Снаружи закона:Двойная игра

Глава II. Тень и кровь.

Тот день начался слишком идеально, чтобы закончиться хорошо. Ясное солнце, тёплый ветерок и моя четырёхлетняя дочь Таня, полная энергии.

Мы бегали, смеялись, и я, как дурак, думал, что так может продолжаться вечно. До тех пор, пока в углу двора она не нашла его. Маленький, грязный, полумёртвый котёнок. Таня подбежала к нему, и её глаза наполнились слезами, прежде чем она что-то сказала по этому дурацкому поводу.

- Пап, можно мы его оставим? – чёрт меня дернул посмотреть на неё на мою принцессу с этим пищащим комочком в руках.

- Ты же в курсе, мама против животных. – пробормотал я, уже чувствуя себя побеждённым. - Но я... не против.

- Так мы кошку заведём? – она вся светилась. - Давай скажем маме, что это ты захотел! Пап, ну пожалуйста, тебе его не жалко? – взгляд упал на котёнка. Бедолага из последних сил цеплялся когтями за подол её платья. Видно было - болен, и сильно.

- Ладно, берём. – выдохнул я. - Но условия: кормить, купать, убирать - твои заботы. Я только лечение. Согласна? – она закивала так, что слёзы брызгали во все стороны.

- Что ж, рядовой, добро пожаловать в семью.

Дальше - по накатанной. Магазин, ветеринарка. Диагноз - инфекция. Уколы, паспорт, горсть лекарств. Дома - операция «чистка»: ванна, промывание носа, попытка скормить таблетку. Пока я пытался пообедать, котёнок, уже немного окрепший, пищал и карабкался по моей штанине. Я отломил кусок сосиски - он схватил её и умчался в угол.

- Пап, а котёнку хорошо? – спросила Таня, осторожно гладя его.

- Лучше. – кивнул я. - Но помни, он ещё маленький и болен. И мой руки.

- А где мама?

- На работе. – соврал я, сжимая вилку. Я не знал, где эта истеричка и с кем. Но тишина без её вечного пиления была благом. Вроде бы забрал у неё пилу, а она всё пилит и пилит. А я, между прочим, оперативник уголовного розыска. Не милиции уже - полиции, после всех этих реформ.

Младший лейтенант. Ловлю маньяков, а вечерами пытаюсь быть отцом для дочери, которая уже в садике «замуж вышла» - смешно, да? Мы покормили котёнка, назвали Мурзиком. Я дал ему лекарства, повалился на диван с чаем. Котёнок запрыгнул ко мне, я скинул его. Он - снова. В итоге я сдался. Он заснул у меня под боком, мурлыкая, а я, слушая этот тихий моторчик, сам не заметил, как отключился.

Сон прервал звонок. В дверях стоял мой брат Лёха с подарками для племянницы. Воздушные шары, куклы - комната наполнилась смехом. Даже Мурзик, проснувшись, подошёл, задрав хвостик. Мы с братом дурачились с Таней, подбрасывали её, качали. А потом ушли на кухню. И Лёха стал серьёзным. Он нервно стучал ложкой по столу.

- Братан, мне нужно с тобой поговорить. Я видел Оксану... с другим. Думаю, она тебе изменяет. – я захлебнулся чаем. Комок встал в горле. Измена? Мы столько лет вместе...

- Спасибо, что сказал. – с трудом выдавил я. - Разберусь. – мы просидели ещё, обсуждая возможные причины и последствия. Но все слова были пустыми.

- Оксан, Леша видел тебя с другим. Объясни.

- Что?! – она вспыхнула. - Ты веришь ему, а не мне? Это просто коллега!

- Прекрати орать! – мой голос прозвучал тихо, но с такой железной холодностью, что она на мгновение замолчала. - Леша не врёт. Говори правду.

Она сдулась, уткнулась в ладони.

- Я не изменяла... Мы просто общаемся... – во мне что-то ёкнуло. Похолодело внутри.

- Хочешь, я поверю? – я подошёл ближе. - Но запомни, сука: узнаю, что хожу с рогами, - убью и тебя, и твоего уёбыря. Номер его машины у меня уже есть. Предупреди его.

В этот момент из-под стола вышел Мурзик. Оксана взглянула на него с таким отвращением, будто он был гадюкой.

- И это что ещё? – её голос снова зазвенел. - Сергей, я не хочу животных в доме! Мы договаривались!

Всё, что копилось годами - её истерики, вечное недовольство вырвалось наружу. Злость, обида, презрение, она пнула котенка в сторону двери. Я схватил её за волосы и буквально вышвырнул за дверь. Вещи полетели следом.

- Съёбывай к матери! – прорычал я, захлопывая дверь. Стоя в прихожей, я пытался отдышаться. Внутри всё клокотало. Чтобы прийти в себя, я пошёл к дочери. Её улыбка и выдуманный чай стали единственным якорем в этом хаосе.

Вечером Лёха вернулся с ящиком водки. Мы пили молча, не нуждаясь в словах. Каждая стопка была будто глоток расплавленного свинца - тяжело шла внутрь, но хоть как-то приглушала вселенскую пустоту, что разъедала меня изнутри. В голове стоял гул, мир плыл, но сквозь этот алкогольный туман боль была острее, только другая - тупая, ноющая, как гниющая рана. Внезапно на телефон пришло сообщение. Вибрация прожужжала по дереву стола, как удар током. От коллеги. Коротко и без эмоций: адрес. Федосенко Иннокентий Валериевич.

Тот самый ёбырь. Словно щелчок выключателя. Пьяный ум, лишённый тормозов и полутонов, не ищет сложных путей. Всё потеряно - жена, жизнь, будущее. Значит, можно идти до конца. Абсолютно. Холодная, кристальная ясность возникла в висках, несмотря на водку. Я поехал. Автобус был почти пуст. Я сидел у окна, прилип лбом к холодному стеклу. Фонари за окном плыли в ночи, растягиваясь в жёлтые полосы, будто следы от слёз.

Я не думал ни о чём. Только смотрел на эти размытые огни и чувствовал, как внутри закипает какая-то чёрная, густая смола. Каждый толчок на кочках отдавался в висках тупым ударом. В ушах стучала кровь, смешиваясь с рёвом двигателя. Я видел своё отражение в тёмном стекле - бледное, искажённое маска с пустыми глазами. Её машина стояла во дворе. Этот красный хетчбэк, который я выбирал вместе с ней. Он стоял тут, как доказательство всего предательства, всего цинизма этой жизни. Сердце не заколотилось, наоборот, словно сжалось в крошечный, холодный камень. Я постучал в дверь. Кулаком.

Твёрдо, без колебаний. Дверь открыл он. В растянутой домашней футболке, с ленивым, снисходительным выражением лица, которое сменилось на удивление, а потом на страх. И всё завертелось.

Он что-то крикнул, попытался захлопнуть дверь, но моя нога была уже в проёме. Я ввалился в прихожую. Пахло кофе и её духами. Запах, который когда-то был родным, а сейчас стал ядовитым. Драка была некрасивой, грязной. Мы сцепились, как звери, с грохотом повалились на пол. Удары сыпались с обеих сторон - тупые, глухие. Я бил кулаками по чему попало, чувствуя, как костяшки отбиваются о его рёбра, челюсть. Он был силён, отчаянно цеплялся, пытался достать до лица, царапался. Крик стоял оглушительный -его хриплый рёв, её визгливые вопли.

Сережа, остановись! Ради Бога! – Оксана бросилась между нами, тонкая, вся в слезах. Я уже не видел, не слышал. Мозг отключился, остались только инстинкты. Один из моих ударов, короткий и жёсткий, пришёлся ей по лицу. Она ахнула и осела на пол, как подкошенная. На секунду в голове что-то ёкнуло, но тут же захлестнула новая волна ярости. Я уже не видел её, не видел его лица - только бил. Било мое тело, моя боль, моё отчаяние. Пока он не обмяк.

Он отполз к столу, прислонился к нему, пытаясь отдышаться. Его голова была запрокинута, на губе алела кровь. Я стоял над ним, тяжело дыша, весь горизонт застилал красный туман. И тут мой взгляд упал на стол. На краю, рядом с немытой кофейной чашкой, лежал кухонный нож. Небольшой, с узким лезвием, тот самый, что режет хлеб и колбасу для семейных ужинов. Рукоять была тёмного дерева. Он лежал там, будто ждал меня. Будто всё это - просто режиссура какого-то безумного спектакля, и вот он, ключевой реквизит. Время замедлилось.

Я не думал. Моя рука сама потянулась к столу. Пальцы обхватили рукоять. Дерево было прохладным и шершавым. Вес ножа, идеально лёгкий и привычный, казался продолжением моей руки. Я даже не взмахнул им, это было не резкое движение. Это было медленное, неотвратимое, как ход маятника, вложение лезвия ему в горло. Он не успел даже испугаться. Только глаза - эти наглые, самоуверенные глаза - вдруг распахнулись от непонимания, потом от ужаса, и в них вспыхнула бездонная, животная боль. Раздался короткий, булькающий звук, похожий на то, как вытаскивают пробку из бутылки. Тёплая струя брызнула мне на кисть руки. Его тело дёрнулось, затрепетало в последней судороге и замерло, безвольно сползая по стене на пол.

И в тот же миг адреналин, что гнал меня все эти минуты, отступил. Словно плотину прорвало. Меня окатило ледяной, пронизывающей до костей волной ужаса. Он был мёртв. Я видел остекленевший, ничего не выражающий взгляд, направленный в потолок. Рот полуоткрыт. А на полу, рядом, лежала она — Оксана, без сознания, с красным пятном на щеке.

В голове чётко, почти механически, щёлкнул режим оперативника. Тот самый, что годами вдалбливали на службе. Паника была смертельно опасной роскошью. Я заставил себя дышать ровно. Действовал на автомате. Прошёлся по квартире тряпкой, стирая свои отпечатки с дверных ручек, поверхностей. Подошёл к ней. Сердце сжалось от чего-то острого и чужого, но я подавил это. Взял её руку - такую знакомую, такую родную - и измазал пальцы в липкой, тёплой крови, что текла из раны на горле Кеши. Потом обхватил её ладонью и заставил сжать рукоять того самого ножа, оставив чёткие, неоспоримые отпечатки. Её пальцы были безвольными, мягким. Мне стало физически плохо.

Всё. Я вышел. Затворил дверь. Спустился по лестнице. Двор был пуст и безмолвен. Я сел в подошедший автобус, такой же пустой и безразличный, как и тот, что привёз меня сюда, и поехал к коллеге Лене. Смотрел в окно, но больше не видел ничего. Только отражение убийцы в тёмном стекле.

Лена открыла не сразу. Я видел в глазке смещение тени, ее молчаливое раздумье. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Она стояла на пороге, в растянутой домашней футболке, с лицом, одутловатым от сна, и это простое, обыденное несовершенство вдруг показалось мне единственной реальной вещью в этом сошедшем с ума мире.

-Сережа? Что случилось? – ее голос был хриплым от сна, но в нем уже зазвенела тревога. Я не ответил. Просто шагнул внутрь, заставив ее отступить. Прихожая была крошечной, пахло лавандой и лаком для волос. Уют, которого больше не существовало.

- Ты весь какой-то... – она не договорила, всматриваясь в меня при свете. Ее взгляд скользнул по моим рукам, по рубашке, и она замерла.

Я посмотрел вниз. На манжете, там, где я стирал кровь тряпкой в их квартире, осталось пятно. Маленькое, ржавое, но для глаза профессионала - ярче неоновой вывески. И на ботинке - еще один засохший брызг, похожий на грязь, но мы-то знали, что это не грязь. Она поняла. Не все, но достаточно. Ее лицо вытянулось, побледнело. Она отшатнулась ко мне спиной, упершись в вешалку.

- Что ты наделал? – прошептала она, и в этом шепоте был не страх, а ужас. Ужас коллеги, который знает, какая цена у таких дел. Мозг, до этого работавший как исправный автомат, наконец, включился.

И первое, что он выдал, был не логичный план, а спазм. Горло сдавило, живот свело судорогой. Я рухнул на колени перед ее старым шкафом-стенкой и его вывернуло. Прямо на чистый, пахнущий лаком паркет. Вывернуло черной, горькой желчью и непрожитой яростью. Лена не закричала. Не побежала к телефону. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалась стремительная, как молния, работа мысли.

Оценка ущерба. Поиск выхода. Мы были коллегами. Мы знали систему изнутри. Мы понимали, что такое улики и что такое пожизненный срок. Она молча ушла в ванную, вернулась с мокрым полотенцем и тряпкой. Протянула мне полотенце.

- Умойся. – голос ее был твердым, обезличенным. Голос оперативника, принимающего вызов. Пока я вытирал лицо, она без единой дрожи в руках убрала лужу на полу. Ни слова упрека. Ни вопроса.

Потом она подошла ко мне, встала на колени, взяла меня за плечи. Ее пальцы впились в мышцы почти так же сильно, как когда-то мои в рукоять ножа буквально полтора часа назад.

- Дыши. – приказала она. - Глубоко. И говори все. С самого начала. Пропустишь деталь - мы оба трупы. – я поднял на нее глаза. В ее взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Только холодная, отточенная решимость. И в этот момент я понял страшную правду: я приехал сюда не за помощью. Я кивнул, глотая воздух. Мозг, отравленный адреналином и паникой, ухватился за эту соломинку - за возможность хоть что-то контролировать.

- Гопота... – выдохнул я, стараясь, чтобы голос дрожал правдоподобно. - В подъезде, пока я искал Оксану... Пристали, от денег просили до ствола. Я полез на рожон, не было времени на их игры. Подрался. Одному, кажется, нос разбил, другой меня по корпусу пытался молотить. Убежали. – я говорил отрывисто, вставляя ненужные детали, чтобы звучало правдивее. Лена слушала, не перебивая, ее взгляд был тяжелым и проницательным. Казалось, она видит каждую трещину в этой хлипкой истории. Когда я замолчал, она медленно покачала головой.

- Сними всё. До трусов. – приказ был дан без тени смущения. Чистая оперативная необходимость.

Я, не глядя на нее, расстегнул окровавленную рубашку, снял ботинки, штаны. Стоял посреди ее прихожей, чувствуя себя голым и абсолютно беззащитным не физически, а морально. Воздух холодил кожу. Лена собрала вещи в охапку, ее движения были резкими, точными.

- Душ. Горячий. Отмойся. И осмотри себя - синяки, ссадины. Если есть, запомни, где. Подгоняй историю под них. – она повернулась и ушла в ванную.

Я услышал шум стиральной машины, хлопок дверцы. Она стирала улики. Стирала меня. Я зашел в душ. Вода была почти обжигающей, но я все равно не мог согреться. Я тер кожу мочалкой до красноты, пытаясь смыть невидимую пленку, что прилипла ко мне в той квартире. Запах крови, ее духов, кофе - все смешалось в один ядовитый коктейль.

Я смотрел на стекающую воду, ожидая увидеть розоватые разводы, но их не было. Только чистая вода. Вытеревшись, я осмотрел себя в зеркале. На костяшках правой руки - содранная кожа и темный кровоподтек. От его ребер. На предплечье - красная полоса, вероятно, от ее ногтей, когда она пыталась разнять. Я тыкал в синяки, переводя душевную боль в физическую, вбивая в память новую, ложную версию событий: драка в подъезде, гопники, нож.

Из гостиной доносился ровный гул стиральной машины. Лена делала свою часть работы. А мне предстояло сделать свою - прожить эту ложь, поверить в нее самому. Но в глазах, смотревших на меня из зеркала, я видел только пустоту и отражение ножа, входящего в горло. И понимал, что никакой водой это не смоешь. Струящаяся вода на секунду заглушила внутренний ад, но стоило выключить ее, тишина вновь стала оглушительной.

Я стоял, обмотавшись чужим полотенцем, и дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Гул стиральной машины доносился из ванной - Лена уничтожала улики. Но эта бытовая обыденность лишь подчеркивала чудовищность происходящего. Мне нужно было видеть человека. Слышать голос. Любой ценой вырваться из камеры собственных мыслей.

Я вышел из ванной, на мокрых ступнях прошел по короткому коридору и заглянул в приоткрытую дверь спальни. Лена стояла спиной ко мне, у комода. Она скинула растянутую футболку и была только в простых темных трусах и лифом. Ее спина была напряжена, лопатки острыми. Она натягивала свежую майку, и на секунду я увидел тонкую полоску загорелой кожи между поясом белья и тканью, изящную линию позвоночника, уходящую в тень.

Она услышала мое дыхание или почувствовала взгляд и резко обернулась, не успев опустить майку. Ее глаза, широко раскрытые, встретились с моими. В них не было стыда или смущения. Только все та же стальная собранность, но теперь, без слоя домашней одежды, она казалась хрупкой и оттого еще более решительной.

- Что? Осмотрелся? – ее голос был резким, как щелчок. Я молча кивнул, не в силах отвести взгляд. В этой обнаженности, в этой бытовой сцене на фоне кошмара было что-то невыносимо личное и жуткое.

Она не была для меня женщиной в этот момент. Она была сообщницей. Ее тело, ее спальня, ее белье - все это стало частью ритуала очищения, частью моего железобетонного алиби.

- На руке ссадина. – сипло сказал я, показывая на костяшки. -И синяк на ребрах.

Она кивнула, наконец натянув майку. Ткань скрыла кожу, вернув ей хоть какую-то дистанцию.

- Хорошо. Запомни. Дрался в тесноте, в подъезде. Толкались, били кулаками, могли и пнуть. История сойдет. – она подошла к шкафу, достала сложенные спортивные штаны и простую футболку. -На, оденься. Твои вещи сушиться будут. Потом поговорим. – она протянула одежду, и ее пальцы на секунду коснулись моих. Холодные.

Я взял сверток и вышел обратно в коридор, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мы были связаны теперь не только службой и дружбой. Мы были связаны кровью, которую она сейчас стирала в своей машине, и этим мимолетным, лишенным всякой чувственности видом ее обнаженной спины - зрелищем, которое врезалось в память куда глубже, чем должно было. Она стояла у раковины, заваривая чай.

Спина была по-прежнему напряжена, будто под майкой скрывалась пружина. Я смотрел на нее, на эту знакомую и вдруг ставшую чужой фигуру в центре ее же кухни, и ощущал ледяную пустоту внутри. Полотенце на бедрах казалось последней границей между мной и пропастью. Мне нужно было ощутить что-то живое, настоящее, не тронутое тем адом. Не подумав, на автомате, движимый слепым инстинктом выживания, я подошел сзади и обнял ее.

Она вздрогнула всем телом, но не вырвалась. Руки ее замерли над чашками. Я прижался лицом к ее шее, к волосам, пахнущим тем же шампунем, что и всегда, и губами нашел мягкую кожу у нее за ухом. Это не было желанием. Это была попытка зацепиться за прошлую жизнь, за друга, за нормальность. Поцелуй был горячим на ее холодной коже. Она не двигалась. Не отвечала. Просто стояла, затаив дыхание.

- Лен... – прошептал я, и голос мой сорвался. И тогда она медленно, очень медленно разжала мои руки и отстранилась. Повернулась ко мне. Ее лицо было не сердитым, а усталым до смерти. В глазах - не гнев, а тяжелое, безжалостное понимание.

- Сережа. – ее голос был тихим и четким, как удар скальпеля. - Не надо. Ты не хочешь меня. Ты хочешь забыться. И я не таблетка. – она посмотрела на мои руки, все еще замершие в воздухе, потом прямо в глаза. - Ты сейчас на крючке. Я - твой тыл. Не превращай это во что-то еще. Одевайся. Чай будет готов через минуту. – она снова повернулась к чайнику, отрезав меня спиной. Ее прямоту ранила больнее, чем крик. Она была права. На сто процентов права.

Этот жест был отчаянием, а не нежностью. И она, будучи таким же оперативником, просекла это мгновенно. Она выстраивала стену - профессиональную, четкую, за которую нельзя было переступать. Наше искреннее дружество треснуло под тяжестью того, что я натворил, и теперь ей приходилось быть не другом, а единственным шансом на спасение. Играть по жестким правилам, которые мы оба знали слишком хорошо. Ее слова прозвучали как приговор. Точный, без эмоциональный и окончательный.

Но адреналин все еще выжигал во мне все разумное, оставляя лишь голую, уязвимую злость. Боль от ее отказа была острее, чем осознание убийства. И вместо того чтобы отступить, я, словно загнанный зверь, перешел в контратаку.

- Понятно. – я хрипло рассмеялся, и звук вышел уродливым, ядовитым. - Значит, дело не в обстоятельствах. Просто я тебе противен. Так, что ли? Теперь я грязный, и руки у меня в крови, и прикасаться ко мне омерзительно? – я сделал шаг вперед, заставляя ее отступить к столешнице. Полотенце на бедрах грозило соскользнуть, но мне было плевать.

Я видел, как сжались ее губы, как сузились глаза. Но это была не обида, а все то же холодное оценивание. Как на допросе.

- Сережа, не упрощай. – ее голос оставался стальным. - Это не про «хочу» или «не хочу». Это про то, что ты пытаешься использовать меня как наркотик. Чтобы притупить боль. А я на это не куплюсь. Ни как друг, ни как коллега. – констатировала девушка.

- А как кто тогда? – я вложил в вопрос всю свою горечь. - Как тюремный надзиратель? Держишь меня здесь, пока не решат, что делать? Может, уже звонила куда надо? – она не моргнув глазом выдержала мой взгляд, смотря прямо в глаза.

- Если бы я хотела тебя сдать, ты был бы уже в машине с наручниками. А не стоял бы тут в полотенце и не устраивал истерик. Я пытаюсь сохранить тебе жизнь, дурак. Но для этого тебе нужно прекратить нести чушь и начать думать головой, а не тем, что ниже пояса. Одевайся. Чай остывает. – она резко двинулась мимо меня, к столу, демонстративно разливая чай по кружкам. Ее спина снова была ко мне повернута - вызов и доверие одновременно.

В ее словах не было ни капли лжи. Только жестокая, спасительная правда. И я наконец понял разницу между нами: она контролировала ситуацию, а я - нет. И пока это так, ее воля была законом. Я фыркнул - короткий, злой, бессильный звук. Все ее слова были правдой, и от этого я ненавидел ее еще сильнее. Ненавидел за ее трезвость, за ее холодную спасительную логику, пока во мне бушевал хаос. Еще один шаг - и я оказался так близко, что чувствовал исходящее от нее тепло. Она не отстранилась. Просто смотрела на меня, и в ее глазах читалось усталое ожидание, будто она знала, что так и будет. Я наклонился и грубо прижался губами к ее губам. Это не было нежностью. Это был вызов, попытка сломать ее ледяную броню, заставить ее почувствовать хоть что-то - отвращение, гнев, что угодно.

Сначала она не отвечала. Ее губы были плотно сжаты, тело - каменным. Я уже готов был отступить, охваченный новым витком стыда, но вдруг почувствовал едва заметный сдвиг. Ее плечи дрогнули. Не ответный порыв, а слом. Слом той самой железной воли. Ее губы разомкнулись под моим напором, и она коротко, почти неохотно ответила на поцелуй. Это была не страсть, а капитуляция. Капитуляция перед абсурдом, перед ужасом, перед необходимостью хоть на секунду забыться вместе с ним.

Этого слабого ответа было достаточно. Вспышка ярости сменилась чем-то другим - темным, властным инстинктом. Я схватил ее за бедра и, не разрывая поцелуя, поднял и усадил на холодную столешницу кухни. Чашки с чаем звякнули, и горячая жидкость пролилась на стол. Она ахнула от неожиданности, ее руки инстинктивно ухватились за мои плечи, не то чтобы оттолкнуть, а, чтобы удержать равновесие. Мы замерли так, тяжело дыша. Ее ноги свисали со столешницы, почти касаясь моих голых ног.

Ее лицо было раскрасневшимся, а в глазах, наконец, плескалась не трезвая мысль, а та же животная растерянность, что и у меня. Я стоял между ее колен, все еще в полотенце, чувствуя, как границы между местью, отчаянием и влечением окончательно стерлись. В этой крошечной кухне пахло чаем, лавандой и грехом, и мы были всего лишь двумя людьми на краю пропасти, цеплявшимися друг за друга в свободном падении. Мое дыхание было горячим и неровным. Отступив от ее губ, я прижался лицом к ее шее, чувствуя под губами бешеный пульс. Он стучал в такт моему. Я скользнул губами ниже, к ключицам, остро выступающим под тонкой кожей. Рука сама потянулась к краю ее майки, грубо забираясь под ткань, нащупывая изгиб груди, напряженный и горячий. Кожа была удивительно мягкой, и это несоответствие между ее стальной волей и этой хрупкой нежностью сводило с ума. Она застонала, но это был стон протеста. Ее ладони уперлись в мою грудь, пытаясь отодвинуть.

- Сережа... подожди... – ее голос сорвался, в нем впервые появилась слабина, паника. - Оксана... твоя жена… – это имя прозвучало как удар хлыста. Оксана. Ее лицо, искаженное ужасом. Ахнула и осела на пол. Алый след от моего удара на ее щеке.

Но вместо того чтобы очнуться, я лишь сильнее впился губами в ее шею, оставляя красный след. Я отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи.

- Потом... – прохрипел я, захлебываясь ее запахом, пытаясь им заткнуть все дыры в своей душе. - Всё потом... Сейчас... просто молчи. – я снова поймал ее губы, чтобы заглушить любые другие слова, любой намек на реальность. Мне было плевать на Оксану, на мужа, на того мертвеца в луже крови.