Покровы самовыражения
— Ты всегда так разговариваешь?
— Нет. Иногда я молчу. Выглядит умнее.
Она фыркнула — почти против воли. От этой его неловкой самоуверенности вдруг стало легче, чем от сочувствия.
Она рассказала больше: о доме, где всё правильно; об Илье, которого нельзя назначить виноватым; о стыде за собственную остановку. Максим слушал, но пару раз поглядел на телефон — горел срок сдачи эскиза. Анна заметила, обиделась на секунду и тут же остыла. Перед ней сидел не судьбоносный посланник, а человек со своими долгами, дедлайнами и дурной привычкой исчезать в работу.
Позже они спорили о работе, которую он принёс. На одном листе была женская фигура в слишком большом пальто, почти растворённая в сером фоне. Анна сказала, что левая часть пустая не по замыслу, а от лени. Максим возмутился, начал защищаться, потом замолчал и придвинул лист к свету. Разговор вдруг перестал быть про их прошлое. Они снова смотрели на бумагу как люди, для которых пятно, линия и пауза между ними могут быть важнее правильной интонации.
— Вот здесь, — сказала она, коснувшись края листа, — ты увёл плечо, чтобы оно стало красивым. А ему надо быть тяжёлым.
Максим посмотрел на неё с такой быстрой благодарностью, что она отвела глаза. Ей стало страшно: живая часть её не умерла, она просто ждала случая обидеться, встрепенуться, вмешаться в чужую композицию.
— Я не хочу быть твоей запасной дверью, — сказал он наконец. — И спасателем не умею. Я уже исчезал, Ань. Могу опять накосячить. Но ты пришла — и мне не всё равно.
Он сказал это грубо, без блеска. Анна поверила не словам, а сбитой хрипоте в голосе и тому, как он не сумел сразу поднять глаза.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Но делать вид, что ничего не происходит, я уже не хочу.
Максим опустил взгляд в чашку и кивнул.
Они вышли уже в темноте. Под фонарём крутилась мокрая снежная крупа. Максим поднял воротник; на ресницах у него осели белые точки и через секунду растаяли. Он сунул руки в карманы и поморщился от ветра.
Они разошлись у метро. Максим ушёл к трамваю, а Анна зашла к цветочному киоску и попросила самый дешёвый ирис. Продавщица завернула один стебель в тонкую бумагу и пробила чек.
Дома она поставила ирис в пустую банку из-под оливок. Цвет оказался темнее, чем при фонаре: синий уходил в фиолетовый у самого основания.
В блокноте появилась строка: «ирисы у метро. Не делать красиво». Рядом она дописала цену кофе, номер автобуса и кривую стрелку к слову «синий». Стрелка ушла за край страницы.
Глава 7. Двойное освещение
В кофейне она снова выбрала столик у окна, только теперь — одна. За стеклом спешили люди под зонтами, у остановки кто-то ругался, официантка поставила чашку и бросила: «Сахар сами возьмёте». Анна потянулась к сахарнице, хотя кофе всегда пила горьким, и остановила руку на полпути. Ей просто нужно было за что-то держаться.
Днём всё ещё держалось: покупки, звонок матери, сообщение Илье о счёте за интернет. Ночью радость от встречи с Максимом выползала из углов, а рядом устраивалась вина — без крика, без объяснений, просто садилась напротив и ждала.
Телефон лежал экраном вверх. Пустое сообщение Илье открывалось и закрывалось несколько раз. Она набирала «нам надо поговорить», стирала, писала «ты сегодня во сколько?», стирала снова. Тесно было не от чужой вины, а от собственной трусости, которой уже не удавалось дать приличное имя.
В конце концов она сунула телефон в сумку и расплатилась наличными, хотя обычно платила картой. Бумажная сдача помялась в кулаке. Разговор с Ильёй не отступил; он только оброс мелочами, липкими, как след от сахара на столе.
На минуту солнце вырвалось из-за туч и легло полосой на белую чашку. На фарфоре стала видна тонкая трещина. Анна провела по ней ногтем, услышала сухой щелчок и закрыла блокнот.
На улице ветер ударил в лицо. У перехода она купила жвачку, хотя давно не жевала, и всю дорогу домой мяла в кармане чек. Разговор с Ильёй никуда не исчезал. Он шёл рядом, как третий человек, не отставая ни на шаг.
Дома она поставила на стол две чашки: одну себе, другую машинально для Ильи, хотя он ещё не вернулся. Потом убрала вторую в шкаф так резко, что фарфор стукнулся о соседнюю кружку. Этот звук маленькой ссоры с вещами оказался честнее всех формулировок.
Она достала заказанный холст. Курьер привёз его днём, оставил в прихожей, и белый прямоугольник всё это время стоял у стены как вопрос без знака. Анна сняла плёнку, провела ладонью по грунту. Поверхность была холодная, чуть шершавая. Рука вспомнила движение раньше головы: проверить натяжение, повернуть к свету, прищуриться.
Из ящика комода она вытащила старый фартук. На кармане осталась засохшая полоса кадмия, возле завязки — пятно от кофе. Фартук не сходился на талии так свободно, как раньше; Анна дёрнула тесёмки, рассердилась и всё равно завязала. В зеркале перед ней стояла женщина, которая выглядела не вдохновлённой, а виноватой на месте преступления.
Она не стала писать. Только поставила холст на стул, открыла банку с водой для кистей, хотя масло водой не смывают, и засмеялась от собственной забывчивости. Потом долго мыла банку заново, налила растворитель, закрыла окно, снова открыла. Ритуал возвращался по частям, скрипя, как дверь после зимы.
К ночи она всё же написала Илье: «Нам надо поговорить». Посмотрела на три слова и не отправила. Красиво. Театрально. Тогда стёрла и набрала заново: «Вернёшься — не ложись сразу. Я хочу поговорить». Некрасиво. Зато по делу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов