктора вспотело, покрылось бордовыми пятнами, глаза лихорадочно заблестели. – Маслаев, м-м-м, – поднял палец, – шизофрения по маниакально-депрессивному типу. Маслаев, кстати, научил друга грамоте. Это заняло годы, но у Маслаева из-за специфики болезни был большой запас терпения. Прохоров изучил алфавит и смог писать простые слова – вот, на первых страницах видны его потуги.
Римма взяла тетрадь и открыла сразу в самом начале.
– А скажите, Прохоров умер своей смертью? В больнице?
– Почему умер? Я это сказал? – доктор опустил очки на кончик пористого носа. – Его здоровья хватит на нас с вами, всех переживёт. Прохоров был выписан из больницы ввиду того, что болезнь регрессировала в достаточной степени, чтобы больной не представлял угрозы для себя и общества. А тетрадочку оставил на хранение. Но… маленькое примечание, несколько листов он всё же вырвал. А здесь, сами видите… – Римма равнодушно полистала взад-вперёд, просмотрев содержимое: каракули, бессвязные словосочетания и неологизмы. – Слышал от Маслаева, которого ученик продолжал навещать до его кончины, Прохоров отослал копии записей по почте в ГУВД города Д. с припиской «секретно и важно». На удивление, там приняли, к-хм, «секретную» корреспонденцию как положено и отправили в архив. Это всё со слов Маслаева. Он уже был стариком, заговаривался, я не очень-то ему верил.
– Спасибо вам, помогли. Скажите, а велика вероятность, что у вас хранится адрес пациента, который здесь лечился почти пятьдесят лет назад? Ведь в деле должны быть все данные?
Майор Лебедева уже выстроила в голове определённую цепочку, ведущую к преступнику, оставалась маленькая деталь – жёлтые шары. Уточнила про адрес, лишь чтобы проверить свою версию.
– Ваш вопрос меня поставил в неудобное положение, – доктор прошёл по вытянутому кабинету с тёмно-синими, переходящими в зелёный стенами, к окну. Почему-то будто с опаской выглянул из-за шторы вниз. Повернулся к Римме с выражением лица, сменившим предыдущее, словно до этого своего движения он ходил в маске, а теперь её снял.
В его мимике майор Лебедева прочла шипучую смесь эмоций: от ликования до детского удивления, толику укоризны в сдвинутых бровях и лихорадочный блеск в глазах. Такой блеск последний раз она видела на допросе. Во взгляде му… гражданина, человеком его назвать она не смогла бы, расправившегося со своей соседкой. Он её сперва задушил. Потом откромсал голову маникюрными ножничками. На расчленение ушло больше недели. Замотал жертву в ковер. А сверху присобачил голову, рот бедняги забил астрами. На которые у пи… был устойчивый поллиноз. А соседка любила астры. И каждый раз их высаживала под окном после уничтожения злобливым соседом.
Римма придирчиво осмотрела врача психушки с ног до головы. Хоть ты тресни, даже с опытом и годами, не научилась вычислять маньяков. Холодный, звериный, лихорадочный блеск в глазах – лишь киношный штамп. Но то, что доктор не в себе, – считывалось.
Римма привстала, ожидая от собеседника любой реакции. Автоматически рука потянулась к кобуре, которую она успешно оставила в сейфе, как и пистолет. На столе под бумагами нащупала ручку и плотно сжала в кулаке. Доктор прошёлся до двери, не глядя на майора, открывая и закрывая дверцы стеллажа. Выдохнул. Успокоился.
– Вспомнил! – он торжествующе поднял палец.
– Уф. Я уж думала, пригласить кого, плохо человеку, – Римма хмыкнула в кулак. Забыв, что из него топорщится ручка. Уже со сломанным корпусом. Она поспешно её отложила. – Так что вы вспомнили?
– Где-то сохранились его рисунки. Очень качественные, надо заметить. О-о, пойдёмте, – доктор указал на дверь. – Прошу, – пропустил гостью вперёд, – сейчас налево, мимо столовой, в конце коридора холл, там столик с шахматами, и над ним. Сами, собственно, увидите.
Римма напряглась, но виду не подала.
Дошли до аппендикса в конце коридорной кишки. Он освещался лишь сквозь квадратики решётки и листву деревьев скудными солнечными лучами. В углу между сутулым стеллажом с книгами и шваброй в эмалированном ведре прикорнул столик с облупленным лаком. Ножки его были привинчены к полу болтами. Римма сразу вспомнила допросную в отделе. На столике покоилась запылившаяся шахматная коробка.
Она вопросительно посмотрела на довольного собой доктора с застывшей между седыми усами и козлиной бородой улыбкой. Он взглядом учителя указал на стену. Римма почувствовала боль в ноге, состоявшей сплошь из железа и шарниров. Сморщилась. У кого-то травмированные конечности болели на погоду, у неё – от волнения. Организм, побывавший на краю жизни, больше не был способен реагировать. Для него тревога – шок на повторе. Кровь внутри будто густела, тело костенело, а нога адски горела и ныла одновременно. Но Римма со временем научилась жить, стараясь ничему не удивляться. Но не в этот раз. Прочла мантру, лично сконструированную из молитв, междометий, песенных куплетов. И более пристально вгляделась в картину на стене, с которой не сводил глаз главврач.
На полотне в рамке явно гуашью изобразили пару. Идущую по лесу, взявшись за руки. За ними дом с синей дверью. А перед ними золочёные шары. Они были так детально прорисованы, эти шары-огни, что Римма могла поклясться: внутри каждого видны глаза. Не одного и того же человека. Разных.
– Что это за?.. – только и выдавила она.
– Картина! – констатировал факт доктор, удивляясь её вопросу.
– И без вас знаю, что на ней? Я уже догадалась, кто автор. Он как-то трактовал писанину?
– А как же. Это души невинно убитых.
– Кем?
– Ну, эти вопросы вы должны задавать не мне. К-хм. Это больше по вашей части. И, как вам сказать, он художник с больным воображением, он так видел, – глаза мужчины поблёкли. Он будто сдулся. – Что ж, надеюсь, был вам полезен?
– Более чем. Я это забираю, – Римма сняла картину со стены.
Врач пожал плечами.
– А, кстати, адрес Прохорова запишите. Хотя, уверен, у вас прекрасная память и считывается сразу – вы незаурядная личность. Господину Прохорову повезло. Вы!.. – Доктор всадил очки в глазницы и вперился как ящерица сквозь линзы на Римму. Не моргая. Волосы у нее на затылке зашевелились, хотя не из пугливых. Многое повидала.
Путь её в органах был долгим. Послужила и кинологом в начале карьеры, и в группе захвата, потом учёба, оперотдел, снова учёба. Отдел убийств. Римма при своих исходных данных: трудолюбии, целеустремлённости и с учётом отсутствия семьи и детей могла сделать успешную карьеру и сидеть в главке с погонами генеральши. Но звания её интересовали мало, как и деньги. Она никогда не думала о насущном, где жить, что есть. Главное – методично раскрыть очередное дело с минимумом затраченного времени и энергии. Головоломки – её страсть.
Для считывания психологических портретов и общения с неприятными особями у неё в отделе была барышня. Подружка, бывшая сокурсница Зотова из академии. Толковая девица, но этот ярко-алый маникюр, напоминающий по цвету артериальную кровь. Бр-р. Римма мотнула головой, зафиксировав цепочку мыслей. Остановилась на крови. Связь. Родство.
Забыв попрощаться, она устремилась, припадая на покалеченную ногу, в кабинет врача. Схватила тетрадь, картину запихнула под широкую кожаную куртку. «Благо "оверсайз", под неё при желании можно было и Павлинского запихнуть», – подумала Римма, вызывая такси.
Глава 4. Неожиданная встреча
Она любила сидеть впереди, вытянув ноги. Но в такую глушь, видимо, кроме баклажановой «четвёрки» с крякающей подвеской никто бы не поехал. Хмурый таксист из ближнего зарубежья со сдвинутыми у переносицы мохнатыми бровями, в тюбетейке поверх шапки, мог дать фору на кастинге любому актёру-разбойнику из фильма про Али-Бабу, подумала Римма. И напела под нос «хатуба-хатуу-уба, уу, хатуба».
С заднего сидения Римма заметила в зеркале потеплевший взгляд водилы. Он медленно повернулся, расплывшись в золотозубой улыбке, покачивая головой и подвывая в такт мелодии. Римма умела подкупать людей, просчитывая их лакмусовые бумажки души на раз. Она попросила сдвинуть переднее сидение до упора. Никогда не видела, чтоб так старались даже за деньги угодить. Несмотря на дребезжание гниющего металла и воняющий бензином салон, расслабилась. Ей главное – доехать до районного центра. А дальше на комфортабельной электричке – почти до подъезда.
При проверке билетов в электричке контролёр выхватил взглядом красную корочку. Римма заметила, что он заметил. Глаза его забегали. Майор Киборг терпеть не могла мельтешащий взгляд, который она ловила не так уж и редко, особенно у людей профессий, вынужденных ходить по форме. Как говорила Зиночка, профайлер отдела, форма в подсознании – признак власти. И ты вроде бы с признаками, но без возможностей. А блуждающий взгляд… Римма и без профайлера знала ответ. Человек по привычке растерялся, стушевался, это не всегда означает, что билетёру есть что скрывать и вчера он, к примеру, зарубил топором старуху-процентщицу.
Римма достала из пакета тетрадь, когда проверяющий отошёл, откинула пластиковый столик и открыла её в том месте, где были вырваны листы. Почувствовала едва уловимый запах, поднесла к носу: хлор, чернила, какой-то не резкий, но знакомый запах. Орех, что ли. И тут на колени упала шелуха тыквенной семечки.