Братья Карамазовы. 3 том. 3 Книга

Поссе подошел к Карамазову и схватил его за руку.

– Вы всегда танцуете. Тут есть моя protégée. Машу, пригласите ее, – сказал он.

– Где? – спросил Карамазов.

– Виноват, – сказал он, обращаясь к барону, – этот разговор мы в другом месте доведем до конца, а на бале надо танцевать.

– Он вышел вперед, по направлению, которое ему указывал Поссе. Отчаянное, замирающее лицо Маши бросилось в глаза Алексею. Он узнал ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая…

– Позвольте вас познакомить с моей дочерью, – сказала графиня, краснея.

– Я имею удовольствие быть знакомым,… – сказал Алексей с учтивым и низким поклоном…

«Давно я ждала тебя», – как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка своей просиявшей из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо Алексея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Карамазов был одним из лучших танцоров своего времени. Маша танцевала превосходно. Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастья… Ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки; Маша казалась девочкой, которую в первый раз оголили и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо.

Карамазов любил танцевать и, желая поскорее отделаться от политических и умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее разорвать этот досадный ему круг смущения…, пошел танцевать и выбрал Машу, потому что… …она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих.

Том второй

Часть третья

Глава XVI

Роман «Война и мир»

Л. Н. Толстой

Танец был закончен, и Карамазов присел отдохнуть, наблюдая за всеми гостями.

Какая-то девушка танцевала в первой паре, и, к ее счастью, ей не надо было говорить, потому что Корсунский все время бегал, распоряжаясь по своему хозяйству. Карамазов с Машей сидели почти против нее. Она видела их своими дальнозоркими глазами, видела их вблизи, когда они сталкивались в парах, и чем больше она видела их, тем больше убеждалась, что несчастье ее свершилось. Она видела, что они чувствовали себя наедине в этой полной зале. И на лице Карамазова, всегда столь твердом и независимом, она видела то поразившее ее выражение потерянности и покорности, похожее на выражение умной собаки, когда она виновата.

Маша улыбалась, и улыбка передавалась ему. Она задумывалась, и он становился серьезен. Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Незнакомой девушки к лицу Маши. Она была прелестна в своем простом черном платье, прелестны были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные легкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести.

Незнакомая девушка любовалась ею еще более, чем прежде, и все больше и больше страдала. Та чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это. Когда Карамазов увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее – так она изменилась.

– Прекрасный бал! – сказал он ей, чтобы сказать что-нибудь.

– Да, – отвечала она.

Часть первая

Глава XXIII

Роман «Анна Каренина»

Л. Н. Толстой

Когда прекратились танцы, то все направились к ужину, а Маша таинственно исчезла. Алексей Федорович, за искал ее глазами, но не нашел и огорчившись этим, он покинул Государственный зал, не дождавшись окончания королевского приема. Пойдя с мыслью, вернуться к себе на квартиру. Выходя из дворца, Алексей Федорович, окинул взгляд на балкон и в нем вскружился мысленный поток:

У. Шекспир

Ромео и Джульетта

Акт II

Сцена 2

Ромео

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

(Маша появляется на балконе)

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта – это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья,

Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней.

Не будь служанкой луны ревнивой!

Цвет девственных одежд зелено-бледный

Одни шуты лишь носят: брось его.

О, вот моя любовь, моя царица!

Ах, знай она, что это так!

Она заговорила?

Нет, молчит.

Взор говорит. Я на него отвечу!

Я слишком дерзок: эта речь – не мне.

Прекраснейшие в небе две звезды,

Принуждены на время отлучиться,

Глазам ее свое моленье шлют —

Сиять за них, пока они вернутся.

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит,

Как свет дневной лампаду затмевает;

Глаза ж ее с небес струили б в воздух

Такие лучезарные потоки,

Что птицы бы запели, в ночь не веря.

Вот подперла рукой прекрасной щеку.

О, если бы я был ее перчаткой,

Чтобы коснуться мне ее щеки!

Карамазов, только хотел подойти поближе, чтобы заговорить с ней, но ее образ на балконе тут же растаял, словно его и не было.

ИСААКИЙ

Повсюду вижу Бога моего,

Он чад своих отец – и не покинет,

Нет, не отвергнет никогда того,

В ком вера в Милосердного не стынет.

Господь, мой Бог – на суше, на водах,

И в шумном множестве, в мирском волненьи,

И в хижине, и в пышных теремах,

И в пристани души – в уединеньи…

Нет места, коего лучом Своим

Не озарял бы Он, повсюду-сущий;

Нет мрака, нет затменья перед Ним:

Всем близок Благостный и Всемогущий.

В. К. Кюхельбекер

«В то время как Валент выходил из Константинополя с полками своими, блаженный Исаакий зашел вперед его и громогласно воскликнул:

– Царь! Отопри храмы для правоверных, и тогда Господь благопоспешит пути твоему.

Но царь не отвечал ему, презирая его как простеца и безумца; не придав значения словам его, он продолжал путь свой.

На другое утро блаженный старец, подойдя к царю, опять сказал:

– Открой, царь, храмы для правоверных, и тогда война окончится для тебя благополучно: ты победишь врагов своих и возвратишься домой с миром в добром здравии».

День тридцатый

«Житие преподобного отца нашего

Исаакия Исповедника».

Был тринадцатый день их пребывания в Петербурге, когда Еву Александровну, охватил ужас отчаянья от успехов в деле пропаганды революционной деятельности Петра Моисеевича. Дело в том, что ему удалось набрать как минимум двадцать делегатов на будущий съезд, которые готовы были отправиться в Финляндию на собрание. Ее охватила паника и страх за судьбу написания Новейшего Завета и ей уже грезилось, как Алексей Федорович, оставит эту затею и поддавшись всеобщему настроению, возвратится в Петербург для устройства вооруженного восстания в столице. Где его, как она, это себе представляла, неминуемо ожидает смерть.

– А что вы к папеньке вашему заходили? И, как он? – спросил ее Петр Моисеевич.

– Все так же, пьян и весел. Особенно обрадовался, что я за вас замуж вышла, – ответила она флегматично.

– Не даром, не даром, его радость, но вы, вот что…. Мои дела подходят к концу и вы, если у вас есть еще что-то из неоконченного, то прошу завершите, ибо мы возвращаемся в Финляндию.

– Как?! Так скоро?! А я рассчитывала….

– Нет, время быстротечно дорогая и потому поторопитесь. Час грядет, что называется.

Ева Александровна, вся растерялась, беспорядочно собравшись с неостывшей верой, буквально пересиливая себя, из-за царившей в ней тревоги, направилась в Исаакиевский Собор, чтобы в молитве обратиться к Богу и ходатайствовать перед Ним за успех их начинания. «Открой, царь, храмы для правоверных, и тогда война окончится для тебя благополучно», – шепча первые слова, что пришли ей в голову и осознавая попутно: ее тело, есть храм и она должна теперь распахнуть свою душу в воззвании к Богу.

«Чернильница», встретила ее своим холодным неоклассическим экстерьером выражающего традиционный русско-византийский стиль планировки в виде греческого креста с большим центральным куполом и четырьмя вспомогательными куполами на фоне пасмурного неба.

В Собор она вошла шестиметровыми дверьми из дуба, покрытые бронзовым литьем с декоративной патиной, внутри которых расположены рельефы и статуи. Оказавшись в замкнутом пространстве храма площадью в четыре тысячи квадратных метров, она затаила дыхание словно в преддверии высокой аудиенции. Смешение различных стилей, типичный образец эклектики, который органично соединяет в себе холодность мрамора и гранита, богатство позолоты, пышность витражей и яркость росписи. Пилоны и продольные нефы имеют строгие классические черты, а вот своды выполнены в пышном стиле итальянского барокко. Двери и внутренняя часть барабана купола – типичный образец ренессанса. Пройдя в центральную часть, где четыре массивных пилона удерживали барабан с куполом и окнами с сферическим сводом, высота которого составляла шестьдесят семь метров, она замерла и ей больше никуда не хотелось идти.

Ева Александровна, в этот момент поняла: это должно произойти здесь. На нее из алтарного окна большого витража потрясающей яркостью и глубиной, смотрел Спаситель их взгляды сошлись, а над ее головой красовалась роспись Брюлова: «Богоматерь во славе». На ней изображена Богородица в окружении святых, среди которых и покровители императорской семьи. Изображения идут по кругу, а центр оставался свободным придавая пространству легкость и намекает верующим на бесконечность небесного царства. Оформление нижнего края плафона создает плавный переход от строгих архитектурных форм к ярким и торжественным элементам росписи, знаменуя спасительный исход для последователей Христа.